Жизнь, смерть, любовь и немая сцена

Татьяна Воронова

Жизнь, смерть, любовь и немая сцена

Татьяна Воронова

Жизнь, смерть, любовь и немая сцена

рассказы и пьесы

Нас двое

Позволь представиться…

Впрочем, лучше я не буду этого делать. Не потому, что так невежлив, чтобы заставлять тебя тратить время на общение с незнакомцем… но если бы с тобой случилось то же, что и со мной, – ты бы сам себе этого не позволил.

Да и кто из нас станет твоим знакомым? Нас двое, меня двое; но с одним ты просто не захочешь разговаривать – он любому, даже себе гадок, – а второй почти умер во мне: еще немного, и его совсем не станет. Самое страшное – задавленный своей новой, отвратительной сущностью, я все же иногда вспоминаю, что был когда-то иным…

Лютость, лютость моя, чадящая перегаром старости и поедающая меня моим же собственным ядом! Я весь зарос шерстью, грубой, коричневой шерстью, – но она уже начинает выпадать, обнажая задубелую шершавую кожу, покрытую желтоватой чешуей, как коростой. Мне холодно; я прикрыл бы себя перепончатыми крыльями в бородавках, они широки – но уже не осталось сил поднять их. Скоро – о-о, унижение! – их насквозь изгрызут мыши и примутся потом за мой длинный голый хвост, совсем не признав в нем почти такой же, как и у них самих! Только, пожалуй, побольше… Клыки, торчащие их пасти, почернели и гниют, боль сверлит (почему-то всегда по ночам) почти без перерыва. Иной раз я от нее готов землю насквозь пробуравить – а вместо этого только лежу и царапаю… да какое там царапаю, просто провожу по земле когтями время от времени: они ведь тоже слабеют…

Ты не хочешь смотреть на меня? Страшно, да? Мерзко? Понимаю… А ведь было время, когда я ничем от тебя не отличался. Больше того – ты бы мне мог позавидовать.

Да и кто бы не захотел быть похожим на меня, хотя бы немного, – когда не знали надежнее и искуснее меня воина во всем Можжевеловом Краю? Так, кажется, назывались наши места… Болотистый северный край, боками выходящий к морю. У самой его кромки – огромным серыми бородавками в воду впиваются скалы – у одной из них я сейчас залег…

Я был когда-то человеком. Как и все, имел жену… Красивую, подумаешь ты? Да пожалуй, редкой красавицей она не была; вот только глаза у жены были точно особенные: чистые, черные, ясные, как вода в колодце, когда посмотришь туда ночью… и дна им не видно.

Отца я лишился в ранней молодости, когда только-только научился сносно владеть оружием; но мать жила со мной все время. Здоровье я унаследовал от нее, а ростом и статью – пошел в отца. Мать часто говорила мне об этом, а жена – я взял ее совсем молодой – придумала себе такую забаву: заставляла меня, когда мы сидели вечером дома, поворачиваться к свету и говорила при этом, будто ободок зрачка у меня чуть-чуть серебрится. Не знаю, правдой ли это было – так утверждала моя жена, а женщинам, особенно влюбленным, трудно в чем-либо верить.

К тому же теперь мои глаза уж точно не будут серебриться… Светлое, серое, зеленое – все осталось вокруг меня: небо, скалы, море, гладкая галька, рыба, промелькнувшая в воде… Все, – но только не мои глаза! Они жадно раскрываются тому, что видят: светлое, серое, зеленое плещется и блестит перед ними, дрожит и движется, и тихо течет одно в другое, словно заполняя до самых век мои глаза… но они по-прежнему остаются тускло-черными, будто провалы двух прогоревших угольных ям…

Я был когда-то человеком. Без меня не обходился ни военный поход, ни праздник. Даже мои соперники – было видно по их лицам, что и они испытывали тайную гордость за меня, когда я побеждал на состязаниях… И хотя обо мне не сочиняли песен – поэтов у нас было мало, – а каждая вторая женщина не мечтала обо мне день и ночь, – все в Можжевеловом Краю знали: если нагрянет опасность, – им бояться нечего. Знал и я.

Это меня и погубило.

Прошло два года с тех пор, как я женился, – когда в Краю Можжевельников случилась беда. У северо-западной оконечности – как раз там, где я сейчас обитаю – завелось чудовище.

Никто не знал, откуда оно появилось и каким путем – воздухом или морем. Никто не знал, как оно в действительности звалось. Но два слова – «мохнатый дракон» – поползли по селениям, и любой от этих слов приходил в ужас, даже если сам стоил дюжины умелых воинов. Люди начали пропадать один за другим. За короткое время наши края охватило страшное, душащее смятение: только об одном все могли – и все боялись говорить.

Над Краем Можжевельников, как облако болотных паров, стоял зловещий шепот. Какие-то слухи доходили и до нас. Это был явно не обычный дракон – к ним-то мы привыкли: они тут все время туда-сюда носятся, и у большинства пока ума хватает, чтобы не полыхать огнем везде, где только в голову взбредет. Любой малыш из наших мест, если увидит дракона, испугается его не больше обыкновенной вороны. Вообще существа они умные и по-своему дружелюбные; а уж о драконах-людоедах никогда в наших краях и не слышали.

Тем более все были напуганы, когда появился он. Хотя ни один из моих земляков не мог в точности описать это чудище: тот, кто пока оставался цел, меньше всего хотел с ним повстречаться; ну а те, кто видели его вблизи, – понятное дело, мало что уже могли рассказать. Поговаривали, однако, что с виду этот пришелец был похож на крысу невиданных размеров, но тело у него было вытянуто, как у настоящего дракона, а по бокам гремели широкие жесткие крылья – словно предупреждая о его появлении. Только спасения от него все равно не было.

Свою добычу мохнатый выслеживал мгновенно, молниеносно приближался к земле – опередить чудище не сумел бы никто – и захватывал человека, причем не лапами, а длинным узким хвостом, как петлей. Я слышал, что он у дракона гибкий и крепкий, точно кнут; наверняка многие задыхались в его тисках еще по дороге в драконье логово. А с теми, кто попадал туда живым, дракон вытворял… Тут я не знал, насколько этой молве вообще можно верить. Говорили, будто язык у новоявленного чудища длинный и узкий, как у медведя, а не раздвоенный драконий, – будто пойманные им умирают не то от его ядовитой слюны, не то от непереносимого ужаса, – ну а дракон и падалью не брезгует… Много чего говорили. Но лишь в одном сомнений не было: убивал он изощренно, – словно обладал разумом.

Откуда только брались такие слухи?.. Что в них было правдой, а что – выдумками досужих стариков? Неужели кому-то удалось уйти от дракона живым – или нашлись храбрецы, сумевшие его выследить и остаться незамеченными?.. И где оно обитало, это чудовище, – откуда оно появлялось и куда уносило обитателей Можжевелового Края?.. Я не побоялся бы пойти на косматого и в одиночку, – но как искать того, чего не знаешь? И не дожидаться же, пока жесткие крылья загремят над твоей крышей – под которой с тобой живут старая мать и жена на сносях.

Но… все-таки дождались. Сперва – один наш охотник ушел на промысел, да так и не вернулся. Потом где-то у излучины лесной реки обнаружили его сапог – видно, с ноги свалился, когда… А спустя пару недель в нашем селении появился незнакомец – явно беглец: кожа на руках и ногах содрана, ссадины на лице, одежда – в лоскуты, а в глазах… Их невозможно описать, эти глаза. Только они о пережитом ужасе и могли рассказать – их хозяин говорить как будто разучился.

И тогда я решился. Надо было отыскать чудовище и прикончить его, – пока оно не опустошило весь Можжевеловый Край. Я вызвался сам. Других смельчаков не нашлось. Тот беглец пришел по дороге, ведущей на север. Значит, надо было идти туда.

В день, когда я собрался в путь, проводить меня высыпало чуть ли не все селение. Мальчишки возбужденно шушукались, откровенно глазея на мой меч, висящий на новой перевязи, – старики качали головами и опускали глаза.

Вдруг из толпы показалась старуха – такая древняя, что, наверное, уже лет десять дальше своего порога не выползала. Я ее раньше и не видел ни разу. Но она приближалась именно ко мне, не говоря при этом ни слова, – и я невольно остановился в ожидании.

– На чудище вышел? – спросила она сразу и напрямую. Я даже не успел поздороваться – но ей, похоже, и не были нужны мои приветствия.

– Да, матушка. Только где его искать – кто бы мне сказал…

– Старик знает, – ответила бабка. – Прямо только иди, не поворачивай никуда, и ближе к морю держись. Там его и увидишь.

– Какой старик?.. – растерялся я.

– Что меж лесом и морем живет. – Старуха повернулась ко мне спиной и заковыляла обратно: похоже, она решила, что сказала мне все.

– Ищи старика, – отозвался кто-то из толпы. Я не видел сказавшего: может, это в моей голове прозвучало, а показалось – будто со стороны.

… Я тронулся в путь. Три дня я шел, никого по дороге не встретив: даже птица не пролетала над головой, даже ящерка не мелькала у меня под ногами. Кто распугал их – уж не мохнатый ли? Время от времени я беспокойно вглядывался в небо, – но и оно оставалось пустым, чистым и бестревожным.

На третий день пути я увидел его. Того, о ком говорила старуха из нашего селения. Он сидел на большом камне, покрытом рыжевато-бурыми пятнами мха; сидел спиной к лесной чаще и лицом – к морю, прямо и неподвижно, словно видел другой его берег и высматривал что-то на нем.

Я сразу понял, что это тот самый старик. По виду он ничем не отличался от обычного рыболова, да и одет был так же. Но, приблизившись, я заметил, что его густая седина то вдруг голубоватой покажется, то зеленоватой – а потом вновь серо-белая, как слежавшийся снег. Будто и не видел ты ничего.

Я подошел к нему и остановился. Старик обернулся. Он ничего не спросил и даже не удивился, будто и раньше меня встречал.

– На мохнатого дракона идешь, – сказал старец. – По доброй воле идешь. Только дороги не знаешь.

Я хотел было ответить, но понял, что тут не я должен расспрашивать: старик и без меня всё нужное скажет.

– Дракон скоро сам умрет. Потому среди людей и появился.

– Откуда?.. – я даже опешил.

Старик не ответил. И снова перевел взгляд на море.

– Пускай умрет – мало ли когда он умрет! Что же нам теперь, сидеть и ждать, пока он всех людей в нашем краю перегубит?

Старик снова посмотрел на меня.

– Хочешь уничтожить дракона?

– Да, хочу!

– Или хочешь людей от него спасти?

– Да разве это не одно, отец?..

Мне показалось, будто старик усмехнулся.

– Вижу я, нет в тебе страха.

– Не приучен бояться. Или я не воин из Края Можжевельников?

– Значит, этим дракон тебя не убьет…

Я ничего не понимал из его слов. Выходит, попавшиеся в лапы мохнатого – как-то по-другому умирали?

А старец продолжал:

– Ступай дальше, вдоль берега моря, пока серые скалы перед собой не увидишь. Дойдешь – самую большую среди них высматривай. Возле нее дракона ищи.

– А когда найду – как убить-то его? Куда метить?

– В прибрежных валунах притаись – оттуда за ним следи. И запомни: спящий дракон для тебя не грозен. Это ты для него опасен будешь – если сзади подойдешь.

– Сзади?.. Отец, но я воитель, а не разбойник. Я на любого противника всегда шел в открытую…

– Идти-то можно – да не всякого противника в открытую победишь. Пришел смельчаком – не стань дураком. Не твоим мечом драконью шею перерубить. Дракон только хвостом до своей добычи дотянуться и может. Сзади к спящему чудовищу подойди – и хвост отсеки: там, где серое кольцо поперек него проходит – туда целься.

– Так проснется же мохнатый! И от боли – еще сильней разъярится!

– Разве ящерица ярится, если свой хвост у тебя в руках оставит?

Слова старика немного меня успокоили.

– Ну а потом?

– Потом?.. В камнях спрячься – и уходи незамеченным. Твое дело исполнено. Дракону умирать, не тебе.

– А если он снова прилетит? Как же тогда мои сородичи мне поверят? Позору не оберешься – не только хвастуном, но и трусом ославят…

– Тебе так дорога твоя слава?

Я не знал, как лучше ответить – вернее, боялся ответить и… сказать правду: что своей славой, как ни крути, все-таки дорожу.

– Тогда вот что еще выслушай. Даже если дракон прямо на твоих глазах умрет, – ничего драконьего себе не забирай. Ни чешуйки с его лап, ни волоска из его шерсти. И главное – в глаза дракону не смотри.

– А что в них? – не сумел я унять свое нетерпение. – Они так ужасны? Или заглянувший в них – тут же окаменеет?

– Может, и окаменеет. Да только от страха, – коли отыщется в тебе страх. А не отыщется…

– Чего ж тогда бояться, раз не отыщется?

– Испытывать тебя дракон будет. Не увидит боязни, – другое искать начнет.

– Что, отец?

– Своё.

Признаться, я опять ничего не понял.

– Ну а если не найдет?

Старик отвел взгляд.

– А вот этого – никто тебе не скажет. Но в глаза – не смотри. Двери беде откроешь.

– Хорошо, отец! Не уразумею – так хоть запомню! Прощай!

– Постой! – окликнул меня старик, едва я и на пять шагов не успел отойти. Я оглянулся.

– Жены своей… не касайся. Когда вернешься.

Тут уже настал черед усмехнуться мне.

– Да долго еще не придется.

– И потом воздержись. Чтобы чернота драконова сыну твоему не досталась…

Я удивился: неужели старик и это знает – кого моя жена вынашивает? И что за странные разговоры он завел мне вдогонку? Но рассуждать уже было некогда: солнце двигалось к западному краю неба, а я еще не нашел, где мне провести эту ночь.

… Седьмой день моего пути был в зените, когда я увидел перед собой острые серые пики, поднимающиеся над морем. Вот они, скалы, о которых сказал мне старик! По пути к ним – валуны громоздятся, один больше другого, да так, что и самого моря не видать. Такие громады – тебя надежней любой крепости от врага укроют… да только не валяются ли среди них человечьи кости?..

Одна скала из серой гряды стояла чуть в стороне от берега и будто бы на целую голову возвышалась над остальными. Я двинулся к ней.

У подножия скалы – казалось, еще одна гора лежала, поросшая бурым лесом. По крайней мере, так издалека могло почудиться. Но чем ближе я подходил, тем явственнее видел, что не лес это, а жесткая шерсть, почти черная, всклокоченная ветром; из-под шерсти высовывалась громадная чешуйчатая лапа, каждый палец которой заканчивался тусклым когтем. Бока мохнатой горы с тяжким шумом вздымались и опускались, и от этого дыхания расходилось вокруг – нет, не зловоние… но какой-то тяжелый, тревожный запах. Любой, кто почуял его, тотчас бы сказал: так пахнет старость.

Выходит, дракону действительно недолго жить осталось?..

А если они долгожители, эти драконы? Кто знает, сколько последняя четверть жизни у них длится! И может, загубленными человечьими жизнями – чудовище свою продлевает?.. Нет уж – слишком долго терпел Край Можжевельников, слишком долго шел сюда я сам, – чтобы дать мохнатому дракону умереть просто так, словно лесному ежу.

Я осторожно подошел еще ближе. Нападать нужно сзади – так говорил Старец-возле-моря… Дракон лежал неподвижно – его головы я не видел и даже сразу не понял, откуда надо подходить. Но потом разглядел его крылья – те самые гремучие крылья, которые наводили на всех такой ужас. Их черные пласты протянулись вдоль исполинского шерстистого туловища – куда-то вперед: похоже, дракон прикрывал ими голову. Мне неслыханно повезло: заявиться к дракону и – застать его спящим.

Но опять же – никто не знает, сколько продлится его сон!

Значит, нельзя терять ни минуты.

От туловища-горы тянулось что-то вроде длиннющего ремня из сероватой кожи. Я пригляделся: так это же хвост дракона, которым он оплетает свою добычу, как бичом! Даже представить жутко, если он вдруг вздумает им пошевелить – пусть даже во сне… Где же его уязвимое место – то самое серое кольцо? Для такой плотной чешуи мой меч – не страшнее иголки…

Знак, о котором толковал мне старик, я приметил не сразу: кольцо на драконьем хвосте расположилось почти у самого его основания. Я размахнулся что есть силы, ударил мечом по этому месту, и – о чудо! – чешуйчатый хлыст отделился от драконьего тела – будто лохматое чудище и впрямь было обыкновенной ящерицей, которая оставила свой хвост в руке у поймавшего ее мальчишки!

Пока я стоял и дивился, мохнатая гора зашевелилась. Обрубок хвоста-хлыста как-то странно дернулся, словно дракон проверял, на месте ли он, и хотел ударить им по земле. Черные крылья задвигались, наполняя воздух невыносимым шуршанием…

Я отбежал к ближайшему валуну и укрылся за ним, исподволь наблюдая, что же будет происходить дальше. Но… ничего не происходило: дракон снова замер, прикрыл голову крыльями и – продолжал дремать.

Тут меня охватила нечеловеческая ярость. Это что же – я теперь должен тихонько уйти восвояси, а косматое чудовище – будет спокойно спать до тех пор, пока не придет к нему такая же спокойная смерть?

И оно даже не узнает, не увидит, кто его победитель?

Ладно, дракон не узнает – но пусть узнают другие! Чтобы воин из Края Можжевельников – вернулся домой без трофея?.. Чтобы на моем поясе – не красовалась бурая драконья шерсть?..

Да не бывать тому!

Слова старика – точно ветром выдуло из моей памяти – вместе с остатками страха. Я подбежал к спящему чудищу сбоку – ухватил рукой толстый пучок жесткого, как у медведя, меха – и одним махом отсек его. А потом еще раз, – и еще. Вскоре я был опоясан этими бурыми клочьями, – словно оброс ими не хуже самого дракона…

И тут снова раздался звук, который я сперва не узнал, хотя уже слышал сегодня – мне показалось, что где-то над морем началась гроза. Но это дракон наконец-то проснулся – и снова расправлял свои жесткие крылья.

Он поднял их, эти черные перепончатые паруса, – и, пока опускал на землю, меня от этого взмаха как ветром отбросило в сторону. Я едва успел подняться и хоть что-то подумать, – как дракон выгнул шею, будто подкову, – и наставил свою морду прямо на меня.

Голова у дракона оказалась намного меньше, чем можно было ожидать от такой громадины. В глаза мне бросились широкие коричневые ноздри, два острых выступа на голове, похожие на небольшие рога, и полукруглые клыки, выпирающие из пасти. Но обо всем этом я в ту же минуту забыл: на меня уставились, меня поглотили – огромные черные драконьи глаза.

Он не разевал пасть – он даже не пошевелил ни одной из своих чудовищных лап. Каким-то неведомым прежде чутьем я понял, что он вовсе не намерен сожрать меня прямиком на месте. Более того – если бы я об этом начал думать, то точно бы оказался в его брюхе.

Но дракону нужно было не это. Он всего лишь смотрел на меня – прямо в глаза, не мигая – вернее, нет: не просто смотрел. Он как будто что-то во мне выискивал, проникая взглядом в ту незримую клеть, которую называют душой, и нагло, по-хозяйски в ней шарил. Я влип в его взгляд, как в черную густую смолу; даже если бы я всей этой самой душой захотел, – то не смог бы отвести своих глаз от драконьих.

Дракон не просто смотрел – он со мной разговаривал.

Не из слов, не из звуков состоял этот разговор. Но – странное дело – на память мне пришли все военные походы, бывшие прежде, все павшие в этих походах от моего меча… вспомнились состязания и поверженные мной соперники… вспомнилась и та ярость, которая клокотала во мне при встрече с ним самим – моим молчаливым собеседником... и моим безжалостным судьей.

В ту минуту я не был воином из Края Можжевельников. Тусклыми когтями на гигантских лапах – я раздирал звериные туши; это я захватывал длинным гибким хвостом подвернувшихся мне путников; мои клыки не оставляли им никакой надежды, – мои крылья гремели в воздухе, заставляя обреченно замирать каждое сердце…

Нет, не противника высматривал во мне дракон, – а соратника.

Нас было двое – там, у серой скалы, до которой едва доносилось дыхание моря. Один был драконом, – другой по виду человеком. Но у каждого из нас – драконье сердце гнало кровь по жилам. И душа у нас была одинаковая – драконья.

Не знаю, сколько времени продолжался этот странный поединок. Но наконец черные провалы неподвижных глаз на миг прикрылись веками, и дракон шумно, с усилием выдохнул – меня обдало тяжелой, тревожной струей, вырвавшейся из его ноздрей. Затем он медленно от меня отвернулся, будто узнал всё нужное и теперь потерял ко мне интерес, – одновременно взмахнул крыльями и оттолкнулся от земли лапами (при этом мне снова едва удалось удержаться на ногах) – и улетел в сторону другого берега моря – откуда, наверное, и прибыл в наши края.

Должно быть, и умереть ему – тоже положено было там.

…Больше о мохнатом драконе в Можжевеловом Краю не слышали. Вскоре о нем и разговаривать перестали – чего обсуждать и вспоминать того, кого нет?

О Старце-возле-моря – тоже никто не припоминал.

Я и надеялся, и боялся встретить его на обратном пути, – но опутанный мхами камень был пуст. Только он и напомнил мне о том наставлении старика, которое я еще не успел нарушить.

«Жены своей… не касайся. Когда вернешься».

Что ж, это выполнить было куда проще – когда ты возвращаешься домой после двухнедельного пешего хода и готов от усталости заснуть чуть ли не на крыльце, – а жена твоя в тягости, да еще переносит ее так, что того и гляди с душой расстанется. Она как-то сразу поняла – что я не тем вернулся, кем уходил… но ни о чем меня не расспрашивала, даже взгляда сурового ни разу не бросила. Только однажды вечером, когда мы сидели у огня, жена мне тихонько сказала:

– А зрачки у тебя уже не серебрятся…

Это было первой переменой, лишь ею одной замеченной, – но не единственной.

Следующим знаком стал день большой охоты, на которую я отправился со своими товарищами. В наших лесах крупного зверя завелось – прямо невиданно; наверное, почуяли, что дракона уже нет, – вот и повылезли… нам же на радость. Не припомню, чтоб когда-нибудь у нас было съедено и запасено столько лосиного мяса и кабаньего сала.

Ну а в тот день – добычи было столько, что мы принялись свежевать ее сразу же, как только вернулись в селение. Пока я орудовал ножом, кто-то из моих напарников заметил:

– Слушай, ты так эту шкуру дерешь, как будто у тебя когти выросли…

Я даже остановился и посмотрел на свои руки: неужто и правда? Но, ничего такого не увидев, расхохотался во все горло, – а следом за мной засмеялись и другие охотники. Должно быть, я торопился – вот и померещилось им в моих движениях что-то звериное… А может, – дело в жесткой бурой веревке из шерсти мохнатого дракона, которую я теперь носил прикрученной к поясу? Может, она сама по себе делала меня похожим на…

Вечером того же дня я дождался, пока мать и жена лягут спать, – и бросил эту веревку в огонь. Сам не знаю, что меня заставило, – но почему-то хотелось побыстрее отделаться от своего трофея.

Драконья шерсть стала в огне как будто еще темнее, – медленно занялась и еле слышно зашипела, сгорая. И опять мне почудился – или на самом деле послышался? – тяжелый, тревожный запах, похожий на дыхание дракона… Слабой была эта струйка и быстро рассеялась, так и не долетев до ноздрей спящих женщин, так и не войдя в их легкие – и в кровь моего первенца.

Но я, как и моя жена, – продолжал вынашивать в себе новое, незнакомое мне существо (или все-таки… знакомое?), которое с каждым днем всё явственнее о себе заявляло.

…Во время праздника летнего солнцеворота, совпавшего с очередной удачной ловлей, – когда повсюду горели костры и медленно поворачивались на вертелах кабаньи и оленьи туши, – я поймал себя на мысли, что и впрямь готов разорвать голыми руками самую крупную из них – и впиться в нее изо всей силы, не дожидаясь, пока та изжарится.

…Как-то вечером – в полутьме деревянной бани – я скинул с себя рубаху и… увидел на своей груди и руках островки жестких бурых волос. От роду со мной такого не было. Как будто и не северянин вовсе…

… Взглянув ненароком в ковш с водой, из которого хотел напиться, – я вдруг заметил, что мои ноздри стали шире, а глаза – больше и темнее… как будто и не мои они вовсе. Впрочем, мало ли что покажется в неверной поверхности воды… Я обхватил ковш обеими руками – и понял, что он вот-вот из них выскользнет. Мои ладони словно стали большими и неуклюжими, а пальцы – длинными и какими-то негнущимися…

Так вот что имел в виду старик, когда сказал мне: «Двери беде откроешь». Какие там двери – тут уже ворота настежь распахнуты, и ветер по двору гуляет!.. Выходит, скоро настанет тот день, когда…

Нет, – не настанет. А и настанет – меня не застанет! Если двери беде моей рукой открыты, – то, значит, из этих дверей должен уйти я сам.

В одну из ночей в конце лета, когда воздух уже холодел и властно напоминал о приближающейся осени, – я навсегда покинул свой дом и родное селение. Именно тогда под нашей крышей раздался первый крик моего сына.