Перформ-терапия в эпоху войн и общественных потрясений

Анатолий Гребенюк

Перформ-терапия в эпоху войн и общественных потрясений

Предисловие

Я родился в 1966 году. С тех пор мне не раз приходилось видеть, как распадаются страны, меняется общественный порядок, а большие события входят в частную жизнь людей без предупреждения.

Подростком я видел, как семьи провожали сыновей в Афганистан и как одни возвращались, а другие — нет. Среди тех, кто уходил, были мои сверстники. Это была первая война, которая вошла в мою жизнь не через экран, а через лица и судьбы людей рядом.

Потом распалась страна, в которой я вырос. Пришли девяностые, когда рушилось почти всё, что казалось незыблемым: работа, деньги, привычный порядок, уверенность в завтрашнем дне. Одни находили новые опоры, другие годами не могли вернуть ощущение устойчивости и собственного места в жизни.

Спустя десятилетия военные и общественные потрясения снова оказались рядом. Они изменили разговоры, отношения между близкими, планы и само чувство безопасности. То, что прежде казалось далёким, вошло в новости, тревоги и семейные решения.

Более тридцати пяти лет я работаю в психиатрии и психотерапии. Мне приходилось помогать людям, пережившим войны, вынужденные переезды, потерю дома и привычного уклада. Обстоятельства различались, но внешние события снова и снова проникали в домашнюю жизнь, меняли речь, поступки и отношения между близкими.

Даже вдали от непосредственной опасности человек мог приносить её домой — вместе с бесконечными новостями, тревожными прогнозами, раздражением и стремлением контролировать окружающих. Забота становилась надзором, стремление к правде — категоричностью, боль — оправданием грубости. То, что возникало как понятный ответ на тяжёлые обстоятельства, со временем начинало разрушать обычную жизнь.

Я не политик и не публицист. Я психотерапевт. В этой книге я не объясняю политические события и не определяю, какую позицию должен занимать читатель. Меня интересует другое: что происходит с человеком под длительным давлением истории и как не позволить этому давлению разрушить его жизнь и отношения с близкими.

Не всё во внешних обстоятельствах зависит от человека. Но он может решать, как говорить с близкими, выражать страх и несогласие, помогать другим и оставаться человеком.

Эту книгу я заканчиваю утром после ночи, когда были слышны взрывы и звуки работы ПВО. Утро наступило. Люди снова зажигают свет, ставят чайник, будят детей и начинают обычный день. Не потому, что опасность исчезла, а потому, что ей нельзя отдать всю жизнь.

А. А. Гребенюк

Истории основаны на практике автора; имена и детали изменены, отдельные случаи и диалоги реконструированы с сохранением конфиденциальности.

Введение

Один из супругов обещал оплатить важный счёт и забыл. Другой сердится: общая обязанность снова осталась на нём. Его возмущение имеет основание.

Первая фраза уже готова: «На тебя вообще нельзя положиться».

Раздражение настоящее, ошибка реальна. Но сама фраза неточна: отдельный промах она превращает в приговор человеку. Стремясь восстановить справедливость, человек отвечает так, что сам поступает несправедливо.

Можно сказать иначе: «Ты обещал оплатить счёт, но не сделал этого. Ты оплатишь его сейчас или это нужно сделать мне?» Раздражение сохраняется, ошибка не оправдывается, ответственность не снимается. Но разговор уже не разрушает то, что человек стремится восстановить.

Это небольшой пример. В трудные времена ставки выше.

Человек знает, что испуган, но приносит страх в дом вместе с тревожными сообщениями и мрачными прогнозами. Понимает, что сердится, но говорит с близкими так, словно именно они виноваты в происходящем. Стремится к справедливости — и постепенно разрешает себе унижать тех, кого считает неправыми. Хочет защитить семью — и делает дом местом, где катастрофу ожидают ежедневно.

Так возникает разрыв между ценностью и способом её защиты. Человек стремится сохранить то, что для него важно, но избранный способ начинает разрушать именно это.

Перформ-терапия работает именно с этим разрывом.

Этот метод я разрабатывал не за письменным столом, а в кабинете — на протяжении десятилетий психиатрической и психотерапевтической практики. Толчком послужило наблюдение, которое повторялось слишком часто, чтобы счесть его случайностью: человек защищал важную для себя ценность, а избранная им форма слов или поступка начинала разрушать именно её. Другие направления психотерапии работают с мыслями, чувствами, поведением, тяжёлым опытом и отношениями между людьми и имеют собственные области применения. Перформ-терапия ставит в центр иной вопрос: какую форму ценность получает в конкретном поступке, разговоре, письме или молчании. Название метода связано именно с этим — с тем, как ценность воплощается, обретает плоть в действии и в обращении к другому человеку, а не с театральностью, исполнением роли или показным выступлением. Я не предлагаю эту работу как замену другим подходам и не утверждаю, что она глубже или вернее их. Перформ-терапия — ещё один способ увидеть, что происходит между намерением человека и его поступком.

Её интересует прежде всего то, как чувство проявляется в словах, поступках и отношениях. Страх может побудить к разумной подготовке, а может превратить жизнь в ожидание беды. Забота может стать помощью, а может обернуться надзором. Возмущение может привести к защите другого человека — или послужить оправданием грубости.

Нельзя по приказу перестать бояться, злиться, скорбеть или сомневаться. Но между первым чувством и следующим за ним поступком остаётся возможность выбора: каким голосом произнести фразу, во что превратить заботу, как выразить несогласие. Именно с этим выбором работает перформ-терапия.

Она опирается на Истину, Красоту, Добро и Справедливость. Эти ценности не придуманы специально для психотерапии. Это культурные ориентиры, через которые человек учится искать правду, придавать жизни строй, заботиться о другом и отличать справедливую меру от произвола. Они формируют сознание задолго до того, как человек начинает рассуждать о них отвлечённо.

Ценность помогает понять, что именно затронуто в переживании. Человека задевает ложь, потому что для него важна Истина. Его тревожит разрушение привычного строя жизни, потому что он дорожит её Красотой. Его ранят жестокость и равнодушие, потому что он обращён к Добру. Его возмущают несоразмерность и произвол, потому что он стремится к Справедливости.

Но переживание ценности ещё не означает, что поступок ей соответствует.

Эту последовательность в перформ-терапии я называю ценностным двойным кадрированием, или двойной ориентировкой.

Сначала человек замечает, какую ценность он переживает как нарушенную: что именно его задело, чего он боится лишиться, что стремится восстановить. Затем он снова обращается к той же ценности — теперь уже проверяя через неё собственный ответ. Если он защищает Истину, правдивы ли его слова? Если стремится к Добру, что получает от его помощи другой человек? Если требует Справедливости, справедливо ли поступает сам? Если хочет сохранить Красоту человеческой жизни, не разрушает ли избранный способ её строй?

Это не самоконтроль и не наблюдение за собой со стороны. Человек не отворачивается от того, что для него важно. Напротив, именно верность той же ценности помогает увидеть, не разрушает ли его поступок то, что он хотел защитить.

Перформ-терапия не обещает избавить от тяжёлых чувств. Страх, боль, гнев и сомнение могут оставаться с человеком. Но в повседневных решениях — в паузе перед ответом, в выборе слова, в том, что он сообщает близким, а что оставляет при себе, — становится видно, соответствует ли его поступок тому, что он стремится защитить.

Книга, которую вы держите в руках, состоит из историй людей, оказавшихся под давлением истории. В каждой из них разрыв между защищаемой ценностью и собственным ответом проявляется по-своему. И в каждой человек ищет способ не разрушить то, что для него важно.

Часть I. Когда события занимают всю жизнь

Новости вместо жизни

Когда-то кухня была сравнительно мирным местом.

Здесь кипел чайник, остывал суп, кто-то забывал убрать хлеб, а кто-то с видом опытного государственного деятеля объяснял, почему крышка от сахарницы опять лежит не там. Семейные конфликты имели понятный масштаб. Даже если они казались судьбоносными, речь обычно шла о немытой чашке, слишком громком телевизоре или родственнике, который обещал зайти ненадолго и остался до вечера.

Потом на кухне поселились новости.

Сначала они приходили ненадолго. Их обсуждали, им удивлялись, из-за них спорили, а затем возвращались к своим делам. Постепенно новости стали задерживаться. Телефон лёг рядом с тарелкой. Разговоры начали прерываться на сообщения. Вскоре оказалось, что чужие события уже распоряжаются домашним временем на правах хозяев.

Теперь человек просыпается и, прежде чем вспомнить о собственной жизни, узнаёт, что произошло в мире. Он ещё не понял, выспался ли, но уже прочитал, что кто-то выступил, заявил, опроверг, подтвердил, предупредил и пообещал ответить. Через несколько минут выясняется, что выступил он не совсем так, заявил несколько иное, а подтверждение вообще оказалось сомнительным. Но утро уже стало тревожным.

Раньше, чтобы испортить себе настроение до завтрака, требовалось хотя бы поссориться с близким, опоздать на работу или обнаружить, что молоко прокисло. Теперь достаточно протянуть руку к телефону.

* * *

Обычно человек не связывает своё состояние с новостями. Он говорит о тревоге, раздражительности, бессоннице, ссорах и невозможности сосредоточиться. Однако телефон почти всегда оказывается рядом.

У каждого есть своя причина не выпускать его из рук. И почти за каждой причиной стоит не слабость и не праздное любопытство, а нечто важное.

* * *

Наталья боялась стать равнодушной

Наталья растила двух подростков. Новости начинались для неё в шесть утра: в постели, за завтраком, по дороге на работу, за ужином и перед сном. Телефон неизменно лежал рядом с тарелкой.

— Когда я занимаюсь обычными делами, мне кажется, будто я отвернулась от происходящего, — сказала она. — Но чем внимательнее я слежу за событиями, тем меньше замечаю собственных детей.

Наталья читала новости, потому что не хотела закрывать глаза на действительность. Ей было важно понимать, что происходит, не прятаться от тяжёлых фактов и не изображать спокойствие, которого нет. Так проявлялась её верность Истине.

Но мы стали разбирать не очередную сводку, а то, что происходило вокруг неё во время чтения. Каким становился её голос? Что видели дети, сидевшие напротив? О чём они замолкали, заметив, что мать снова смотрит в экран?

— Выходит, я измеряю своё неравнодушие количеством тревоги, — сказала Наталья. — А дети видят мать, которая всё время живёт чужими событиями и почти не бывает рядом с ними.

Она стремилась не утратить связь с правдой, но выбранный способ отдалял её от другой правды — от жизни людей, за которых она отвечала. Ценность оставалась прежней, однако способ действия уже противоречил ей.

Мы договорились провести простой опыт: в течение недели Наталья не читала новости до конца завтрака. Она вставала, будила детей, садилась с ними за стол и только после этого брала телефон.

— Первые два дня было не по себе, будто я пропускаю что-то важное, — рассказала она. — Потом произошло другое: дети стали со мной разговаривать. Не о событиях. О школе, друзьях, каких-то мелочах. Я поняла, что давно не знаю, чем они живут.

Наталья не отказалась от новостей и даже не стала читать их заметно меньше. Она лишь перестала отдавать им первые минуты семейного утра. Этого оказалось достаточно, чтобы кухня снова стала кухней.

* * *

Вера искала наполненную жизнь — и получала лишь её шум

После выхода на пенсию Вера потеряла не только привычное расписание. Исчез привычный ритм: утром нужно было собраться и выйти из дома, днём — заниматься делами и встречаться с людьми, вечером — возвращаться с ощущением, что день прожит не зря. Новости заполнили освободившееся время. Они приносили голоса, события и чувство причастности к общей жизни.

— Когда включаю телевизор, кажется, что я снова среди людей, — сказала Вера. — А к вечеру понимаю: весь день провела рядом с голосами тех, кто не знает о моём существовании.

Немного помолчав, она добавила:

— Я отвечаю ведущим вслух. Наверное, потому, что мне самой почти никто не отвечает.

Вера искала не сведения. Ей недоставало порядка, ритма, встреч, маленьких событий, из которых складывается собственная жизнь. В перформ-терапии это относится к Красоте — не к украшению, а к строю, ритму и соразмерности человеческого дня.

Новости создавали видимость наполненной жизни, но не могли заменить собственных событий и встреч. День был переполнен событиями и при этом почти не содержал ничего, что происходило с самой Верой.

Мы не вводили запретов и не устанавливали время, после которого телевизор следовало выключать. Сначала в её расписании появились постоянный вечерний звонок дочери, утренняя прогулка с соседкой и занятия в библиотечном клубе. Через два месяца Вера стала заметно реже включать телевизор: в её жизни снова появились люди, которые знали её по имени, и потребность в чужих голосах ослабла.

* * *

Михаил хотел защитить семью — и начал её пугать

Михаил следил за новостями с одной целью: заранее заметить опасность, предупредить близких и вовремя принять нужное решение. Несколько раз в день он звонил жене со словами: «Ты уже видела?» За ужином пересказывал тревожные сообщения, снабжая их собственными предположениями, а перед сном дважды проверял дверь.

— Я стараюсь защитить семью, — объяснял он. — Но в какой-то момент начинаю вести себя так, будто жена и сын сами ничего не понимают и без меня обязательно пропустят опасность.

На совместной встрече жена сказала:

— Я уже боюсь, когда он звонит. Заранее знаю: сейчас услышу что-то страшное.

Михаилом двигалась забота. Он хотел для близких добра и безопасности. Но его способ заботиться превращал дом в место, где катастрофу ожидали ежедневно. Жена и сын жили в постоянном напряжении не из-за непосредственной угрозы, а потому, что Михаил приносил в дом каждое тревожное сообщение, словно оно требовало немедленной готовности к худшему.

Доброе намерение сохранилось, но избранная форма заботы уже противоречила Добру. Забота оставалась искренней, а её последствия становились мучительными.

Перед тем как переслать жене очередное сообщение, Михаил стал задавать себе один вопрос: «Это поможет ей что-то сделать или только напугает?» Вскоре выяснилось, что большая часть сообщений не требовала никаких решений и ничего не меняла в жизни семьи. Михаил передавал не столько сведения, сколько собственную тревогу, которую ему было трудно выдерживать одному.

* * *

Артём не мог пройти мимо лжи

Артём заходил в комментарии, чтобы возразить против лжи и защитить человеческое достоинство. Через два часа он замечал, что сам говорит грубо, приписывает людям дурные намерения и уже не пытается ничего прояснить.

— Я прихожу туда ради правды, — сказал он, — а ухожу злым и сам начинаю унижать людей. После такого разговора правды больше не становится.

Мы стали отмечать момент, когда чтение переставало помогать ему понимать происходящее. Граница нашлась быстро. Пока Артём сопоставлял сообщения и искал факты, его представление о событии уточнялось. Когда он переходил к бесконечным комментариям, новых сведений почти не появлялось. Менялось прежде всего его состояние.

— Значит, я застреваю не в самой новости, а в чужом возмущении по её поводу, — заметил он.

Однако спор привлекал его не только сильными чувствами. Артёму казалось несправедливым, что ложь остаётся без ответа: если никто не возражает, её словно молча признают допустимой. Он стремился восстановить Справедливость.

Но постепенно начинал поступать с собеседником именно так, как, по его мнению, поступали сторонники лжи: упрощал чужую позицию, приписывал мотивы, отвечал не на сказанное, а на созданный им образ противника.

Артём хотел противостоять несправедливости, но сам выбрал несправедливый способ. Именно с таким разрывом между ценностью и поступком работает перформ-терапия.

* * *

Четыре человека не могли оторваться от новостей по четырём разным причинам. Каждый пытался сохранить нечто важное.

Наталья стремилась не потерять связь с правдой — и переставала замечать то, что происходило в жизни людей рядом с ней.

Вера хотела вернуть своим дням ритм и содержание — и получала поток чужих событий вместо собственной жизни.

Михаил заботился о безопасности близких — но его забота лишь усиливала тревогу в доме.

Артём защищал справедливость — и сам начинал обращаться с людьми несправедливо.

Так возникает один из главных вопросов перформ-терапии. Недостаточно спросить человека, какую ценность он защищает. Нужно увидеть, какую форму эта ценность получает в его речи, поступках и отношениях с другими людьми.

Здесь требуется двойная ориентировка. Сначала человек замечает, какую ценность он переживает как нарушенную: что его задело, чего он боится лишиться, что пытается восстановить. Затем он снова обращается к той же ценности и через неё проверяет собственный ответ: какую форму принимает его действие и не разрушает ли эта форма то, что он стремится сохранить?

Перформ-терапия не требует отказаться от Истины, Красоты, Добра или Справедливости. Напротив, она возвращает человеку ответственность за то, как именно он воплощает эти ценности в своей жизни.

* * *

Нет необходимости закрывать дверь перед новостями. Они сообщают о том, что действительно может потребовать внимания, решения или изменения планов. Но это не делает их хозяевами дома.

Новости могут быть тяжёлыми. Они могут тревожить, менять привычный ход жизни, заставлять готовиться к трудным обстоятельствам. Однако им необязательно присутствовать при каждом семейном разговоре, лежать рядом с каждой тарелкой и сопровождать человека до самого сна.

Война и общественные потрясения входят в жизнь без приглашения. Но человек всё ещё может решать, какое место они займут в его доме, речи и отношениях с близкими.

* * *

Узнав в этих историях себя, не нужно сразу запрещать себе новости или подсчитывать минуты у экрана. Сначала достаточно спросить:

Что я пытаюсь сохранить, когда снова тянусь к новостям: связь с правдой, ритм собственной жизни, возможность позаботиться о близких или чувство справедливости?

Затем стоит проверить не только намерение, но и его последствия. Помогает ли выбранный способ сохранить эту ценность — или уже противоречит ей?

На следующее утро можно отложить новости до конца завтрака. Не для проверки силы воли и не ради искусственного запрета. Только для того, чтобы увидеть, чем наполняется это время, когда его не занимают чужие события.

Возможно, за завтраком вы снова услышите тех, кто сидит рядом. А кухня хотя бы на несколько минут станет местом, где едят, разговаривают и замечают друг друга.

Сигнал тревоги отменён, тревога осталась

Знать об опасности и жить в непосредственной опасности — не одно и то же.

Для одних война входит в жизнь прежде всего через экран: через ленту, которая обновляется каждые несколько минут, через тревогу, возникающую от прочитанного, хотя непосредственной угрозы рядом нет. Это тяжёлое и вполне реальное переживание.

Для других опасность не ограничивается сообщениями. Её слышат в сигнале, после которого нужно сразу решить, куда идти и что брать с собой. Из-за неё человек привыкает перед выходом проверять заряд телефона, воду и документы. Меняется дорога на работу, прерывается ужин, дом посреди обычного вечера остаётся без света.

В такой обстановке собранность необходима. Она помогает не растеряться и сделать то, что требуется. Трудность начинается позже: сигнал уже закончился, немедленных действий не требуется, а внутренний приказ «будь готов» продолжает звучать.

Что происходит с человеком, когда этот приказ не умолкает месяцами и годами? Как сохранить готовность к реальной угрозе, не превратив всю остальную жизнь в ожидание следующего сигнала?

* * *

Долгая жизнь в опасности не всегда ощущается как страх. Чаще человек замечает другое: он не может расслабиться, не способен полностью отдаться ни одному делу и даже в тишине продолжает ждать.

* * *

Максим не умел возвращаться к жизни после отмены тревоги

Два года он жил там, где сигналы звучали регулярно. Всё необходимое было подготовлено заранее: заряженный внешний аккумулятор, вода, лекарства, документы, понятный семье порядок действий на разные случаи. Максим не метался и не паниковал. Он действовал спокойно и точно.

— Раньше граница была ясной, — рассказывал он. — Звучит сигнал — я собираюсь и делаю всё, что нужно. Сигнал отменяют — возвращаюсь к своим делам. В последние месяцы я как будто перестал слышать отмену. Вроде всё закончилось, а я всё равно жду продолжения.

Постепенно самые обычные занятия стали казаться ему почти неуместными. Прочитать несколько страниц, не отвлекаясь выслушать жену, засмеяться над чем-нибудь — всё это ощущалось как потеря бдительности. Даже в спокойные часы часть его внимания была прикована к ожиданию нового сигнала.

Убеждать Максима, что опасности нет, было бы и неправдой, и неуважением к его опыту. Угроза оставалась возможной, сигнал нужно было услышать, а порядок действий — держать наготове. Но следовало увидеть и другое: что происходило с его бдительностью в те минуты, когда нового сигнала не было? Помогала ли она быстрее заметить опасность или только мешала вернуться к тому, что было прервано?

— Раньше я думал, что постоянное напряжение делает меня внимательнее, — сказал Максим. — Но сигнал я услышу и без того, чтобы каждые две минуты смотреть в телефон. Получается, я не готовлюсь к опасности. Я всё время заранее в ней нахожусь.

Его ответственность перед семьёй была настоящей. Но готовность полезна лишь тогда, когда человек умеет не только собраться, но и выйти из состояния мобилизации. Иначе она перестаёт быть ответом на угрозу и становится постоянным укладом жизни.

Максим выбрал простой порядок. После отмены сигнала он один раз проверял официальное сообщение, убеждался, что новых указаний нет, оставлял телефон рядом со включённым звуком и возвращался к прерванному делу. Опасность не исчезла навсегда; просто в эту минуту от него не требовалось никаких действий.

— Сначала было почти физически трудно, — признался он. — Казалось, что я становлюсь беспечным. Потом я увидел: если снова звучит сигнал, я реагирую так же быстро. Просто теперь между сигналами есть время, когда я не жду, а живу.

* * *

Евгения жила так, будто снова придётся уходить

После переезда туда, где непосредственная опасность была значительно меньше, она полтора года держала у двери собранную сумку. Это была не забытая вещь. Евгения намеренно оставляла её на виду — как доказательство того, что помнит пережитое и не позволит застать себя врасплох.

— Здесь спокойнее, я это понимаю, — говорила она. — Но если я обживусь, начну что-то планировать, досмотрю фильм и перестану прислушиваться, мне кажется, будто я признаю: всё, что было раньше, не так уж серьёзно. Разумом понимаю, что это нелогично. А внутри воспринимаю это именно как предательство.

Она ела быстро, спала чутко, избегала длинных фильмов и не покупала для дома вещей, без которых можно было обойтись. За любое занятие бралась так, будто его вот-вот придётся оставить. Дело было не в том, что она разлюбила кино или домашний уют. Она не разрешала себе задержаться ни в одном занятии настолько, чтобы забыть о возможном уходе.