Булавка в виде тюльпана

Поднял озорной взор на отца: «Видал? Твоя дочурка ко мне благоволит. Так что не торопись с выводами, тестюшка».

Успевшая было озарить лицо отца улыбка сползла.

Мужи перешли к делу.

Отец уточнил: «Скольких привел с собой?»

Хукер отчитался: «Двадцать пять лбов. Из них союзных индейцев — восьмеро».

Отец делал записи.

«Солидно. Как обстановка в Плимуте?»

«Землевладельцы под ударом. Ставки на скот — до небес. Всех загоняют в арендную кабалу. Доминион твердит: "земли пилигримов — севернее Кейп-Энн. На сей территории вам ничего не принадлежит"». Выручку с китобойни... попросту забирают, иной раз — вместе с судами».

Отец посоветовал: «Пускай затягивают процесс. Подают апелляцию на каждый ярд по отдельности».

Вдруг он обернулся ко мне.

«Уильям, уведи Барбару, прошу».

Становилось все интереснее, и мне хотелось остаться. Я взял сестру за руку и спешно отвел к тетушке Кларе.

На обратном пути я замер у двери, услышав отцовские слова: «…думается мне, в Англии зреет переворот».

Я остолбенел. Подслушивал... но ведь отец сам позволил мне присутствовать! Я вошел и встал подле него.

Хукер медленно подтянулся из развалившейся позы: «Что за вести? Откуда ветер дует?»

Отец не раскрыл источника.

«К сему все идет. Джеймс Второй назначает католиков на важные посты. Проповедует свободу веры. Парламент сего не потерпит. Его дочь может воспротивиться».

Он обвел собравшихся строгим взглядом.

«Пренебрегать сим нельзя. Речи, звучащие в сих стенах, должны в них и остаться».

Никто не стал спорить. Я не смел и вдохнуть, чувствуя себя причастным к тайне.

Отец продолжал: «Нам нужно знать точно, что творится за океаном. Отправим в Англию Мэзера с агентами».

Хукер заметил: «Эндрос со своим подхалимом Рэндольфом не отпустят их. У них лазутчик на каждом углу».

Отец одобрительно качнул сложенными ладонями.

«Придется вывозить тайно. Нам потребуется "койот"».

Во время напряженного разговора Хукер уперся локтями в колени, а после сказанного по его лицу разлилась понимающая улыбка, и он откинулся назад.

«И вы, конечно, решили, что я таким промышляю».

Констебль напомнил: «Не ты ли помог сбежать Марте Кейн?»

«Ах, Марта Кейн…»

Хукер тронул пальцем щеку.

«…она меня тогда поцеловала. Прямо сюда. И сказала: "благодарю, милый Уилл"».

Отец указал на него пером.

«Кроме того. На тебе — французская форма. Французский мушкет. Греховная страсть к наживе ведет как к контрабанде, так и к пиратству. Ты — либо то, либо то».

Хукер усмехнулся: «Французы… коли торговать с ними — выучишь их язык так, что сойдешь за своего».

Отец процедил: «Я похлопочу о привлечении тебя к ответу за каждое нарушение. И измену. Как покончим с переговорами».

Хукер не выглядел запуганным.

«Сперва докажи мою причастность, советник. Не ты ли сидел в тюрьме за противление налогам? Что, мнение переменил?»

Отец отложил перо, и хорошо, а то оно сломалось бы.

«Неразумно сравнивать сопротивление королевским прихотям и сделки с врагом. Мы возводим Град на холме и не даем помыкать собой. А ты — торгуешь совестью».

Я сглотнул. Внутри все дрожало так, будто его раздражение предназначалось мне. Вот оно, оказывается, каково.

«Я слежу за тобой, Хукер. Где бы ты ни был».

Лейтенант поднял ладони.

«Что ж, и черт с вами. Будет вам корабль. Предупредите Мэзера. В документах укажите бостонскую гавань».

Я весь обратился в слух, ожидая, когда же речи коснутся войны на севере. В деревне матушки и птицы поют по-особенному…

Отец задержал Хукера жестом.

«Еще одно. Непосредственно о причинах вашего пребывания здесь.Мы не можем уступить нашу землю».

Хукер не спорил: «Мы готовимся. Джонни Крапо при виде нас уползут обратно к себе в болото».

Меня объял лихорадочный жар. Промолчу — провороню шанс, данный свыше.

Прежде чем разум обуздал язык, слова вырвались сами: «Отец, я тоже поеду».

Мой выпад повис в воздухе и ошарашил каждого. Констебль Дин закашлялся, рейнджеры зашептались: «Глянь-ка, а малец отчаянный…». Билл впервые воззрел на меня.

Я уставился в стол, мечтая провалиться сквозь землю.

Вопрос отца в тишине пронзил меня насквозь: «Ты в своем уме? Назови мне свои лета».

Я прошептал: «Тринадцать…»

Он возвысил тон: «Вот именно, что тринадцать! Ты не в ополчении. Ни стрелять, ни держаться в седле толком не умеешь».

Хукер всплеснул руками — с таким же успехом я мог бы признаться, что не умею ходить.

«В тринадцать? Да у меня будущая дочь, и та из аркебуза в люльке свинцом будет баловаться».

Отец отрезал, даже не взглянув на него: «Ему рано».

Надежда гасла, и стыд жег сильнее пламени преисподней. Но из глубины души поднялась горечь. Я прошипел себе под нос: «Там мне самое место. В аду и в могильной яме. Забудешь про нерадивого сына».

Отец наказал: «Молчать».

Всю жизнь я молчал и покорно опускал глаза. И в первый раз, вознамерившись высказать свою волю, был осажен, словно лающая дворняга.

«Но я…»

«Выйди. Подумай над своими словами».

Красная пелена заволокла глаза. Я не помню, как вышел и хлопнул дверью. В коридоре я съехал по стене на пол и ткнулся лицом в колени. Сердце, гулко стуча, требовало высшей справедливости, коей я не удостоился.

Сквозь щели в двери сочились обрывки разговоров.

Хукер протянул: «…да уж, Миллз. Отцовство — твое призвание».

Он словно потрепал меня по волосам.

Затем речи вернулись к делам, от коих я был отлучен.

«…Эндрос вернется в Мэн, подтянет резервы позже… используйте время для подготовки…»

«…прямиком ему в лапы. Решил от меня избавиться?»

«…наблюдать. Собирать людей…»

Голоса стихали, сливались в неразборчивый гул.

Прорвались слова Хукера: «…оружейные склады опустели. Пороха не хватает. Чем стрелять в Мэне будем? Шишками из рогаток? Реши сию проблему, бывший комиссар…»

Затем они склонились над картой, и слышно стало совсем плохо.

С наступлением сумерек совет подошел к концу. Дверь отворилась, и половицы взвизгнули под тяжелой поступью Хукера. Он задержал на мне взгляд, но безмолвно удалился.

Следом вышел отец и встал надо мной. Внутри звенела пустота, и я крутил в пальцах булавку-тюльпан, лишь бы помнить: сей малый ад — залог, что я еще не в аду подлинном. Твердил себе: переступлю его волю — окончательно докажу свою падшесть. Ну и пускай. Сам возблагодарит меня потом.

И тогда отец возложил ладонь мне на голову примирительно. Казалось, белая пена волны мягко накатила на берег и смыла замок из песка, что я успел себе возвести.

Он наставлял: «Не бери с него примера, Уилл. Ляжешь с собаками — проснешься с блохами. Такие, как Хукер, идут на виселицу, не достигнув и третьего десятка».

Лета Г