ВАЛЁР

Схватившись за растущий впереди густой камыш, он рванулся изо всех сил вперёд и выскочил на маленький островок. Рюкзак, всё также, висел на его сгорбленной спине. По его милицейской одежде стекала жидкая болотная тина, добавляя ещё больше отторжения к нему.

Он, жёстко усмехнулся и, вытерев лицо рукавом, тяжело крикнул:

– Уходите поскорее отсюда, пока вам нет беды! Вы молоды! И вам ещё молодость нужна! Давайте отсюда, и мигом, а то я не сдержусь, и рассержусь! И вам от этого не станет лучше!

– С одним условием: вы – с нами! Так пойдёт? Иного выхода вам нет! Милиция уже, наверное, прибыла на ваши «научные открытия», так что, милости просим с нами на возврат! – ответил Макарий.

Веня-Феня, скинув свой рюкзак, достал из него увесистый пакетик и бросил Макарию через болотную топь.

– Вот вам на вашу свадьбу! Хватит с избытком, если распорядится с умом, то и забудете всё неприятное, что сейчас жизнь приносит.

Пакетик шлёпнулся прямо у ног Макария: веско, верно и точно.

– Это мы заберём обязательно с собою, как доказательство ваших незаконных действий в этих местах. А о свадьбе? То, у нас есть чистая жизнь, и она нам предложить всё, чтобы мы не сожалели о ней. И нам спорить об этом времени нет! Так что, прошу с нами на бережок Беглой, так измученный вашими действиями до бесправия.

– Ты парень отстал от жизни этой, что вокруг зияет сейчас раззявленным ртом. Она очень голодна и многое что хочет! Ты у неё спроси сам! Сейчас без денег и в небо не взглянёшь! Так что, уйди с пути! Слышишь меня? Зла я не хочу, ни тебе, ни твоей юной подруге. Обо мне, забудьте навсегда, да и всё!

– А мы зла от вас и не требуем. А за преступления надо отвечать!

– Ну, ты ж и настырный! Ух, какой!

Задрожало небо в своей непостижимости! Камыши вздрогнули от дикого человеческого воя! Полегла в низменность чужеродная сила этого Вени-Фени. Он зарычал, заорал на всю камышовую округу, от безысходности уйти от преследований.

– Аааа! Ну, что ж! Уходите обратно и забудьте обо мне навсегда! Повторять об этом, у меня нет больше сил! Вы слышите меня, герои заблудшие во времени? Уходите, иначе начну по вас стрелять! – он дрожащими руками вытащил с нагрудного кармана пистолет и угрожающе наставил на Макария!

– Этим меня не взять! Ну, убьёте меня и что дальше? Девушку, ни в чём неповинную, тоже пулей, в её молодую жизнь? И за что? За какие-то камушки застывшей смолы, что только годятся лишь на бирюльки? И вы – есть человек, который рождён матерью для верности и подобия ей? – Макарий, чувствовал, ещё, чуть-чуть, и этот беглец остынет и сдастся.

Но, Веня-Феня, задрожав всем своим телом, начал валится в болотную тину, в цветущую густую ряску, которая заполонила окружающий болотный мир.

Прогремел неожиданный выстрел и тихий ужаленный вскрик раздался рядом с Макарием.

Нежные девичьи руки взмахнулись в небо, чтобы схватится за что-то неведомое, но начали падать в жёсткий и безразличный ко всему, сизоватый хвощ.

Макарий, хлюпая болотной тиной, рванулся к девушке и успел поддержать её от падения.

– Это Болотник видимо в разгуле здесь. Такая дикая и суеверная сущность мира этого, Макарий!.. Это он меня, вот так, почему-то ударил, да? – схватившись за грудь, стоном выдохнула Агриппина.

– Ух, неужели этот мерзавец выстрелом попал в тебя? Да, как, же так, этот негодяй посмел!

Веня-Феня, всё также лежал на островке осоки и рогоза, не двигаясь и не шевелясь. Рука, вымазанная болотной жижей и ряской, продолжала сжимать губительный пистолет.

Тишина вокруг замерла и лишь незаметный ветерок, колыхал высокий, понимающий камыш.

– Мы сейчас, мы сейчас вернёмся, к своим, быстрым ходом, Агрипинка! – шептал Макарий девушке слова, повторяя их вновь и вновь.

Он поднял девушку на руки и, прижав к себе этот ценнейший груз, пошёл по болотной тропинке назад, к бережку Беглой.

Он нёс девушку и в его встревоженную душу, почему-то, входили, давно забытые стихи. Он, в память о Галинке, создал их ещё, в своей и далёкой своей Затворке.

И ты во мне, и я в тебе!

И мир вокруг живой без мглы!

И мы в любви, что яркий свет,

Не зазыванием в углы.

И камышовые места –

Для веской ёмкой тишины!

Где наша жизнь в любви чиста –

Не тянет к холоду зимы.

«Не тянет к холоду зимы, не тянет. И ноша не тянет своя»,– путано думалось Макарию, и ноги, шагая по жёсткой осоке, тяжело топтали болотный и безучастный мир.

Небо, неожиданно нахмурилось и затянуло себя волокном серости, подстёгивая к рвению, было затихший ветер. Задуло в камышах, чем-то, густо-тревожным до неизвестности и зашлёпало мглистым дождиком из безразличности туч.

Ноги вязли в густой болотной жиже, издававшей тяжёлый запах устоявшиёся тины. Ветер подул сильнее! Зарядил крупными каплями по Макарию, захлестал по тростнику камыша, раздавая дробный частый звук обычному тускнеющему дню.

Агриппина, вдруг очнувшись, сквозь силу спросила:

– Макарий, родной мой! Что так мокро стало мне? И медальона на груди, почему-то нет. Ты не видел, куда он делся? Я что-то, не ощущаю его на груди! Слышишь, родной? В нём единственная фотография мамы моей. Найди его, прошу, мой хороший, найди, – шептала Агриппина Макарию.

– Ты помолчи пока, не тревожься о нём. Береги свои силы! Медальон я обязательно поищу, но прежде, необходимо добраться до Беглой.

Но Агриппина затихающим голосом продолжала:

– Хорошо, я помолчу, но, может быть, я сама пойду? Я ведь сильная и смогу идти!..

– Нет! Нельзя тебе двигаться, нельзя! Этот негодяй тебе выстрелил в грудь, так что, нужен срочно врач! Успокойся и терпи, сколько сможешь! Мы скоро дойдём к бережку Беглой, дойдём. А там свои, они помогут, и всё будет хорошо!

– Ой! И ты меня несёшь? Как самую родную и самую-самую дорогую? Да, Макарий, мой хороший? Ой, Макарий, Макарий.

Дождь пошёл хлёсткий, беззастенчивый до густоты и шуршания камыша. Идти становилось всё трудней и трудней по вязкой болотистой тропинке.

Впереди, среди зарослей на изгибе, что-то захлюпало и затопало бегом. Мелькнул тёмный силуэт, какого-то животного, пробирающего по этому мирку, будто неся затерянную тревогу в этот, и так, неуравновешенный мир.

– Берли! – с огромнейшим удивлением и радостью воскликнул Макарий.

– Ты, как оказался здесь? Откуда ты мог, вот так вот, явится? Каким-таким образом ты нас нашёл? – почти в слезах спросил Макарий.

Пёс, оббежал вокруг Макария, который держал на руках Агриппину, и ринулся по тропинке дальше.

– Берли! Ты это куда? Назад, назад и ко мне, и срочно! Домой, домой и только так, только так, и не иначе! Ты что, оставил без присмотра коня цыганского, да трактор-самотяжку? Зачем ты это сделал, Берли, Берли.

Пёс нехотя вернулся назад и, тронув лапой Макария, тяжело зарычал.

– Я тебя понял, мой друг, понял. Но не сейчас, не сейчас.

Сколько времени они шли к бережку Макарий вспомнить не мог. Только помнил, что каким-то людям не хотел отдавать Агриппину, которые что-то толковали ему о времени и что можно не успеть.

Утро заглянуло Макарию в глаза до боли и рези красно-жарким заревом восхода. Свежим дыханием зачастило в груди биение сердца с привкусом безмятежной тишины. Над ним нависал парусинный навес: что-то подобие крыши от непогоды, или, чего-то необходимого, так, на всякий случай.

– Ну, что, ожил уж наш Макарий на чужом ложе, а? – послышался чей-то знакомый голос.

– Уж, прости нас, что мы тебя сюда поместили! Был ты, как говорят, чуть-чуть, не в порядке. Видимо и не помнишь почти ничего?

– Витя, Витя! Как я здесь оказался, на этой жуткости, да ещё и спать? Ты, что ли меня сюда поместил в это логово? Или, кто так пожелал мне этого добра, с лихвой?

– Выхода у нас иного небыло, как вот сюда. Милиция всё-таки прибыла в это чёртовое место. Пусть и неспешно, но прибыла. Правда, в одном единственном лице: участковым Георгием. Сумел он пробраться на своём «уазике», по этой непроходимости. Тебя хотел забрать с собою, но Берли не позволил. Агриппину увёз, расспросив её о происшедшем, и увёз. Сказал, что доставит её к Агафье Никаноровне, так как спешить надо. А тебе, когда хорошо придёшь в себя, явится к нему на уточнение, что и как здесь произошло.

– Некогда мне Витя, некогда. Я сейчас немного отойду от этой трясины и снова к ней, к этой болотине. Я слово дал Агриппине, что пойду искать её медальон: дорого он очень ей. Ну, и заодно погляжу, там ли ещё этот негодяй Веня-Феня. Или опять ожил и смылся в заболотные бессмертные дали.

– Да, Макарий, а пёсик твой – молодец! Пусть он и повредил руку Борису, но это уже в прошлом. Памятник ты ему поставь заживо у себя дома, да в свой человеческий рост. Ведь, это он вытащил вас из той, не желающей отпускать трясины, что здесь царствует повсюду. Он прибежал к нам и лаем тащил, и тащил нас всех за собой. Так, что герой твой Берли!

– Герой!.. Да он всегда герой, уж такова его пёсья судьба! Витя, я то, знаю это, пусть тоже немного, но знаю!

Рядом на осоке, прищурив глаза, лежал Берли, как ни в чём небывало и будто бы мирно дремал.

– Может, мы пойдём вместе, Макарий, за этим, вдвоём? Этот, негодяй и мерзавец мне много чего должен! И я хочу спросить его о многом, о многом, чего раньше не смог. Так, что, вопросов никаких у тебя ко мне нет и не должно быть! Вдвоём мы сильнее, чем он один. Так будет вернее!

Витя, закинув с провизией рюкзак за спину, первым двинулся в камышовый проём пути поиска. Макарий, обошёл глубокий серый шурф, обременённый водянистой насыпью, и резво двинулся за ним.

– Нет, Витя, нет! Я пойду туда не один, а с Берли. А ты храни эту «Камышовую Гущу». Тебе, видимо, Георгий сказал, что нельзя оставлять это всё без присмотра?

–Да, он просил не покидать до приезда милиции. Но, может, всё-таки, махнём за ним вдвоём? Чёрт с ним этим местом. Кто сюда сейчас рванётся? Да и Боря здесь тоже. Занят он сейчас своим целебным отдыхом, в бывшем «дворце» этого проходимца.

– Витя, я уж сам, как-нибудь. А ты храни от гадов разных этот измученный бережок! И не один же я, а с Берли! Вот, смотри, как он готов за мною в путь! Агриппина, то какая была? В силе ещё? Если что со мною, Витя, то ты побереги её и поддержи, как сможешь!

– Да в чём разговор, Макарий! Знаешь, мир здесь непредсказуем, так что я тебе дособеру рюкзачок в дорожку. В этого Вени-Фени, здесь, только чего нет из припасов. Сейчас добавлю в него то, что посильнее. И ружьё возьми, на всякий случай. Неизвестно, куда тебя может увести этот камышовый рай. Но прежде, хорошо подкрепись и Берли, для пути накорми, – и неуверенно, добавил:

– Агриппина, так сказать, была временами в себе. А, так, впрочем, не очень-то уж в силе.

Макарий от этого сжался внутри себя и тяжело спросил:

– А Игорь с Николаем нашлись, или нет?

– Нашлись, нашлись! Живые и полуцелые, как всмятку силы их пожатые. Поиздевались эти уроды над ними, до ужасностей. Не хуже, чем надо мною, глумились эти, над ними, а зачем? Мерзавцы, и всё!

– А невольники эти, где? Ушли, сбежали в недоступные места, или здесь пока?

– Вот Игорь с Николаем, да музыкантами, увели их всех к тем домикам, что на этом, «Пропади пропадом». Оттуда они доставят их в Зелёное село, а там, уж, с ними точно разберутся. Ну, что, может, на дорожку присядем, чтобы всё было в ажуре и мажорно, – и Витя, склонившись к рыжей скрюченной осоке, пошарудив рукою, вытащил бутылку с яркой этикеткой.

– Вот, силу-то, на путь-дорожку! Да так, чтобы везло не в ремесло, а в ого-го!

– Ты это о чём, Витя? Это ого-го мне и за деньги ни к чему! Так что, убери и подальше! И не вздумай только здесь «ого-гольничать». На тебе ведь эта вся изрытая жуть остается, – и Макарий, вскинув на спину дособранный рюкзак, добавил:

– И ещё, Витя! Эти рисунки, что на тебе, я думаю, их сможет убрать Агафья Никаноровна! Так лично думаю я. Обязательно проведай Агриппину и передай от меня, всё то, что поддержит её силу. Береги здесь бережок, и берегись напастей, от тех, что в твоей руке. А мы постараемся, скоро вернутся: то есть, мы с Берли. Ну, давай, пока, и не скучай!

Шумел безразлично камыш, трещали под ногами живые корни осоки и рогоза. Впереди, шлёпая по болоту, спешил Берли, видимо, точно зная, куда и зачем.

Да, это была точно та прореха в камыше, по которой вчера они с Агриппиной бежали за этим Веней-Феней.

Утро уже распахнулось намного выше горизонта и добиралось в неясный зенит.

– Берли! Здесь надо искать нам с тобой утерянный Агриппиной медальон. Ты меня понял, или нет? Вот, смотри, – и Макарий указал на скомканный головной платок девушки, висящий на изломанном тростнике.

Берли, понюхав этот белый платок, ринулся искать в изломанном густом камыше.

Искать медальон долго не пришлось! Вскоре послышался радостный лай и навстречу выскочил Берли, из этих шуршащих непроходимостей.

Медальон втоптано лежал в тине с разорванной цепочкой у основания карабинного кольца.

– Берли! Ты просто неповторим! Вот что я тебе скажу, мой друг: спасибо тебе и тысячи раз! Ну, а теперь мы куда? Посмотрим, что имеется впереди нашего пути? И есть ли там кто, или, уже и нет?

Шли недолго, не ожидая встречи с вчерашним днём, но с какой-то острой надеждой, во всё лучшее. Макарий чувствовал, что на этом островке Вени-Фени уже нет. Такие, как он, быстро не исчезают и долго-долго мучают белый свет, окрашивая его в безутешно серо-чёрный.

– Вот, Берли, отсюда куда-то истаял этот вчерашний беглец. А вот здесь лежал пакет, брошенный мне этим «Веней-Феней», его тоже нет! Впереди нас, вода! Ну, что, форсируем, или вернёмся назад к Беглой, где нет преград?

Но пёс, угрожающе зарычал и, прыгнув в ржавую болотную воду, переплыл к островку. Макарий, снял с себя одежду, завязал её в узел и бросил на островок. Потом, вскинув рюкзак на голову и поддерживая его рукой, переплыл следом за Берли эту густую болотную отчуждающую муть.

Оказалось, что это совсем не островок, а продолжение густого камыша, который мирно дышал влагой шуршащего дня.

Впереди пробирался Берли, по протоптанному следу, убежавшим Веней-Феней.

– Берли! Мир здесь, какой одетый камышом, а мы бредём с тобой, что нагишом! – подбадривал Макарий словами рифмы своего друга и самого себя.

День уже давно покинул облачный зенит и начал добирался до серого тусклого горизонта.

Шли они тяжело, пробираясь сквозь камышовые дебри, что казалось, им не будет конца.

Где-то, закрякали дикие утки, и вороньё не таясь, добавляло к ним своё безустанное «кар».

Неожиданно эту крякающую вязкость разорвал, ужасный крик испуганной птицы. Этот крик пробежал дрожью по телу Макария, как будто призывая к спасению от нагрянувшей беды.

Стало тревожно и совсем неуютно в пути предночном, что вновь закружилось темнеющее небо, и камышовый рост тростника стал ещё выше.

«Держаться, держаться! И нет больше возврата к потере сознания! Да ещё, здесь!», – мысленно приказал себе Макарий, и, стиснув зубы, двинулся за Берли.

Заблистала за камышом небольшая речушка, на которой сквозь сумрак, просматривалось, что-то, тревожно-рвущееся на водной взбудораженной глади.

«Утка, попавшая в рыболовную сеть? Очень и очень похоже на это. Неужели здесь присутствуют люди? И кто они эти неизвестные?», – всмотрелся Макарий в речную трагедию утки.

– Вперёд, Берли, вперёд! Неужели и мы с тобою не люди? Поможем утке, да? Вижу, что ты со мной согласен, на все сто и даже больше! Но тебе оставаться на берегу.

Подбежав к речушке, Макарий быстро скинул одежду на траву и бросился в речку. Он стремился, к этой вопящей птице, цепляясь ногами за илистый грунт, за растущие со дна какие-то травы. Утка рвалась и билась о воду, истерзано крича в надвигающую безжалостную ночь.

Это точно была рыболовная сеть, кинутая поперёк этой речушки. С огромным трудом Макарий освободил утку из сети, и она на прощанье, дико вскрикнув, сильно царапнула ему лапами плечо.

«Видимо, это знак благодарности! Спасибо, что рану не затронула!», – невольно улыбнулся про себя, Макарий, но потом с тревогой подумал:

«Кто же здесь всё-таки обитает? Веня-Феня не мог поставить эту сеть: просто не успел бы, да и где бы он её взял? Значит, здесь кто-то обитает иной, и, может, даже не один. Надо, надо убраться поскорее отсюда».

– Берли! Ночь в небе уже взошла и нам бы куда-нибудь прислониться в тепло. Ох, как надо бы! Слышишь, мой друг? Давай пройдёмся тихонько по округе и, по возможности, осмотрим, что сможем! Так, ведь?

Берли устало вздохнув, двинулся вперёд, к опушке темнеющего леса.

– Давай в кусты, быстрее, мой друг. Кто-то пробирается из этого леса. Видимо это он спешит на крик утки. Догадался, что она попала в сеть и подняла такой раздирающий крик.

Пробежал мимо тяжеловатый человек и, постояв с минуту возле речушки, повернул обратно к опушке леса.

Макарий с Берли тайком двинулись за этим мужчиной и подобрались к пристанищу неизвестных людей.

Горел не жаркий костёр в окружении нескольких немолодых мужчин. Они сидели вокруг этого костра и о чём-то вели беседу.

– Ну, что, Митяй, утку принёс? Или успел уже съесть её по пути?

– Тебе не оставил! Сеть на месте и уток нет совсем. Видимо это выдра их вспугнула, больше то и некому. Так, что и рыбы, может быть – не быть! – ответил этот Митяй. Потом усевшись рядом к остальным и подняв лицо вверх, вопросительно сказал:

– А небо-то, как в нас смотрит! Ух, как! Что эти светляки от нас хотят? Сто грамм, или, даже больше? Но нам и самим бы ещё, ох, как бы надо!

– Рюкзак, вон полный! Куда же ещё! Пей – не хочу, и сколько влезет! Что, мало тебе?

– Да! Видимо, всё-таки хотят! Ты посмотри, как они-то высвечивают! До самого, что-ни-есть, немогу! И что там за ними находится, а? Неужели и души наши туда, в эту задаль? Вот, как это так? Что ты думаешь об этом, Данила? Или мы по этой земле размажемся, как никому не нужная тварь?

– А что я! Я как все: хода в зазвездие, тоже не хочу. Земля нам всем родня! И чужаков мы не терпим! И звёзды, видимо, к нам так же будут не терпимы! – ответил подусталый голос, и, помолчав, с затаенной ухмылкой, продолжил:

– Души наши ведь всякой душе рознь. Вот, взглянёт на тебя, искоса, ненаглядная красавица, да так, что сердце захочет выскочить в поиске спасения. И что, куда от этого жара деться? Не выдержит оно взгляда такого, и ты прыг в омут этот: выхода-то и нет! Так, что, доведёт тебя эта любовь до не струганной гробовой доски, и нет тебя больше в мире людском. Закроют тебя в тёмный домик, постучат на прощанье сверху молоточками и всё! И вызреет потом из тебя красивый червячок, на зависть другим червякам. Потом вылезет твоя новая жизнь на эту земную твердь, чтобы согреется в солнечном тепле, где ты и станешь новым этим «я»! А здесь, как раз и новая любовь к тебе рванёт из высоты, и цап клювом за твой червячный вид, и ты уже другой.

– Ну, ты даёшь болтовнёй этой! А дальше то, как?

– А дальше, в восторге эта ворона, каркнув радостно от червячка, плюхнется в эту вот речушку, что здесь. А там, на дне, недремлющий рак разделает её до основания и ты опять уже другой!

– Ха, ха, ха! Ну, ты ж и травитель... а, потом-то, что?

– А потом, вот Петя придёт на этот водный мир и закинет удочку с блесной, сделанной из консервной банки. Рак кинется на блесну и улов есть у Пети. Костерок, вот как наш, казанок, и ты опять другой. Но ты ведь упрямый и жёсткий, так что не станешь Петей всем, а выйдешь частично наружу, ну, ты знаешь как. Это и есть круговорот нашего мира. То есть, биоценоз полнейший с продолжением эволюции. Всё возвращается на круги своя, и понемножку развиваясь дальше, мутируясь по назначению иного мира.

– Как это, мутируясь? В муть, что ли, вперёд и вперёд, как головой в колодец, до самого дна?

– Ну и колодцы-то бывают разные: где вода чиста, что роса с листа, а где ил не течет из вил. Всё ведь движется, вертится, крутится, меняется во времени, вне спроса и желания нашего. Вот так вот, Митяй, тебе на всякий случай!

– Ну, всё, хватит трепаться! Утром ранним выходим. Так что, всем отдыхать! Можно ещё для хорошего сна по сто грамм, но не больше. А Пете, чтоб не думал о раке, пораньше встать, доставить сеть и обязательно на полненную рыбой.

– Хорошо! Для вас смогу встать и пораньше. Но с рыбой, как повезёт! – ответил хриплый голос.

Звякнули в полутьме кружки, и потянуло от них к Макарию острым запахом спиртного.

«Фу! И кто они эти стограммовые любители сна?», – вскинулась ему полусонная мысль.

– Берли, давай отползём незаметно отсюда, да скорее. В кусты, в густую траву, спрячемся до рассвета, и может быть, уснём. А там, он, этот рассвет, нам расскажет, что и как, – прошептал Макарий на ухо псу и они незаметно отползли от этого людского пристанища.

Кто-то толкал Макария в плечо! Чей-то хриплый голос жёстко твердил:

– Вставай парень, вставай! Проспишь всё, что есть впереди, что идёт без остановок и полустанков по дороге жизни.

Макарий сонно вскочил и увидел рядом стоящих двух мужчин. Берли напряженно смотрел на них, но не проявлял жёсткости и агрессии.

– Пойдём к нам, пойдём. Нехорошо находится в отчуждении от людей. Мы ведь, чай не звери!

Утро взошло, загораясь алой зарёй над миром земным. Не спрашивая никого из людей: нужна ли им эта заря, или нет.

Дымился слегка тот же костёр в окружении нескольких немолодых мужчин. Один из них, повернувшись к Макарию, взглянул на Берли и, с твёрдой вескостью, сказал:

– Ну, вот, теперь мы и в полном сборе! Вперёд без отставаний и разговоров! Тихо, умно, и без мысленных потерь идти друг за другом. Оставлять за собою неистоптанную траву, не обломанные ветви кустов и тишину, – и указав рукой на Макарию, добавил:

– Ты и есть, тот, настырный? Идёшь со своим псом замыкающий! И поглядывай на прошлое, сам! Ты, понял? И больше не опаздывать, никогда и нигде! Да хранит нас, Господь!

Макарий тревожно прижался ладонью к густой шерсти Берли, двинулся за этой странной группой людей. Кто они эти незнакомцы, что неожиданно встретились ему в гонке за преступником? Почему они ждали его, именно его? Может отстать и сбежать в дебри чернеющего леса? Или брести замыкающим в этой странной команде неизвестно куда и зачем?

Он потрогал лежащий в кармане медальон Агриппины: на месте, не потерян. И согревает он своим теплом, и тем, что он есть для настоящей сохранности талисман. И почему-то, вдруг, вскинулось мысленно:

«А ведь медальон-то нашёлся вдалеке от места ранения Агриппины! Точно, ведь. Не меньше чем десять-двадцать шагов от места ранения. Значит, медальон оборвался при беге её? А сели бы он не оборвался, что было бы с Агриппиной тогда?».

– Подождите! Вы то, кто такие, что меня так легко признали своим? И зовёте неизвестно куда, что приказом, без вопроса: хочу я с вами или нет.

– Мы-то, люди мирские, и безвредные для всех. Мы свои: и для мира, и для себя, и для того, что есть вокруг. Может, слышал, про озеро Тихое, там, где три домика у берега стоят? Вот, туда мы и направляем свои жизни, давно ушедшие из тех мест. Так сказать, возвращаемся домой! – произнёс мужчина, что видимо среди них старший и, оглянувшись вокруг, добавил:

– А о тебе нам сказал, тот, что в милицейской одежде. Измученный, исковерканный он своими же действиями, до пагубности. Угрожал нам здесь оружием, а сам он был совсем, что ни к чему! Можно сказать, что душа еле-еле в теле. Но, как раз в его-то души и нет. И ещё он, как в бреду твердил, что ты очень, очень хочешь с нами. И безумно ты настырный человек.

– С вами? Нет, я не мог о вас знать! Да и как, если этот «бегун», что сказал обо мне, большой мерзавец и негодяй.

– Не горячись, парень! Мы-то его знаем уж давно и не с лучшей стороны. И не с такой, как вот сейчас, в данное время. Это из-за его действий мы ушли из своих домов. Но мы ведь, люди, а не звери. Так мы его и не тронули физически, а хотелось, очень и очень, что и слов искать иных, совсем ни к чему.

Макарий мгновенно вспомнил находку на чердаке и, с внутренним трепетом, спросил: