Развод. Забирай мою жену!

Опускаю взгляд на приборную панель и обнаруживаю, что в два раза превышаю лимит скорости. Яхонтов упорно едет за мной, не отстает, хотя для его директорской души нарушать правила должно быть мучением.

Снижаю скорость, не стану мучить единственного человека, который вызвался мне помочь. Настойчиво, но не навязчиво и без наглости. Не стал читать нотации и запихивать меня в свою машину против воли. Проявил уважение, а это многого стоит. Но на этом всё. Дальше я справлюсь сама.

То и дело поглядываю на него в зеркало. Когда мы въезжаем в город, сворачиваю в первый попавшийся переулок и останавливаюсь около многоэтажки. Высунувшись из окна машины, машу Яхонтову рукой.

Всё, приехали. Ему пора, мне надоело ехать конвоем. Иллюзия того, что мы друзья, не причинит мне ничего, кроме вреда.

Яхонтов продолжает сидеть в машине. Он что, ждет, когда я зайду в подъезд? Мне теперь прятаться на чужой лестнице, пока он не уедет?

Детский сад какой-то…

Подхожу к его к машине и складываю руки на груди. Он открывает окно.

– Всё, вы меня проводили до дома, спасибо вам большое. Можете ехать, – говорю не особо вежливо.

– У нас был договор, что я провожу вас до вашего дома.

– Во-первых, никакого договора у нас не было, а во-вторых, это и есть мой дом.

– Если так, то я провожу вас до квартиры.

Мне что, теперь в чью-то квартиру вламываться, чтобы избавиться от Яхонтова?!

Он вздыхает.

– Лера, ваш муж сегодня рассказывал о строительстве торгового центра перед вашим домом, поэтому я знаю, где вы живёте. Если вам так хочется от меня избавиться, то хорошо, я сейчас уеду. Однако мне было бы спокойнее, если бы я знал, что вы дома и в безопасности.

Какое-то время мы молчим, и я ощущаю странную неловкость.

– Мне не нравится быть жалкой и нуждающейся в помощи, – внезапно признаюсь шепотом.

– Поверьте, Лера, в сложившейся ситуации вы единственная, кто не выглядел жалкой.

Он говорит это спокойно и серьёзно, как и полагается директору школы. А у меня от его слов внезапно теплеет на душе, как будто в ней рождается маленькая крупица силы.

Киваю в знак благодарности, потому что не доверяю словам и слезам в голосе. Возвращаюсь в машину и еду домой, теперь уже по правильному адресу. Помахав Яхонтову на прощание, захожу в подъезд. Поднимаюсь по лестнице, на каждом повороте выглядываю в окно. Он не уезжает. Только у самой двери квартиры понимаю, что он ждёт, когда зажжётся свет. А ведь даже не знает, на каком этаже я живу.

Включаю свет в гостиной, подхожу к окну и машу рукой. Через несколько секунд зажигаются фары.

Яхонтов уезжает.

Его визитка у меня в кармане. Что-то изменилось, когда мы остановились во дворе незнакомого дома, между нами натянулась невидимая нить доверия. Пока что слабая и тонкая, но хоть что-то. Я уже не одна. Если понадобится, я обращусь к нему за помощью.

7

Несмотря на включенное отопление, дома холодно. Всего за один вечер моя квартира потеряла душу, ощущение семьи, и теперь кажется нежилой. Стала холодными стенами. Даже мебель и вещи теперь кажутся не на своем месте, как будто стоят тут временно в ожидании переезда. Развода.

Развод.

Мошенничество. Распад семьи. Два значения одного слова. Никогда не представляла себя в разводе, потому что всю жизнь меня интересовал только один мужчина. Тот самый, которого всегда интересовала другая женщина. И до сих пор ничего не изменилось.

Мошенничество.

Смотрю по сторонам. Удивительно, но за девять лет совместной жизни мы не накопили много вещей. Мебель выбирали качественную, но не забивали комнаты доверху, на стены ничего не вешали, не коллекционировали, не складывали на антресоли. Мы не из тех, кто хранит вещи без надобности.

Мы. Обманчивое слово. Как оказалось, можно жить в одной квартире, спать в одной постели с мужчиной, но при этом не быть вместе. Нашего «мы» не было, душа Павла жила в другом месте.

Мошенничество.

Раздел имущества займет от силы полчаса, а потом мой счастливый брак исчезнет. Останутся только вещи, банкноты, прикроватный столик, мои любимые часы. Не возьму с собой никаких воспоминаний, ни одного, избавлюсь от всех них. Какой смысл сохранять воспоминания, если все они были ложными? Даже наша свадьба, звонкое и горячее счастье медового месяца, походы в горы летом, ужины из одной тарелки, «любимая, кончи для меня», «иди скорее в постель, Лера, мне без тебя не заснуть» – всё это было ложью.

И ведь вроде держу себя в руках, по крайней мере, очень стараюсь, однако внутри творится что-то страшное. Взрыв памяти. Все самые щемящие, любимые, страстные, прекрасные моменты нашего брака лезут наружу и напоминают о себе.

Когда я возвращалась с ночной смены, всегда находила завтрак на столе или в духовке.

Во время снегопадов Паша не разрешал мне водить, волновался за меня и сам возил меня на работу.

Он приносил мне в постель носки, когда у меня мерзли ноги.

Никогда не прощался без поцелуя.

Как это могло быть ложью? Как?!

Мне страшно говорить обо всём этом в прошедшем времени.

Однако всё то время Паша мечтал о другой женщине.

Даже когда был во мне.

Более того, он договаривался разделить с ней будущее, ждал подходящего момента.

Мне безумно страшно, до дрожи, но боюсь я не будущего, а потерянного времени. Пустых, пропитанных ложью лет, которые вычеркнула из моей жизни. Провела с фантомом мужчины, малой частью его души.

Я безумно устала, но…

Смотрю на нашу постель и не могу ее коснуться. Кажется, я вижу пятна лжи на простынях.

Опускаюсь на пол, закрываю лицо ладонями. Твержу себе, что нельзя так думать, неправильно считать последние девять лет потерянными. С моей стороны все было искренне. Я любила мужа и была счастлива провести с ним эти годы. Незамутнённое счастье в незнании.

Всё это время он хотел другую женщину, любил её, мечтал о ней, ждал.

А ведь Паша планировал наше будущее. Походы, поездки, покупки… Дети. Сказал, что, если к тридцати годам нам не удастся забеременеть, обратимся к врачу.

Он сказал «нам». Мы любили друг друга, мы пытались забеременеть. Так говорят только лучшие из мужей.

Прижимаю колени к груди, делаю глубокий вдох и отпускаю себя. Высвобождаю наружу кипящий во мне ведьминский котел эмоций. Рыдаю, реву в голос, словно выворачиваю себя нутром наружу. Меня трясёт, корёжит, бьёт в судорогах. Счастливая, любящая часть меня умирает, оставляя за собой пустоту.

Не знаю, как долго я так сижу, возможно, отключаюсь на какое-то время. За окном просыпается город, солнце бесстыже заглядывает в окно, подглядывая за моим жалким состоянием.

С трудом поднимаюсь и на дрожащих ногах иду в душ. Смываю с себя происшедшее, растираю кожу до красноты. Обернувшись полотенцем, смотрю на себя в зеркало и улыбаюсь. Горе не изменило меня, я всё та же, а если отломился кусочек сердца, то кто это заметит? Моя тайна надёжно спрятана внутри.

Выйдя в спальню, накидываю халат и направляюсь на кухню.

На полпути замираю, услышав шуршание за спиной.

Страх захлестывает всю меня внутри и снаружи. Медленно оборачиваюсь, не зная, что или кого увижу за спиной.

На полу прихожей у самой двери лежит мой муж. Он в той же одежде, в какой был у Донцова. Его глаза закрыты, он спит.

Появляется тревожная мысль, что здесь он может простудиться, однако отгоняю её. Здоровье и благополучие мужа теперь уже не моя забота.

Разворачиваюсь и иду на кухню, когда слышу его голос.

– Я лежу здесь, чтобы ты не смогла от меня уйти. Мне нужно прийти в себя, а потом мы поговорим.

И правда, он загородил дверь своим телом. Готовится меня остановить, если я попытаюсь уйти. Нет, не если, а когда.

– Во-первых, я ещё не решила, разговаривать с тобой или просто развестись. А во-вторых, если я решу уйти, ты не сможешь меня остановить.

Паша поднимает голову, смотрит на меня мутными, покрасневшими глазами.

– Если ты меня бросишь, я умру.

8

– Обязательно умрёшь, лет через шестьдесят.

С этими словами я продолжаю путь на кухню. Опираюсь ладонями о кухонный стол, всеми силами подавляю в себе ярость и отчаяние.

Если я его брошу, он умрёт, видите ли! Вчера раздавил меня, унизил при друзьях и знакомых, отдал другому мужчине, как опостылевшую вещь, а теперь немного протрезвел и пытается мной манипулировать.

Вымещаю злость на кофейнике – гремлю крышкой, чуть не отламываю ручку, – и становится немного легче. Сегодня суббота. В эти выходные я не работаю, поэтому поеду к родителям за город. Отдохну, оправлюсь от шока и подам на развод.

Пока пью кофе, прислушиваюсь к тишине в коридоре.

Как давно муж вернулся?

Если судить по его внешнему виду, то он полз сюда от дома Донцова или кто-то волочил его по земле. Весь в грязи, волосы всклокочены, на замазанном лице только глаза и видны. Если сунется в таком виде на кухню, оторву его лживую голову.

Смотрю по сторонам.

Завтракать не хочется.

Меня распирает от необходимости убраться как можно дальше отсюда. Не хочу никаких разборок и закрытых гештальтов, мне незачем прояснять прошлое, – что случилось, когда и почему. Сколько раз Паша встречался с Таней, что они делали, как часто звонили друг другу – всё это несущественно и не изменит главного: муж лгал мне от начала до конца.

Я просто хочу уйти.

Спешу в спальню, по пути нарочно не смотрю на спящего на полу Павла. Собираю вещи, отправляю родителям сообщение. Для звонка слишком рано, мама любит поспать по утрам, но они с папой всегда мне рады.

Выхожу в коридор, надеваю кроссовки. Паша молча следит за моими сборами. Он весь в грязи от ботинок до кончиков волос – и где только так извалялся? Весной всегда грязи полно, но у нас во дворе сухо.

Предчувствую, что выйти из квартиры будет непросто. Делаю глубокий вдох, готовясь к противостоянию.

– Не позаботишься обо мне? Оставишь так лежать? Тебе наплевать, да? – цедит муж, не двигаясь с места. – А мне, между прочим, плохо.

– Мне тоже, Паш. Мне тоже очень плохо.

Подхожу к нему вплотную, тянусь к дверному замку, когда муж хватает меня за лодыжки и дёргает. Еле удерживаюсь, чтобы не рухнуть на него всем телом. Оказываюсь на коленях на полу рядом с ним.

Морщусь от боли, синяки будут большими и красочными.

– Ты не уйдёшь, пока не поговорим, – категорично отрезает муж. – Я надеялся сначала немного оклематься, но раз тебе приспичило строить из себя униженную и оскорблённую, то давай всё обсудим прямо сейчас. Я не собираюсь тебя бросать.

Его слова настолько наглые и невыносимые, что я… смеюсь, неожиданно даже для самой себя.

Прикладываю ладонь к груди в притворном облегчении.

– Ой, спасибо, а то я так волновалась!

– Не иронизируй и не притворяйся! Ты всегда знала, что я люблю Таню. Ты видела, как я страдал по ней в школе, и должна была понимать, что такая любовь не проходит. Мне просто повезло влюбиться во второй раз, в тебя. Когда мы с тобой увиделись на школьном вечере встречи, я словно впервые тебя разглядел. Ты показалась мне такой интересной и красивой, что было невозможно тебя отпустить. У нас с тобой всё хорошо, Лера, я всем доволен. Прости меня за вчерашнее, ты не заслужила такого гадкого отношения. Прошлой ночью я съехал с рельсов и вообще не помню, чего наговорил. Ты уже знаешь, что произошло с Таней, – она развелась и не позвонила мне, хотя мы ещё в школе обещали друг другу, что будем вместе при первой возможности. Я пожаловался друзьям, а они стали петь тебе дифирамбы, вот меня и накрыло. Я люблю и тебя, и Таню, вас обеих, а это непросто. Прошу тебя, не притворяйся, что ты об этом не знала. Я всегда буду любить Таню, а теперь и тебя тоже. Но семья у меня только с тобой, а Таня выбрала другого.

Я так давно не моргала, что зудит глаза. Словно парализована словами мужа, вернее, инопланетянина, который внезапно вселился в обычно резонного и приятного Павла.

– Я тебя люблю, – повторяет он. Голубые глаза выделяются на покрытом грязью лице.

– Любишь? Не пристало говорить такое чужой женщине.

– Какой еще чужой?!

– Ты отдал меня Яхонтову.

Поднимаюсь на ноги, беру сумки с пола и открываю дверь. Паша снова хватает меня за ногу, но я вырываюсь, переступаю через него и выскакиваю на лестничную площадку навстречу изумленной соседке.

– Так и бросишь меня в таком состоянии?! – орет Павел. – Совести у тебя нет!

Соседка видит Павла на полу и пытается заглянуть в квартиру. Она вообще любопытная и в Паше души не чает. Как только он открывает дверь квартиры, она сразу выходит на лестницу в откровенном пеньюаре и шлёпанцах на каблуках. Притворяется, что выносит мусор.

Захлопываю дверь перед носом соседки.

– Я столько вложил в нас с тобой, в нашу семью, столько построил, а теперь вот какую плату получаю в ответ! – продолжает кричать муж.

– Паше нехорошо? – спрашивает соседка.

– Да.

– Что его расстроило?

– Цены на недвижимость, – отвечаю, сбегая вниз по лестнице.

9

Родители живут в милом коттеджном поселке с тихими улочками, окультуренной парковой зоной и любопытными соседями. Мама пишет любовные романы про оборотней и их истинные пары. Причем хорошо пишет, плодовито, на целых пол-коттеджа настрочила. Читательницам хочется верить в истинные пары и надежные метки принадлежности, ведь в реальной жизни таких гарантий не получишь. На вторую половину коттеджа заработал папа, он заведует больничной лабораторией. Как раз у него я унаследовала интерес к медицине, когда в детстве приходила к нему на работу.

Пользуясь своими ключами, отпираю дверь и захожу в родительский дом.

Папа на кухне, шуршит журналом и уплетает сладкие булочки, которые ему нельзя из-за диеты. Смотрит на меня умоляющими глазами котёнка из «Шрека». Просит, чтобы я не ябедничала маме.

Маму я нахожу в её творческом кабинете за работой. Какое-то время она невидяще смотрит на меня поверх очков, потом спрашивает.

– Что лучше звучит, магический жезл или волшебный?

Лавируя между стопками книг, нераспечатанной почтой и газетами, расчищаю себе место и устраиваюсь на стуле.

– Наверное, волшебный. Это как в Гарри Поттере?

– Что? – Мама непонимающе хмурится. – Какой еще Гарри… А, нет, я о другом жезле. Вот смотри, героиня говорит: «Твой волшебный жезл пронзил меня любовью. Я твоя, о мой Альфа!» В этом контексте лучше «волшебный» или «магический»?

Я должна была сразу догадаться, о каком жезле речь. Мамины романы как раз и популярны из-за очень эмоциональных сцен такого рода «волшебства».

– Оба прилагательных подходят. Главное, чтобы жезл не был блуждающим, – добавляю едко.

– В каком смысле…

За пару секунд мама настраивается на мою волну. Она всегда схватывает на лету, мы с ней можем общаться почти без слов.

– Паша тебе изменил?! Ты в этом уверена?

– Хуже, чем изменил, мам. Намного хуже. Он нас перечеркнул. Все девять лет насмарку.

– Не может быть! Он же к тебе всегда так душевно относился, и нам был как родной… Ты точно уверена?

От мамы у меня секретов нет. Она знала о моей безответной школьной любви и о вечере встречи выпускников. В своё время она спрашивала меня о Тане, но в последние годы мы о ней не вспоминали. «Мы» – это мама и я. В отличие от нас, мой муж прикипел мыслями и сердцем к своей несостоявшейся бывшей.

Так вот, мне не нужно подробно объяснять моей осведомленной маме все детали случившегося. Единственное, в чем я не могу себе отказать, так это в имитации рыданий мужа и его горестных и очень публичных признаний.

После того, как я заканчиваю рассказ, мама долго молчит. Наивная, я решаю, что она волнуется обо мне, расстраивается и переживает. И только когда она выхватывает из пучка волос карандаш и начинает яростно строчить заметки, я понимаю, что мои любовные перипетии станут сюжетом очередного романа.

– Я надеюсь, ты от него ушла? – спрашивает мама, не отрывая карандаша от бумаги.

– Да.

– Молодец! Поживешь у нас. Вещи с собой привезла?

– Да, но не все. Только документы и одежду на неделю. Надеюсь, папа поможет мне забрать остальное.

– Конечно, поможет, и я тоже подсоблю. А Пашу твоего… мордой об асфальт. Не мы, конечно, а жизнь это сделает, вот увидишь. Посмотри… – Достает с полки три книги и кладёт передо мной. – Помнишь мой цикл «Про нежность Альфы»?

– Э-э-э… не очень.

Число маминых книг измеряется десятками, и, честно говоря, я в них путаюсь. Хотя этот цикл был одним из самым популярных. Возможно потому, что при быстром произношении слов «про нежность», это название намекало на весьма пикантное содержание.

– В мире Белой Луны у Альфы может быть только одна предназначенная ему единственная. А вот женщине дарована совместимость с разными Альфами и даже с Бетами. В первом томе Альфа был груб со своей единственной, удерживал её против воли. Она сбежала и стала счастлива, а он без неё погиб. А во втором…

– Мам?

– Что? Ах, да, к чему это я… Ты единственная Паши, другой у него и быть не может. Я помню его в школьные годы. Ты уж прости меня, но он был тоскливым замухрышкой, даже на Бету не тянул. Что ты в нём видела в своих розовых очках, я не знаю, но факт остается фактом: мужчиной он стал только после того, как влюбился в тебя. Ты единственная для твоего мужа, и тебя никем не заменить. Что бы он там ни думал про Таню, время покажет ему, что он неправ. Но к тому времени, как он это поймет, ты уже будешь на склоне Килиманджаро с Дереком и вашими близнецами… Нет, подожди… Это, по-моему, уже где-то было… во втором томе… – Забыв обо мне, мама увлеченно строчит сюжет нового бестселлера на обертке рогаликов, наверняка конфискованных у папы.

Ощущаю вибрацию в кармане. До мамы все равно больше не достучишься, вдохновение делает её глухой, поэтому достаю телефон и смотрю на экран.

Звонит Нелли Сергеевна, мать Паши. Вижу несколько пропущенных от неё.

Ну вот, начинается… Сынок уже пожаловался мамочке. Впрочем, я сделала то же самое, так что счет ровный.

Не могу сказать, чтобы у нас с Нелли Сергеевной были плохие отношения, но Паша её свет в окошке, и это осложняет ситуацию. Такой яркий свет, что по сравнению с ним всё остальное блекнет. С Пашиным отцом Нелли Сергеевна давно развелась, пару лет назад вышла на пенсию, и теперь единственный сын стал для неё смыслом жизни. А вторым смыслом для неё стала миссия следить, чтобы я хорошо ухаживала за Пашей. Угодить я ей не пытаюсь, давно поняла, что это невозможно. В последние месяцы общаться с ней становилось всё сложнее, особенно когда она заводила речи о том, что её сынок главный инженер в престижной компании, а я «всего лишь» бездетная медсестра. Однако это «всего лишь» было действительным и актуальным только когда свекровь была в добром здравии. А как только она нуждалась в уходе, я становилась «деточкой» и «Лерочкой», и моё присутствие требовалось в срочном порядке.

Смотрю на её имя на экране и морщусь. Разговаривать с ней не хочется, не сейчас. Однако и откладывать неправильно. Скажу всё как есть. Пусть знает, какой у неё распрекрасный сынок.

Только нажимаю на кнопку ответа, как из телефона доносится крик.

– А, ответила все-таки! Стыда у тебя нет. Медсестра, называется! А ведь я всегда знала, что у тебя сволочная душа. Так Паше и говорила, а он, наивный, тебе верил. Считал тебя чуть ли не святой. Говорил, что ты всем всегда помогаешь в ущерб себе, что на работе тебя считают лучшей медсестрой больницы… Но пришло время, и ты показала своё истинное лицо. Хотела убить моего сына, да? Собиралась избавиться от моего мальчика? Знай, тебе это с рук не сойдет. У нас и свидетели есть. Твой любовник разбил Паше череп, мой сын приполз к тебе за помощью, лежал на полу почти без сознания, а ты перешагнула через него и ушла. Гадюка ты, змея подколодная…

10

От свекрови я ожидала чего угодно, но эта ненавидящая тирада застаёт меня врасплох.

Я хотела убить Пашу?!

Мой любовник разбил ему череп? Какой еще любовник?! Да и что это значит, разбил череп. Череп не ваза, чтобы её разбивать.

По словам Нелли Сергеевны, муж приполз ко мне за помощью уже с «разбитым» черепом, однако ничего такого я не заметила. Паша выглядел пьяным и грязным. И да, я через него перешагнула и ушла, и правильно сделала.

Только…

Что если я действительно просмотрела повреждения? Я вообще старалась не смотреть на мужа, было противно. Но и он не сказал мне, что его избили, и уж про то, что у него что-то с головой, точно не говорил. Разговаривал нормально, даже произнес целую обвиняющую речь, когда я вышла на лестницу. И двигался он тоже без проблем, ничто не помешало ему схватить меня за лодыжки и опрокинуть на пол. Ногами тоже двигал… вроде как.

Он возмутился, что я оставляю его на полу и не собираюсь ему помогать, но в тот момент я была уверена, что речь идет о похмелье. Да и он сам сказал, что спит на полу, чтобы не позволить мне уйти. Про свою голову он вообще ничего не говорил…

Пока Нелли Сергеевна продолжает меня уличать меня во всех возможных преступлениях против её драгоценного сына, я заново переживаю последние несколько часов, пытаясь найти возможную ошибку. Ничего не нахожу.

А тем временем свекровь продолжает фонтанировать ядом. Что-то про министерство здравоохранения, которое заклеймит меня позором и отберет мой диплом и трудовую книжку.

Мне почему-то кажется, что Нелли Сергеевна всю жизнь готовилась, даже надеялась в чём-то меня уличить, поэтому продумала наказание в малейших деталях. И вот, наконец, получила шанс.

Всё это звучит очень эмоционально и угрожающе, только не совсем понятно, зачем министру здравоохранения моя трудовая книжка.

Держу телефон на расстоянии от уха, боюсь оглохнуть. Стою в коридоре, чтобы не отвлекать маму.

Мимо проходит папа. Кивает на телефон и с пониманием морщится.

– Нелли Сергеевна, да?

Она самая. А кого ещё можно услышать на расстоянии без динамика?

Свекровь не собирается сбавлять темп. Мне уж очень не хочется слушать, как мои злодеяния станет расследовать Всемирная Организация Здравоохранения, поэтому сбрасываю звонок.

Однако на душе неспокойно.

Кажется, я упустила что-то важное, и теперь меня мучает плохое предчувствие. Дело не в криках свекрови, и не в предательстве Паши, и не в его претензиях, а в том, что я бы никогда сознательно не оставила больного человека без помощи. Друга или врага.

У этого правила есть только одно исключение. Я не собираюсь помогать моему предателю мужу лечить похмелье после пьянки, вызванной отказом его несравненной возлюбленной и, возможно, любовницы.

Но если ему и правда было плохо по другой причине…

Что значит, разбил череп? Что с Пашей?

Если мой любовник чем-то ударил Пашу по голове, то…

Тьфу ты! Какой на фиг любовник? У меня никого нет.

Несмотря на неприятную ситуацию, начинаю смеяться. Над собой, конечно. Так глубоко задумалась, что чуть не поверила в обвинения свекрови.

Спускаюсь на кухню, делаю кофе. Отношу маме её чашку. Иду на цыпочках, чтобы не спугнуть её вдохновение, однако она меня замечает. Вопросительно изгибает бровь.

– Это Нелли Сергеевна транслировала свое недовольство на весь район?

– Она самая.

– И в чем она обвиняет тебя в этот раз? В том, что ты имела глупость полюбить её паскудника сына?

Делаю глоток кофе, потом ещё один. Отвечать не хочется. Даже думать не хочется об идиотских обвинениях Нелли Сергеевны.

– Она пребывает под впечатлением, что мой любовник ударил Пашу по голове.

– У тебя есть любовник?

Становится смешно от радостного выражения на мамином обычно спокойном лице.

– Если есть, то я о нём не знаю.

– Ничего, скоро найдёшь, – отмахивается мама.

– Мне бы от мужа сначала избавиться, а уж потом буду искать любовников. Хотя дело даже не в этом обвинении. Нелли Сергеевна считает, что я знала о Пашиной травме, но отказалась ему помогать и бросила его одного.

А еще Нелли Сергеевна сказала, что у них есть свидетель.

Насчет этого у меня сомнений нет. Соседка с радостью сделает всё, о чем Паша ее попросит. Она и правда была свидетельницей, только не того, о чём говорит свекровь. Соседка видела, как я уходила от Паши, а он кричал мне вслед обвинения.

Какое-то время мама смотрит на меня, потом вздыхает.

– Знаешь, что я тебе посоветую? Найди любовника.

Закатываю глаза. Чего еще можно ожидать от мамули, кроме как такого совета?

– Вот прям сейчас пойду и буду искать!