Гарде и Каберне. Рассказы

Что-то пахло. Что-то пахло правильно. Откуда-то — слева, нет, впереди, нет, чуть левее и впереди — тянуло чем-то тёплым, мясным, сложным, с нотой чего-то копчёного, чего-то сливочного, чего-то такого, от чего хвост перестал быть метрономом и стал вертолётом.

Собака побежала — быстрее, чем раньше, — вниз по Авенида Паулиста, мимо палаток, мимо фонарей, мимо людей, которые улыбались ей вслед, потому что невозможно не улыбнуться, глядя на бегущего корги в очках.

MASP вырос перед ней — бетонный, красный, парящий над землёй на своих четырёх опорах. Под зданием уже собирались люди. Небольшая очередь — десять, может пятнадцать человек — тянулась от лестницы вдоль ограждения. Они стояли терпеливо, с билетами в руках, с бумажными стаканчиками кофе, с тем спокойным ожиданием, которое бывает у людей перед чем-то хорошим.

Собака пробежала мимо них.

Не остановилась, не замедлилась, не посмотрела. Мимо первого человека в очереди, мимо второго, мимо десятого — рыжая булочка с мелькающими лапами, вверх по лестнице, через три ступеньки, четыре, — очки подпрыгнули на носу, — ещё три ступеньки, — и стеклянные двери разъехались перед ней, впуская внутрь.

Вестибюль был пуст. Утренний свет лежал на белом полу длинными золотыми полосами. Пахло деревом, и чем-то цветочным, и — откуда-то из глубины, едва уловимо — мясом.

За стойкой стояла девушка — невысокая, с короткой стрижкой, с бейджем на форменной футболке. Она подняла голову от бумаг и улыбнулась.

Собака остановилась посреди вестибюля. Рыжая, мокрая от пота, с розовым языком набок. Очки — чёрная прямоугольная оправа — сидели на морде криво, сползши на самый кончик носа. Больше на ней ничего не было. Ни одежды, ни ошейника, ни бирки. Просто собака в очках, тяжело дышащая после бега, посреди пустого музея в восемь утра.

Она постояла на четырёх лапах — секунду, две. Отдышалась. Потом — спокойно, привычно, как человек, который встаёт с кресла, — поднялась на задние.

Поправила очки.

Летисия смотрела на неё из-за стойки — с той же улыбкой, с тем же теплом, с тем же совершенно искренним радушием, с которым она смотрела на всех, кто входил в эти двери.

— Bom dia! — сказала Летисия. — Вы на выставку?

Собака молча смотрела на неё. Очки блеснули в утреннем свете.

— Вы наш первый посетитель!

— Я экскурсовод, — сказал корги.

Тихо, ровно, без запинки — так, как произносят собственное имя. Не «я думаю, что я экскурсовод». Не «я, наверное, экскурсовод». Не «ну, я вообще-то...» Просто — я экскурсовод. Так же просто, как небо — голубое, как утро — раннее, как собака — собака.

Летисия не удивилась. Не переспросила. Не посмотрела на стоящую перед ней на задних лапах голую собаку в очках с тем выражением, с которым посмотрел бы любой нормальный человек. Она просто кивнула — легко, радостно, — как будто к ней каждое утро приходили устраиваться на работу корги.

— Чудесно, — сказала Летисия. — Мы вас ждали.

Корги протянул переднюю лапу. Коротко. Учтиво.

— Донна... — начал он.

— Летисия, — подсказала она услужливо и пожала лапу.

— Покажите мне залы, донна Летисия.

И они пошли — Летисия впереди, корги рядом, цокая когтями по белому полу. Невысокий ей по пояс. На задних лапах. В очках.

Они прошли мимо зала с надписью MODA — Летисия указала на дверь, что-то сказала о дизайне, о чёрном и белом, — и корги задержался у входа. На секунду. Может быть, на две. Заглянул внутрь. Потом пошёл дальше.

Когда они дошли до двери с надписью GARDE E CABERNET, на нём уже был жилет — классический, английский, из тёмно-серого твида с тонкой полоской. И бабочка — в мелкий горох, аккуратно завязанная. Летисия не заметила. Или не подала виду. Она говорила о расписании экскурсий, о том, что первая группа придёт в десять, и корги слушал, и кивал, и поправлял бабочку, как будто она была на нём всегда.

У входа в экспозицию стояли столы. Длинные, накрытые белыми скатертями, уставленные тарелками, бокалами, вазами с фруктами — праздничный фуршет, приготовленный к открытию. Маринованные оливки блестели в керамических мисках. Виноград — тёмный, крупный — свисал с серебряных блюд. Хлеб — свежий, с хрустящей коркой — был нарезан толстыми ломтями. И в центре всего этого великолепия, на большой деревянной доске, лежала мясная нарезка.

Корги замер.

Очки сползли на кончик носа. Хвост остановился. Ноздри раздулись — медленно, торжественно, — и он втянул воздух так, как верующий вдыхает ладан при входе в собор.

Летисия проследила за его взглядом и улыбнулась.

— Вот здесь у нас, — она указала на доску, — нарезка. Прошутто, брезаола, вот тут — рулетики с рикоттой. А вот здесь...

Её рука переместилась к краю стола, где на отдельной белой тарелке, уложенные аккуратным полукругом, лежали маленькие блинчики — тонкие, золотистые, свёрнутые трубочкой, с начинкой, которая чуть выглядывала из краёв.

Летисия наклонилась чуть ближе — к корги, к его стоячим ушам, к его поблёскивающим из-за очков глазам, — и сказала, понизив голос, как говорят о вещах по-настоящему важных:

— С божественным Паштетом.

Собака с чемоданом

I

Городок Элк-Крик стоял на берегу мутной речушки, давшей ему имя, и ничем не отличался от десятков таких же городков, рассыпанных по Великим равнинам, как просыпанное зерно — случайно и без всякого замысла. Две улицы, пересекавшиеся под прямым углом, четыре салуна на триста душ населения, скобяная лавка, контора землемера и — предмет особой гордости — телеграфная станция, связывавшая Элк-Крик с большим миром тонкой медной нитью, протянутой на столбах до самого Канзас-Сити.

Именно эта нить привлекла сюда странную пару путешественников.

Мариса привязала лошадей у коновязи напротив почтовой конторы и уставилась на вывеску: «WESTERN UNION TELEGRAPH OFFICE». Буква «F» отвалилась и висела на одном гвозде, покачиваясь от ветра, как повешенный. Мариса поправила шляпу и посмотрела вниз.

Корги сидел у её ног, задрав голову, и разглядывал провода с тем выражением сосредоточенного восторга, которое появлялось у него всякий раз, когда он видел электрические устройства. Его короткие уши стояли торчком, нос подрагивал, а в карих глазах плясали отражения медных проводов — или, быть может, формулы, которые только он один мог увидеть в этих линиях, уходящих к горизонту.

— Идеально, — выдохнул пёс, и кончик его хвоста дёрнулся.

Он произнёс это тихо, почти шёпотом, так что даже Мариса едва расслышала, хотя за месяцы совместных странствий она научилась улавливать его бормотание. Для постороннего наблюдателя это был бы неразличимый, едва слышный звук — нечто среднее между рычанием и скулежом. Но Мариса знала: корги говорил по-человечески. Это было одно из тех знаний, к которым невозможно привыкнуть и которое она предпочитала не обсуждать даже с самой собой.

— Что идеально? — она не разжимала губ, делая вид, что проверяет подпругу. Разговаривать с собакой на людной улице — верный способ оказаться в лечебнице для нервнобольных.

— Расположение. — Корги облизнулся, не сводя глаз с изоляторов. — Контора на отшибе, линия идёт на Канзас-Сити, а оттуда — прямой выход на чикагскую биржу. Если здесь есть тикерный аппарат...

— Если здесь есть — что?

— Тикерный аппарат, донна. Устройство мистера Эдисона. Выводит биржевые котировки на бумажную ленту. — Пёс нетерпеливо переступил с лапы на лапу. — Впрочем, для начала мне хватит и обычного телеграфа. Пойдёмте внутрь. Вы будете говорить, я буду слушать. И, ради всего святого, не наступите мне на хвост, когда будете открывать дверь.

Внутри телеграфной конторы пахло озоном, горелой бумагой и дешёвым табаком — и ещё чем-то неуловимым, тем особенным запахом электричества, который появляется, когда реле и катушки работают долго, без отдыха. Аппарат Морзе стоял на дубовом столе, окружённый бухтами проводов, катушками изоленты и россыпью карандашных огрызков. За столом сидел человек — невысокий, сутулый, с рыжеватыми бакенбардами и круглыми очками, сползавшими на кончик носа. Перед ним лежала раскрытая газета «Kansas City Star», и он изучал её с тем безнадёжным вниманием, с каким люди читают вчерашние новости в местах, где завтрашних не бывает.

— Мистер Уилкинс? — Мариса сверилась с запиской, словно шериф с ордером на арест.

Человек поднял голову.

— Генри Уилкинс, телеграфист, почтмейстер и — по совместительству — единственный грамотный человек в этой дыре. — Он сложил газету, давая понять, что представление закончено. — Чем могу служить?

Мариса почувствовала, как корги ткнулся носом ей в лодыжку. Это означало: «Действуй по плану».

— Меня зовут Мариса Вальдес. — Она выпрямилась, стараясь выглядеть внушительнее. — Я представляю... — она запнулась на секунду, вспоминая заготовленную легенду, — ...торговую компанию «Пасифик Коммодитиз». Мы хотели бы арендовать часть вашего телеграфного времени для получения биржевых сводок.

Уилкинс снял очки, протёр их полой жилета и водрузил обратно — жест человека, который хочет убедиться, что правильно расслышал.

— Биржевых сводок? Здесь? — Он обвёл рукой контору, предлагая оценить абсурдность декораций. — Мисс, у нас тут за последний месяц было ровно четырнадцать телеграмм. Три из них — от миссис О'Брайен, которая требует, чтобы её сын вернулся из Денвера. Одна — от шерифа, который разыскивает лошадь. Остальные десять — от скотопромышленника, который торгуется с Канзас-Сити за цену на говядину. — Он помолчал, и в его голосе зазвучала усталая ирония. — Биржевые сводки. Ну-ну.

— Мы готовы платить.

Это были волшебные слова. Уилкинс снова надел очки и посмотрел на неё так, будто видел впервые.

— Сколько?

— Десять долларов в неделю за приоритетный доступ к линии.

Уилкинс моргнул. Потом моргнул ещё раз. Десять долларов в неделю — это было больше, чем он зарабатывал за месяц, если не считать почтмейстерского жалованья.

— Что именно вы собираетесь делать? — В его тоне прорезалась подозрительность человека, который знает, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, но никогда не видел сыра за десять долларов.

— Мы установим экспериментальный регистратор, — отчеканила Мариса, повторяя слова корги с точностью актрисы, заучившей роль. — Он будет автоматически записывать входящие сообщения на телеграфную ленту. Это новая разработка... — она снова запнулась, — ...компании «Вестерн электрик».

— Врёте. — Уилкинс хмыкнул, не без профессионального уважения. — Но за десять долларов в неделю мне, в общем-то, всё равно. Только условие: если ваш «регистратор» сломает мой аппарат, вы покупаете мне новый. И вот ещё что — откуда у вас такая собака?

Корги, который до этого момента мирно лежал у ног Марисы, поднял голову и посмотрел на Уилкинса. Уилкинс посмотрел на корги. Несколько секунд они разглядывали друг друга.

Корги, не меняя выражения морды, широко зевнул, обнажив внушительные для такой небольшой собаки клыки, и с преувеличенным усердием почесал задней лапой за ухом.

— Это... очень умная собака, — заключил Уилкинс с расстановкой.

— Вы даже не представляете, — тихо отозвалась Мариса, заметив, как пёс едва заметно подмигивает ей правым глазом.

II

Той ночью, когда Элк-Крик погрузился в сон, а из салунов доносились лишь храп припозднившихся пьяниц и скрип половиц, Мариса сидела в свете масляной лампы и наблюдала, как корги работает.

Она видела это не в первый раз, но каждый раз — каждый раз — испытывала одно и то же чувство: смесь изумления и лёгкого ужаса. Как будто ей позволили заглянуть за кулисы мироздания и обнаружить там маленькую рыжую собаку, которая перебирает шестерёнки вселенной и ворчит, что они плохо смазаны.

Корги разложил свой чемодан на столе в арендованной комнатке над скобяной лавкой. Чемодан этот был его главным сокровищем — из телячьей кожи, с медными уголками и потайными замками, купленный у какого-то коммивояжёра в Сент-Луисе. Внутри, в отделениях, выложенных бархатом, лежали реле.

Реле. Дюжины реле. Маленькие электромагнитные реле, которые корги собирал, покупал, выменивал и — она подозревала — воровал по всему Среднему Западу. Каждое реле было аккуратно обёрнуто в промасленную бумагу и пронумеровано. Рядом лежали мотки тонкой медной проволоки, батареи Лекланше, перфоратор, самодельный считыватель перфоленты и нечто, напоминающее часовой механизм — латунный барабан с контактами, который корги называл «секвенсором».

— Донна, — окликнул корги, не отрываясь от клемм. Его лапы — короткие, толстые лапы вельш-корги-пемброка — двигались с невозможной ловкостью, скручивая провода и защёлкивая контакты. — Донна, вы когда-нибудь задумывались, как устроена биржа?

— Ни малейшего, — призналась Мариса.

— А зря. — Корги щёлкнул кусачками, перекусывая провод. — Биржа — это не зал с кричащими людьми в Чикаго. Это провода. Тысячи миль проводов. Цены на пшеницу, кукурузу, хлопок, свинину — всё это бежит по ним. Из Чикаго в Нью-Йорк, из Нью-Йорка в Канзас-Сити, а оттуда — сюда. — Он ткнул лапой в направлении телеграфной конторы. — И вот главный секрет: провода длинные, а скорость конечная. Пока котировка доберётся из Чикаго до Канзас-Сити, проходят минуты. Иногда десятки минут, если на линии заторы. А за эти минуты цена успевает измениться.

— И к чему это?

— К тому, что если я знаю цену в Чикаго раньше, чем она дойдёт до Канзас-Сити, я могу купить дёшево в одном месте и продать дорого в другом. Это называется арбитраж.

— Это называется жульничеством, — отрезала она.

— Нет, донна. — Пёс поглядел на неё с укоризной. — Это называется играть по правилам, но быстрее остальных. Закон не запрещает быть умным.

В его глазах не было ни тени лукавства — только холодная, собачья серьёзность.

— Я не краду, не обманываю и не подделываю телеграммы... пока. Я просто обрабатываю информацию быстрее, чем любой человек. Потому что у меня есть вот это.

Он ткнул лапой в чемодан с реле.

— И как это работает? — Мариса села поудобнее. Она знала, что объяснение будет долгим, но за эти месяцы научилась ценить лекции корги. Они были безумны, но в них была своя поэзия. Она взяла со стола одно из реле, тяжёлое и прохладное, и повертела в пальцах, рассматривая контакты.

— Смотрите. — Корги носом пододвинул к ней лист бумаги, испещрённый схемами. — Вот тикерная лента. Она приходит из Чикаго. На ней — котировки: пшеница, кукуруза, свинина. Цифры, буквы, символы. Мой считыватель — вот этот — переводит их в электрические сигналы. Каждая цифра — комбинация из пяти контактов: замкнут или разомкнут. Двоичный код, донна.

— Двоичный что?

— Неважно. Дальше: сигналы поступают в арифметический блок. Вот сюда. — Он указал на центральную часть схемы, где было нарисовано нечто, напоминающее паутину с десятками узлов. — Здесь шестнадцать реле, соединённых в четыре каскада. Они выполняют сравнение: если цена в Чикаго минус цена в Канзас-Сити больше порога — а порог я задаю вот этим переключателем — то на выходе появляется сигнал «Покупать». Если меньше — «Продавать». Если разница в пределах порога — «Ждать».

— И?

— И сигнал «Покупать» или «Продавать» включает перфоратор, который пробивает ленту с готовой телеграммой. Мне остаётся только вставить её в аппарат и отправить. — Корги помолчал, проверяя контакты зубами. — А в идеале — подключить перфоратор прямо к ключу и вообще ничего не делать. Машина сама отправит.

Мариса молчала, глядя на чемодан так, будто он мог в любой момент взорваться или заговорить человеческим голосом. За окном кричала ночная птица, и ветер нёс запах полыни и нагретой солнцем земли — запах Великих равнин, который она полюбила за эти месяцы, хотя никогда в этом не призналась бы.

— Ты хочешь сказать, — произнесла она наконец, — что чемодан с проволочками будет сам торговать на бирже?

— Не сам. Он будет принимать решения. Очень быстро. А торговать будет брокер в Канзас-Сити, которому я отправлю телеграмму. Мистер Джеремайя Купер, «Купер и сыновья», биржевые операции. Я с ним уже списался. Он думает, что работает с торговым синдикатом из Сан-Франциско. — Корги ухмыльнулся, насколько это позволяла собачья пасть. — Людям нравится думать, что за деньгами стоят другие люди. Мысль о том, что за ними может стоять собака, их бы... обеспокоила.

— Меня она тоже беспокоит.

Корги не ответил. Он уже вернулся к работе, и его лапы снова мелькали среди проводов и реле с ловкостью, которая пугала больше, чем любая магия.

Это были лапы творца.

III

Три дня ушло на монтаж.

Корги работал по ночам, когда телеграфная контора была закрыта, а Уилкинс спал в своей комнатке при почте. Мариса стояла на стрёме, следя за улицей через щель в ставнях. Пёс, ловко орудуя лапами и зубами, подключал свой аппарат к телеграфной линии.

Подключение было, строго говоря, легальным. Корги заплатил за доступ, подписал контракт (Мариса расписалась за мифическую «Пасифик Коммодитиз»), и тикерная лента, которую он запросил из Чикаго, начала поступать через ретранслятор в Канзас-Сити. Но устройство, которое обрабатывало эту ленту, не было ни легальным, ни нелегальным — его просто не существовало ни в одном патентном бюро мира.

Когда монтаж был закончен, корги отступил на шаг и посмотрел на своё творение.

На грубо сколоченном столе в углу конторы стоял открытый чемодан. Из него торчали провода, как щупальца электрического спрута. Шестьдесят четыре реле были установлены в восьми рядах по восемь — аккуратных, выверенных, как солдаты на параде. Каждое реле было помечено крошечной бумажной биркой с номером, написанным мелким, но удивительно разборчивым почерком. Справа от реле стоял считыватель перфоленты — латунный барабан с пружинными контактами, который вращался с мягким щелканьем, похожим на треск сухих веток под ногами. Слева — перфоратор, переделанный из типографского пуансона, который выбивал ритм, напоминающий неровное, но настойчивое сердцебиение. Над всей конструкцией возвышалась одинокая электрическая лампочка — красная, в медном патроне, — подключённая к выходному каскаду.

— Красная лампа — «Покупать», — пояснил корги, не скрывая гордости. — Лампы нет — «Ждать». Когда я достану вторую лампу — зелёную — она будет означать «Продавать». Пока обойдёмся одной.

— Это безумие, — выдохнула Мариса, глядя на путаницу проводов.

— Это инженерия, — обиженно фыркнул пёс. — Безумие — это когда люди стоят в яме на Чикагской бирже и орут друг на друга, пытаясь угадать цену на свинину. Я не угадываю. Я считаю.

Он щёлкнул переключателем. Реле дрогнули, издав тихий, но отчётливый щелчок — как будто шестьдесят четыре маленьких рта одновременно сказали «да». Лампочка подмигнула красным глазом и погасла.

— Калибровочный цикл, — сообщил корги. — Двадцать минут. Идите спать, донна. Когда загорится красная лампа — будите меня.

— А если не загорится?

— Значит, рынок спит. — Мариса тревожно нахмурилась. — Как и нам следует.

Мариса легла на тюфяк в углу, но не спала. Она смотрела на чемодан с реле, и ей казалось, что она видит живое существо — не корги, а саму машину. Она дышала электрическим дыханием, и реле пощёлкивали, как суставы старика, устраивающегося в кресле. Тикерная лента ползла через считыватель с тихим шорохом — как змея по сухой траве. Время от времени барабан издавал звук — мягкий, металлический удар — и замирал.

Корги свернулся клубком под столом, подложив голову под лапу. Он спал. Но Мариса знала, что его сон — чуткий, звериный, мгновенно прерываемый любым изменением ритма. Если машина щёлкнет не так — он проснётся.

Она думала о дяде Рикардо, который научил её стрелять и ездить верхом, о матери, которая молилась за неё где-то в Соноре, о странной судьбе, которая свела её с говорящей собакой, строящей машины из реле и проволоки. Она думала о том, что мир — странное место, и что, возможно, самое странное в нём — не то, что собака умеет говорить, а то, что она при этом умеет считать.

Где-то около трёх часов ночи красная лампочка полыхнула в темноте, как глаз проснувшегося демона.

IV

Мариса села так резко, что ударилась затылком о стену. Лампочка горела — не мигала, не дрожала, а горела ровным, спокойным красным светом, заливая комнату неестественным багрянцем. В этом свете чемодан с реле выглядел как алтарь неизвестной религии, а перфоратор стучал — тук-тук-тук-тук — пробивая ленту с механической неумолимостью.

Корги уже не спал. Он стоял на задних лапах, опершись передними о край стола, и смотрел на ленту, которая выползала из перфоратора, как проповедник смотрит на скрижали.

— Пшеница! — его голос щёлкнул, как затвор. — Декабрьский фьючерс. Чикаго — семьдесят восемь и три четверти. Канзас-Сити — семьдесят девять и одна восьмая. Разница — три восьмых цента на бушель. При контракте в пять тысяч бушелей — восемнадцать долларов семьдесят пять центов чистыми за вычетом комиссии. — Он принюхался к запаху нагретого металла. — Нет. Подождите. Кукуруза тоже двинулась. Разница — полцента. Тридцать семь долларов пятьдесят центов. Итого... больше пятидесяти долларов за одну операцию.

— Пятьдесят долларов? За одну сделку? — Мариса протёрла глаза, уверенная, что ослышалась.

— Это больше, чем ковбой зарабатывает за месяц. — Корги спрыгнул со стола, цокая когтями по полу. — Донна, мне нужна ваша помощь. Подайте ленту в ключ. Я буду диктовать.

— Постой. Прямо сейчас? В три часа ночи?

— Рынок не спит, донна. Ночная сессия в Чикаго работает до четырёх. У нас сорок минут.

Мариса встала, подошла к аппарату и положила руку на ключ. За месяц корги научил её азбуке Морзе — не из педагогических побуждений, а из практических: ему самому было неудобно работать с ключом. Лапы были коротки, а ключ — тугой.

Она кивнула:

— Диктуй.

Корги прочитал перфоленту:

— «Куперу. Канзас-Сити. Покупать декабрь пшеница Чикаго пять тысяч бушелей лимит семьдесят восемь три четверти тчк. Покупать декабрь кукуруза Чикаго пять тысяч бушелей лимит сорок один одна восьмая тчк. Тихоокеанский синдикат».

Мариса отстучала телеграмму. Ключ щёлкал в тишине ночной конторы, и ей казалось, что этот звук слышен на всю прерию — как стук дятла по железному дереву.

Когда она закончила, корги произнёс:

— А теперь — ждём.

Они ждали. Мариса — сидя на стуле, корги — лёжа на полу, положив голову на лапы. Тикерная лента продолжала ползти, реле пощёлкивали, лампочка погасла. За окном начинало светлеть.

В пять часов утра аппарат ожил. Ключ задёргался сам по себе — входящее сообщение. Мариса взяла карандаш и начала записывать.

«Тихоокеанскому синдикату тчк. Обе позиции исполнены тчк. Пшеница куплена 78 3/4 продана 79 1/8 тчк. Кукуруза куплена 41 1/8 продана 41 5/8 тчк. Ваш счёт пополнен на 56 долларов 25 центов за вычетом комиссии тчк. Купер».

Мариса медленно опустила карандаш и посмотрела на корги.

Тот лежал на спине и чесал задней лапой пузо. На его морде было написано выражение абсолютного, космического блаженства.

— Пятьдесят шесть долларов, — мечтательно протянул он. — Знаете, донна, на эти деньги можно купить четыре фунта отличной говядины, два фунта бекона и дюжину реле.

— Или можно заплатить за комнату и еду на месяц. — Мариса поймала себя на том, что улыбается. Она попыталась согнать улыбку, но не смогла. И это было, пожалуй, страшнее всего.

— Или можно заплатить за комнату и еду на месяц, — согласился корги, облизываясь. — Но реле — куда интереснее.

V

За первую неделю машина сработала одиннадцать раз. Трижды — ночью, дважды — на рассвете, шесть раз — в рабочие часы, когда Уилкинс сидел за своим столом и мог слышать щелчки реле через стену.

Корги предвидел эту проблему и решил её с элегантностью прирождённого умельца: он соорудил деревянный кожух, обитый войлоком, который скрывал чемодан и приглушал звук. Снаружи конструкция выглядела как обычный сундук — из тех, в которых старатели возят инструменты. Мариса поставила на него керосиновую лампу и пару книг, и кожух стал частью интерьера.

Но Уилкинс был телеграфистом. А телеграфисты — народ с тонким слухом.

— Мисс Вальдес, — он заглянул в их комнату на шестой день, под предлогом проверки линии, — у вас тут что-то щёлкает. Вот прямо сейчас. Слышите?

— Это часы, — отрезала Мариса, даже не моргнув.

— У вас очень странные часы. — Уилкинс наклонил голову к кожуху, прислушиваясь, как врач к сердцу больного. — Они щёлкают не ритмично. Как будто... считают что-то.

Корги, лежавший у двери, зевнул. Это был театральный зевок — широкий, с высовыванием языка и демонстрацией всех сорока двух зубов. Уилкинс машинально посмотрел на него, и корги воспользовался этим, чтобы ткнуться мордой в руку Уилкинса и преданно завилять обрубком хвоста.

— Хороший пёс, — Уилкинс улыбнулся, почёсывая корги за ухом. — Умный. Знаете, мисс Вальдес, мне иногда кажется, что он понимает каждое слово.