Шаровая молния. После смерти люди превращаются в деревья

— Так что, если хочешь, можешь с ним поговорить, конечно, но не рассчитывай на взаимность. Он покивает, покивает, а потом ляпнет что-нибудь про комара, вот и весь разговор. О многом с ним не побеседуешь… Разве что о самых простых вещах, — и с этими словами мама вылавливает из чая муху.

Я не знаю, почему мама так себя ведёт. Каждому гостю она говорит, что со мной невозможно общаться, что я не умею слушать и говорю ерунду. Зачем она это делает? Ведь после каждого такого слова ее корни еще больше разрастаются — под полом, под обоями, и все больше эти корни ко мне тянутся, прижимаются и вьются по моим ногам. Ругается на меня, но все же не очень-то хочет, чтобы у меня кроме нее кто-то был, поэтому и обманывает гостей. Значит, зачем-то я ей все-таки нужен?

— Ольга Павловна, а может мне с собой Джефа взять? Мы бы нашли, о чем поговорить, я уверена, да и ему неплохо бы проветриться, можно? К тому же я не знаю, где тут у вас что находится, а он бы мне показал.

Мама пожимает плечами и говорит что-то похоже на «нууу…» — это значит, что можно. Хорошо, что Соня об этом спросила, я и сам хотел ей предложить, я даже придумал, куда мы сходим. Я покажу ей посёлок — какие у нас места есть, а она бы рассказала, почему к нам приехала, и откуда. Потом можно будет сходить к церкви, если сегодня выходной. Да что бы там ни было, все равно будет интересно. Надо надеть новые туфли, которые мне на первое сентября купили, на день знаний — они блестящие и поэтому как будто парадные.

Пока я обуваюсь, мама сует Соне старую потрёпанную книжку, и шепчет на ухо:

— Он может на нескольку часов засесть на одном месте — вот, почитаешь, чтобы не заскучать.

— Да не нужно, Ольга Павловна, он же не собачка, мы пообщаемся, — Соня шепчет осторожно, но я все равно все слышу. Да, я не собака. Но иногда мне так кажется, особенно когда мама со мной гуляет. Она даже верёвкой меня к себе привязывать пробовала, чтобы я не убежал. Только я все равно убегаю, и прихожу поздно, под вечер, когда нагуляюсь и есть захочу. А могу и с самого утра через окно вылезти — главное успеть, пока мама не сообразила, что к чему, ведь она тоже меня по проводам слушает, чтобы я не убегал никуда.

Мы с Соней выходим на улицу, и я машу рукой маме в окно, даю ей знаки, что все будет нормально. Я одет по-осеннему — на мне пальто новое, шапка и легкие штаны, а под ними ничего нет, потому что пока еще тепло, только-только осень началась. Верёвкой мама меня связать постеснялась, тем более что Соня сказала ей перед выходом про меня, что я не собака. Все же мама — немного флюгер, вроде петухов на старых домах за окраиной, которые из жестяных пластин выпилены и вертятся в разные стороны. Чуть дунешь — и петух уже смотрит в другую сторону, только с места его все равно не сдвинешь, как ни старайся. Мы уже далеко от дома, а мама смотрит на нас из окна, как будто что-то с нами должно случиться, и непременно сейчас.

— Кстати… Вы ведь старая мамина подруга, да? Вы вместе учились или может работали?

Я делаю серьезное лицо, как будто у нас свидание. Но вместо того, чтобы ответить, она только смеется:

— Джеф, ну ты даешь! Мне что, действительно можно дать столько лет? Столько же, сколько твоей маме?

— Я не знаю. Нет, наверное, нет. Ты гораздо моложе.

— Вот видишь. Я лишь на четыре года старше тебя. К тому же я говорила тебе, когда зашла в комнату, что мы с тобой родственники.

— Разве говорила? Я не помню.

— Как? Это же было совсем недавно, полчаса назад.

— У меня эти мысли кое-то крадет, а потом их шипением заменяет, чтобы я думал, что люди не говорят, а шипят. И ещё по кое-каким причинам.

— Да? Это интересно… тогда продолжай! Кто именно у тебя их крадет и по каким-таким причинам?

— Мама крадет. Она слушает, что мне говорят, а потом выдергивает из меня все, что ей кажется ненужным.

Соня посмеивается в сторону, едва заметно — я все это вижу, но не обижаюсь. Надо мной люди часто посмеиваются, и если смеются по-доброму, то я не против. Так что я лишь улыбаюсь в ответ, и Соня, увидев мою улыбку, смеётся уже открыто. Я тоже не выдерживаю и громко гогочу, отчего она смеется еще громче, и так мы и хохочем до самого шоссе, без всяких причин, просто ради смеха.

— Крадёт?

— Ну да!

— Но как она могла услышать, если в тот момент была в гостиной? А?

— По проводам. Если ток выключить, то по ним идет звук, и можно слушать.

И мы снова смеемся.

— Ну, уж это вряд ли!

Скоро мы доходим до главного парка — единственного парка в посёлке, который еще не зарос, и в котором иногда убирают. Я был во многих разных местах — в чужих садах, на кладбище, в лесу за церковью, около завода, и все они завидуют главному парку. Потому как это лицо посёлка, а все остальные места, по бокам — они как будто лишние, и некому следить за чистотой в них, за порядком. А деревья, наоборот — те, что в центре, жалеют, что не родились где-нибудь с краю. Как-то раз в парке одно дерево мне сказало: «Джеф, ну почему я должно торчать в самой середине, у всех на виду, смотреть на пьяниц с собаками, слушать каждый день весь этот шум, ругательства, почему я вылезло именно здесь? Лучше бы семечко, из которого я выросло, смерзло в декабрьскую ночь, и лучше бы меня вовсе не было!» Это дерево было совсем еще маленькое, так что я просто выкопал его и пересадил за кладбищем, и оно прижилось.

— Ты разговариваешь с деревьями? И что же нам говорит этот огромный дуб?

— Это не дуб, а липа. Только оно сейчас молчит, потому что деревья редко очень разговаривают. Если очень нужно, тогда говорят, ну или пока молодые.

— А мне эта липа только что сказала, что ты все наврал! И что она вовсе не против о чем-нибудь поболтать!

Соня думает, что я в шутку это говорю, но я действительно слышу. Слышу иногда, как трава подо мной шепчет: «Стой, стой, стой!», и я останавливаюсь, припадаю ухом к ней и слушаю. А она все: «Стой, стой», и даже когда совсем замираю, все равно не замолкает — просит остановиться.

— Слушай, ты, конечно, странноватый, но не такой, как твоя мама мне сказала. И вроде даже не шшшшшшшш…

— Это она специально, чтобы со мной никто не общался. Она всем так говорит, поэтому со мной никто и не пробует говорить, только рукой мне иногда помашет, и что-нибудь про меня маме скажет. Один раз я подслушал, как она просила людей не разговаривать со мной, потому что я на самом деле артист.

— Артист?

— Да. Что у меня какая-то особая форма артизма.

Соня крутит сухой листик пальцами одной руки, хочет свернуть, но листик каждый раз уворачивается.

— Так у тебя совсем нет друзей?

— Есть, но они не всегда друзья — так, поговорим иногда, если встретимся. Димка — он немного заторможенный, потому что получил травму. А Женя — его товарищ. Они живут в одном отделении, и поэтому все больше вместе держатся, но иногда и я с ними время провожу. Когда убегаю утром, через окно.

Мы подходим к пруду. Дует слабый ветерок, и по воде идут волны, и тут же мне представляется, как будто движется кто-то, что это по волнам большая утка плывёт, а за ней целый выводок утят. Кто-то из них кричит по-утиному: «Мама, а где наш папа?»

— Соня…

Соня садится на корточки, и водит листиком по воде, наблюдая за своим отражением, которое то появляется полностью, то совсем пропадает в водяных кругах. Утенок догоняет большую утку и щиплет ее за крыло: «Мам, ну мам, где наш папа?» Ветер дует еще сильнее, отчего волны становятся еще больше и мне слышится, как вода шепчет: «Стой, стой, стой».

— Соня…

Соня оборачивается, и вдруг ветер затихает, а большая утка, со всем своим выводком растворяется в пустоте, вместе с шепотом и волнами.

— Соня, ты, кажется, говорила, что мы родственники. А какие именно?

— Ты мне двоюродный брат. Наши мамы сестры.

— Надо же, мне об этом никто не говорил. О том, что у моей мамы есть сестра.

— Может, и говорили, да ты забыл. Или у тебя украли это из головы. Ха-ха! Хотя не удивлюсь, если тебе действительно ничего не сказали — зачем тебе знать, что у твоей мамы… а, ладно, проехали.

— Почему проехали?

— Ну, просто проехали, как будто я ничего не говорила. Понимаешь, не всё хочется рассказывать — просто, скажем так, твоя мама мою не очень-то любит, ну, и моя твою тоже. Они не общаются. Хм… Ты, наверное, спросишь, а что же я тогда тут делаю, как я вас нашла, и почему меня вообще твоя мама пустила к себе? Тут очень долгая история.

Я отвечаю, что у нас много времени. Обед еще нескоро, но можно пообедать и попозже, если вдруг история затянется. Мама не любит, когда что-то происходит не по расписанию, а мне всё равно. Когда папа был жив, он в метро не любил ездить, потому что тесно в нём и душно, особенно зимой. А маме главное было не опоздать, поэтому они постоянно спорили, как им лучше поехать.

— Ты был в метро? Я думала, ты из этого посёлка никуда не выбирался?

— А я и не говорил, что был. Просто видел, как в нем катался папа.

Я могу видеть из папиной головы, из его глаз — как будто в его голове пусто, а я забрался туда и смотрю изнутри, через дырки в глазах. Вижу, как папа спускается на эскалаторе, ждет поезд, потом заходит внутрь и встает с краю, у стенки. А потом он закрывает глаза, и я уже ничего не вижу, сижу в темноте, и слушаю, как поезд шумит, как шуршат газеты, разносятся голоса по всему вагону.

— Как это ты мог видеть, Джеф? Если мне не изменяет память, твой отец куда-то исчез еще до твоего рождения?

— Он никуда не исчез. Он у нас дома.

— У вас дома, где?

— В стенке.

Соня смотрит на меня слегка испуганно. Но она, наверное, не поняла, что я имею в виду, и думает, что мы замуровали папу. А это совсем не так, папа сам себя замуровал, ещё когда я не родился. Папа тогда застрелился в комнате, где я теперь живу. Помню, мама вскочила от звука выстрела, а она скоро уже родить должна была, и я испугался, что она сейчас умрет от разрыва сердца, и я так и останусь у нее внутри. Но мама сильная, она даже в обморок не упала, только плакала, но потом собралась с духом и даже дала какие-то показания.

А папина душа в стенку вселилась, потому что окна закрыты были, и она не могла вылететь на улицу и найти себе дерево, куст или еще что-нибудь. Обычно души сидят в деревьях, или в кустах, а некоторые в проводах сидят, или в траве. Поэтому деревья и разговаривают, а некоторые плачут, а другие ворчат постоянно. Они все такие, какими были души в последний миг перед смертью. А папина не смогла себе ничего такого найти и вселилась в стенку. Теперь, если к стене ухо приложить, то можно слышать то, о чем папа говорит, иногда он даже со мной здоровается, но, в основном, просто бормочет что-то непонятное.

— Джеф, ну что ты несешь! Ладно, про говорящую траву, но говорящая стенка — это уже перебор! Твой отец вовсе не застрелился, он просто пропал, кинул вас, проще говоря. Понимаешь?

— Но когда я к стенке…

— Ох, ну ладно, мы тут ничего не докажем, верно? У тебя своя правда, с говорящими деревьями, у меня своя, с фактами и реальностью. Давай лучше о чем-нибудь другом поговорим, а то меня, если честно, немного передергивает от этих тем… О чем бы ты хотел услышать?

Хоть мне и немного обидно за деревья и папу, но я соглашаюсь сменить тему.

— Почему ты приехала? Тебе дома было плохо?

В ответ на это Сонино лицо делается каким-то задумчивым.

— Ну, видишь ли, Джеф. Просто мне сейчас негде жить, вот я и приехала к вам. Но это ненадолго, как только я устроюсь на работу, я буду снимать комнату и жить одна. Видишь ли, вчера я пришла домой, и увидела кое-что страшное, а рядом лежала записка, в которой говорилось, что я должна как можно быстрее бежать из города.

Соня говорит тихо, а я смотрю на неё в упор, боковым зрением наблюдая за тем, как меняется мир. Трава вдруг встает на дыбы, а деревья выпрямляют свои ветки, и все они начинают шелестеть, пытаясь перешептать Соню. С каждым словом мне все сложнее вслушиваться в то, что она говорит.

— И… Я читаю, а она лежит… Видишь ли, моя мама, с тех пор как нас бросил отец, залезла в большие долги. Возможно, им понадобилась наша квартира, или даже я, потому что бывали случаи, когда похищали молодых девушек, и вот я в тот же вечер, то есть вчера, убежала на вокзал, а утром села на электричку и приехала сюда. У нас был ваш номер телефона, так что сначала я позвонила Ольге Павловне, и она не могла отказать… шшшшшшш… Вот поэтому я здесь, в этом маленьком посёлке… потому что меня в городе могут убить или шшшшшшшш…

Последние слова еле доходят до меня, да и то в скомканном виде, так что мне приходится самому распрямлять их, складывать в ровный лист, чтобы можно было разобрать, что они означают. И каждое слово бьет по голове все больней и больней, так что под конец я падаю на колени, и стою на них, и тяжело дышу — а трава колкая, каждая травинка превратилась в иглу, и от каждой этой травинки у меня образуются кровяные следы на ногах. Деревья тычут мне своими ветками в лицо и кричат «Не верь ей! Не верь ей!», а липа верхушкой крутит и поддакивает: «Да! Да! Не верь!»

— Соня, но это неправда. Ты обманываешь.

Она только закончила говорить, и прислонила руку к лицу, чтобы вытереть слезу, как я ей это говорю. Причем говорю уверенно, да таким голосом, каким никогда до этого не говорил — звонким, аж сам удивляюсь, до того по-новому вдруг говорю. А Соня — так и подпрыгнула на месте.

— Ты… Ты что такое говоришь? Я ж тебе сокровенное рассказываю, а ты… Я думала, ты поймешь!

И тут она замечает, что я говорю это, стоя на коленях, а сам чуть не плачу, и дрожу всем телом, потому что иголки тыкают в ноги. И тогда Соня хватает меня, обнимает за голову и шепчет еле слышно:

— Ну что ты, в самом деле… Ну, ну же. Все хорошо, Джеф. Это всё прошло, это было со мной вчера, теперь со мной все в порядке. Всё позади.

А я пошевелиться не могу, застыл на месте — как вкопанный, как дерево, которое корнями вросло, и радо бы вырваться, да не может. Только дерево корни держат, а я себя сам держу, потому что как двигаться забыл — какие команды отдавать, чтобы подняться. Стою на коленях, и как дрожать даже забыл, только чувствую, как Соня меня по голове гладит и говорит:

— Всё хорошо, всё хорошо…

И тут мой рот сам по себе открывается, а я просто как зритель наблюдаю за этим, и ничего не могу поделать. Мой рот говорит Соне:

— Ты все наврала. Зачем? Я ведь тебе ничего не соврал, почему ты меня обманываешь?

И после этого всё вокруг замирает.

Я стою на коленях и слушаю, как ветер играет листьями, как они кружатся в пруду, играют друг с другом, да и с ветром тоже — еще бы, целое лето висели на ветках, а тут — раз, и все, лети куда хочешь, делай все, что только заблагорассудится. Вот они и кружатся, кричат по-своему, веселятся друг с другом, хотя и понимают, что теперь они уже взрослые — а значит, каждая минута приближает их к смерти. А потом они умрут и станут деревьями, огромными как многоэтажный дом. Я пока еще лист, и все еще качаюсь на ветке, но вдруг однажды какой-нибудь резкий ветерок сможет меня сорвать и унести через крыши далеко-далеко — туда, где я и не думал никогда бывать. Вот Соня уже сорвалась, и прилетела к нам — а сейчас сидит напротив меня и почему-то не хочет мне в глаза смотреть. Но и уходить тоже не собирается, а что произошло, я не знаю — я как будто проснулся только что.

— Джеф… Это ведь нехорошо говорить про живого человека, что он умер?

— Наверное. А что случилось, ты про кого так сказала?

— Ты это… извини меня, я ведь действительно тебя обманула. Про маму свою — на самом деле с ней все в порядке… вернее, все как обычно. А я просто так уехала, ну, надоело мне жить с ней, хотелось вырваться куда-нибудь, вот я и решила сюда переехать, и Ольге Павловне наплела чепухи про долги, про записку, чтобы она разрешила пожить у вас. Господи, все же глупо очень вышло — я тебе рассказываю, якобы душу свою раскрываю, а на самом деле бессовестно вру… Черт. Джеф, извини, я не хотела, чтобы так…

Голос у Сони дрожит, а я не могу понять, почему она мне это рассказывает. И почему я стою на коленях, причем уже довольно долго, так что ноги затекли, и куда делись утята? И кажется мне, что все выдумано, все не на самом деле происходит, а только во сне, и я сейчас сплю, и вижу не Соню, а только свою фантазию. Такое бывает, когда проснешься, и еще не совсем соображаешь, где жизнь, а где выдумка. А иногда думается, что меня и вовсе нет, и я просто выдуман, и нахожусь у кого-нибудь в голове, ну, например, у Сони, и она сейчас сидит и рассказывает всё своей фантазии, и эта фантазия и есть я. Меня еще Димка дразнил, что меня нет, и он просто меня выдумал, а я ему тогда почти поверил, потому что не всегда себя чувствую.

Только я за палец себя щипаю, и понимаю, что все же не сплю, и не выдумал ничего, а все на самом деле происходит.

— В общем, я Ольге Павловне сказала, что моей мамы больше нет.

— Соня, а что, если твоя мама вдруг моей позвонит? И та всё узнает?

— Может, и так. А может, и не позвонит. Они же давно не общаются. В любом случае, несколько дней у меня точно есть, а за эти дни я, может, и еще куда уеду. Понимаешь, я, наконец, вырвалась, и теперь меня уже ничто не держит! Могу хоть на край света уйти, были бы силы, понимаешь?

— Да, Соня, я смотрю — тебя даже мама собственная не держит.

— Ну, Джеф, как тебе это сказать… Я, конечно, буду по ней скучать, но все же у меня теперь своя жизнь, и эта жизнь для меня важнее. Важнее мамы, папы — всех на свете. Когда ты в свободном плавании, нельзя думать о тех, кто на берегу. А то так и будешь царапать по дну в двух метрах от берега.

Скрип-скрип. Я чувствую, что царапаю, но мне пока нельзя в плаванье.

— Джеф, а ты был где-нибудь?

— Я не был. Вернее был, но только когда был у папы в голове. А так мама меня старается никуда не пускать. Она очень боится, что я убегу.

— Но ведь ты все равно убегаешь?

Убегаю, когда случай представится. Раньше через окно вылезал, а теперь на нем замок, и чтобы открыть, ключ нужен. Он у мамы спрятан, только я все не могу понять, где именно. Может, в каком-то секретном ящике, или под обоями. Она меня этим ключом все время при себе держит, потому что боится, что я могу не вернуться, что убегу куда-нибудь далеко и там останусь, уйду в какое-нибудь дальнее плаванье. Она и сегодня-то меня с Соней отпустила только потому, что перед ней неудобно стало. Все же я не зверек ручной, чтоб меня вот так при себе держать, а живой человек.

— Да уж. Поживее, кстати, некоторых.

Соня хороший человек — и даже если она и наврала, хоть и не помню, о чём именно, то только потому, что не все можно сказать при первой встрече, а если откажешься говорить, то могут на тебя и обидеться. А если человек обиделся, значит, ты ему плохо сделал и тоже виноват. Я же нисколько на Соню не обиделся — даже рад, что она теперь решилась правду рассказать. Так что все получается хорошо, и Соня уже смотрит на меня, улыбается, и не опускает взгляд, потому что открылась мне, а я не стал ее осуждать.

***

Мама говорила, что много-много лет назад Бог разговаривал с людьми, да так, что по всей планете звучал его голос. Говорят, что тогда люди были намного лучше, чем сейчас, поэтому Бог от них не отворачивался. А, может, они как раз были такими хорошими потому, что с ними Бог разговаривал. Я думал об этом вчера, когда мы с Соней возвращались домой, и хотел поделиться с ней своими мыслями, но не успел — не заметил, как уже пришли. Мама сразу нас накормила обедом, а потом Соня отправилась в свою комнату, которая когда-то была папиным кабинетом. Вечером мы туда затащили раскладную кровать, а все остальное там уже было — и стол с лампой, и шкаф, и окно.

Сегодня мне приснилось, что все вдруг вышли из домов и стали смотреть на небо — оно было такое темно-синее, красивое, потому что была ночь, а ночью, должно быть, все очень красивое, как в сказке. И ночное солнце висит над головой, огромное, в половину неба, белое, словно снег, и светится ярким, прозрачным светом. Все смотрят на него и улыбаются широко, как будто с ума посходили, и улыбки у всех до ушей растянуты — такие огромные. А потом на небе вдруг вспышки пошли, как от фотоаппарата, только в миллион раз больше, словно нас на гигантский фотоаппарат снимают, и люди радостно кричать начали — все сразу, одним большим хором. И я спрашиваю у одного мужичка, который стоит рядом со мной:

— Что же это происходит?

А он на это мне отвечает:

— Значит, в первый раз видишь? Ну, тогда смотри — это и есть наш Бог, вот он дает о себе знать. Видишь, какое шоу устроил — все для нас.

Соня покатывается со смеху — ей очень нравится, как я про свой сон рассказываю. И мне тоже очень весело становится, и я признаюсь Соне, что до сегодняшнего дня мне одни глупости снились, а что сегодня в первый раз что-то интересное увидал. Может, потому что лег рано, а может, Соня на меня так подействовала — ведь мы спали в соседних комнатах, а стенка между нами — даже и не стенка вовсе, ведь в ней живет мой папа. Так что я случайно мог забраться в ее сон, пока она спит, и подглядеть.

— Нет, Джеф, мне на такие приключения очень редко везет, только если температура, вот тогда жди во сне чего угодно. А сегодня мне мама снилась… ну, как мы… прощаемся. Она говорила — нам с тобой не по пути, а на самом деле, это я должна была так ей сказать. Потом она начала кричать о том, что я ломаю ей жизнь, хотя это я должна была начать так кричать. Ну, в общем, бред какой-то, но настроение слегка испортилось. Как-то не по себе теперь.

— Может, это тебе твоей мамы сон приснился.

— Ха, а ведь может и так. Ну, вставай в любом случае, твоя мама по делам ушла, тебя завтрак ждёт. Давай, поднимайся.

Меня ноги еле держат, и слегка покачивает из стороны в сторону, как на палубе корабля. Еле дохожу до стенки, прислоняюсь к ней ухом, хочу поздороваться с папой, но рот мой никак не шевелится. В стене тоже совсем тихо — значит, папа еще спит. Я говорю Соне, что можно попозже попробовать, когда папа проснется.

— Да страшно ему, вот и молчит. Идём на кухню, — Соня тянет меня за рукав.

— То есть как это — страшно? Почему ж ему страшно должно быть?

— За тебя страшно! Да я просто так сказала. Джеф, неужели ты действительно думаешь, что души могут сидеть в стенках, деревьях, в стоге сена? Что они там забыли? После смерти наверняка ничего нет, только одна пустота.

— И даже рая нет?

— Не знаю. Порой мне кажется, что рай и пустота — это одно и то же. Ведь нет ничего такого, чтобы было от него только одно хорошее. А в раю все должно быть хорошо.

— Ну, ты придумала, Соня. Давай лучше после еды послушаем стенку, наверное, папа к тому времени уже проснется.

— Ну что ж, послушаем, — Соня улыбается с лёгкой насмешкой.

Раздаётся звонок в дверь.

— Соня, звонят. Это, наверное, мама вернулась.

Соня делает вид будто никакого звонка не было:

— Кто звонит? Где?

— Соня, я говорю, сходи, посмотри, кто пришел.

Как только я это сказал, в дверь снова позвонили. Тут уже Соня вздрагивает и удивлённо смотрит по сторонам. Что же с ней такое? Наконец, она встаёт и подходит к двери, посмотреть, кто же к нам пришел. А это, оказывается, дядя Коля, сосед наш.

— Чижов это, пришел долг отдать.

Соня отпирает дверь, и он входит, пожимает мне руку, здоровается с Соней и делает ей забавный комплимент: «вы прекрасны, как русалка в нашем фонтане на центральной площади». Он уже говорил точно такой же маме, но сейчас ее поблизости не видно, поэтому он повторяет этот номер с Соней, а я ему показываю кивком — мол, не выдам. Чижов смешно выглядит, в старом дырявом пиджаке и в спортивных штанах — в общем, по-домашнему.

— На, бери, две тысячи ровно. Спасибо хозяйке передай, скажи, век не забуду, очень вы меня выручили. Ну, я пошел… — Чижов говорит, а сам не уходит никуда.

Дядя Коля всегда так делает — если ему действительно нужно уходить, то он просто руку протягивает на прощание, а если не тянет руку, стоит, мнется на месте — значит, есть еще какое-то дело. Мама давно это поняла и сразу в такие моменты спрашивала, что ему нужно, когда он газету занесет или еще что-то. Обычно он всегда в долг просит, до зарплаты, до премии, подработки или приезда родственников — только отдаёт он все равно позже, чем обещает. Это оттого, что водка, которую он пьет, на голову плохо действует — от нее чувство вины пропадает. А это чувство очень полезное. Оно, конечно, сначала кажется, что мешает, а потом понимаешь, что без него-то и никуда. Вот Чижов думает, что все в порядке, а ведь настанет такой день, когда мы ему в долг давать перестанем, и в трудную минуту уже совсем некому будет ему помочь. Но сам дядя Коля не виноват, вернее, он когда-то был виноват, а тот дядя Коля, который сейчас, он просто ничего уже не понимает — ведь ему кажется, что все нормально.