Жизнь, смерть, любовь и немая сцена

Теофем отшатнулся, словно это Ромалия была прокаженной, и быстрым движением убрал руки за спину.

Ромалия растерялась. Ее взгляд упал на веревку с колокольчиком, свисающую с шеи Теофема. Ее охватил гнев.

– Да сними же ты свой проклятый бубенец!..

Она подняла руку, чтобы сорвать ненавистный знак, – но Теофем резко оттолкнул ее.

– Уходи.

– Что?..

– Уходи… Уходи отсюда! Уходи!..

Ромалия не поверила своим ушам. Это кричал Теофем, всегда такой тихий, зажатый, боязливый – и кричал на нее.

На этот раз пересилила его воля. У Ромалии ее хватило только на то, чтобы сдержать слезы. Она была оскорблена, ошарашена, сбита с толку – и совершенно не понимала, чем вызвала в Теофеме такую злость.

Отойдя на несколько шагов от ручья, Ромалия оглянулась. Теофема там уже не было. На рыжей траве белели только платок и полоски тряпок.

– Что с тобой, Ромалия? – встревожилась мать. Дочь была так расстроена, что не пыталась это скрыть. – Тебя кто-то обидел?

– Угу, – выдавила Ромалия и уткнулась матери в плечо, ничего не отвечая: мешал комок в горле.

Мать попыталась ненавязчиво успокоить ее и больше вопросов не задавала – видела, что дочери не до того. Да Ромалия и сама не хотела беспокоить мать рассказами о том, как близко сошлась с одним из прокаженных – ну, или кого считают прокаженным, какая разница. К тому же мать непременно приняла бы сторону дочери – не в ее характере было защищать того, кто довел Ромалию до слез. А от нападок на Теофема ей стало бы еще больнее. Она и сама не знала почему.

Немного успокоившись, она решила поговорить с отцом – не откладывая, этим же вечером. Он судья, он мудрый человек, через него столько людей проходит – уж он-то в них разбирается и сможет дать совет.

Улучив минуту после ужина, Ромалия попросила отца зайти в ее комнату. Там она все честно и подробно рассказала ему о встречах с Теофемом, о самом юноше и об их сегодняшней ссоре.

– Не понимаю, что я такого сказала… Чем я его обидела, пап?

– Ничем, Ромалия, не кори себя. Просто ты по своему сердцу поступала – а он по своему. А сердца у вас разные.

Ромалия, еще больше погрустнев, покачала головой.

– Нет, папа… Теофем не такой плохой, как ты думаешь. Ты же сам мне всегда говорил: желаешь узнать человека – посмотри ему в глаза. А у Теофема они добрые. Даже когда слова его злые.

– А я разве назвал его плохим человеком? – приподнял бровь отец. – Но вспомни: быть может, в его глазах было что-то еще, кроме доброты?

Ромалия прищурилась, вспоминая.

– Да, было.

– Что же?

– Страх.

Море страха, хотела добавить она, но почему-то не стала. Только обхватила руками колени и вздохнула:

– Знаю, ты меня будешь бранить за неосторожность… Но он не прокаженный, папа. Это любой подтвердит.

– Верно. Не прокаженный. Но он сам захотел им стать.

Ромалия встрепенулась. Что-то подобное она слышала раньше, от лекаря…

– То есть как?!.

– Страх, Ромалия. Ты не ошиблась. Теофем боится людей… да и себя среди людей. И колокольчик прокаженного – вернейший способ от них защититься. Пусть тебя опасаются те, кого опасаешься ты.

Слова отца звучали правдиво, но до конца Ромалия не соглашалась.

– Будь оно так, он бы сбежал в свою пещеру в первый же день, когда я заявилась. А он приходил каждый раз и разговаривал со мной – вот как я с тобой сейчас…

Отец усмехнулся.

– Да, – пока вы были по разные стороны ручья. А стоило тебе перешагнуть…

– Выходит, я виновата в том, что подошла … слишком близко?

– Так близко, что увидела в нем не отверженного, не выселенного, а такого же человека, как ты сама. Так близко, что поставила Теофема к жизни лицом… и наступила на хвост всем его страхам – и которые он испытывал, и которые внушал. Ты и колокольчика, его главного оружия не побоялась… – Отец чуть помолчал, раздумывая. – Да, ты хотела помочь Теофему. И это хорошо, Ромалия, это благородно – даже твоя неосторожность. Но чтобы выйти из пещеры, Теофем должен сам этого захотеть. Ни ты, ни кто другой его оттуда не выведет.

– Да неужели ему там лучше? Одному, впроголодь, в темноте да в тесноте? Только не говори, что все счастливы по-своему. Не верю я, будто кому-то в дождь сухо бывает.

– Знаешь, Ромалия, есть на свете люди, которых и счастье страшит, и чья-то любовь пугает… Похоже, Теофем из таких. Это вот мы с тобой рассуждаем – «где я буду счастливее». А у него другой подход – «где мне не будет хуже».