Шаровая молния. После смерти люди превращаются в деревья

Шаровая молния

После смерти люди превращаются в деревья

Никита Залётов

© Никита Залётов, 2026

ISBN 978-5-0069-7597-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Шаровая молния

Машина взвизгнула, помчалась прочь, а водитель все еще кричит на нас:

— Идите к черту, мелкие сопляки! Было ваше, стало наше, а если не хотите проблем, бегите-ка вы домой!

У него в машине — кое-что очень для нас дорогое. И мне уже мерещится, как говорят по радио, по телевизору: «волшебные предметы были похищены сегодня ночью неизвестным лицом, скрывшимся на черном автомобиле неизвестной марки. В данный момент допрашиваются свидетели». И будут показывать наши лица, пусть и замалеванные квадратиками, а все же друзья узнают, да может и не друзья тоже. Можно будет попросить, чтоб с затылка снимали, но по голосу-то все равно определят. А потом вычислят, где я живу, придут и убьют из пистолета с глушителем.

А ведь мы совсем молодые ещё. Жизнь-то вот она, только началась.

Как только машина отъехала, мы ринулись за ней, догонять. Димка впереди бежит, я за ним, а чуть позади меня Женя, он моложе всех. Женя много курит, поэтому бежать долго не может, и скоро мы с Димкой вдвоем останемся. Это я уже заранее понял. Только пользы от нас нет никакой, все равно не знаю, как машину остановить, да и не догоним мы ее. А если догоним, и даже получится задержать преступника, то его банда потом будет преследовать нас, пока не убьет. Если уж они весь город умудряются контролировать, со мной им даже возиться не придется. Хлоп, и нету.

И снова говорят по радио: «по слухам, предметы обладают огромной силой. Именно их имел в виду святой Фёдор, когда говорил о новом оружии массового поражения, что появится в первый год нового тысячелетия». Может, с их помощью можно заглянуть в будущее, и увидеть, что станет с нами лет через сто. Или если их направить на человека — тот будет делать все, что тебе захочется. А может, с его помощью можно металл в золото превращать.

Машина плывёт от нас, и как будто дразнится, то унесется далеко вперед, то притормозит и ждет нас, а потом снова умчится. Мы кричим, бежим за ней, но как только оказываемся в нескольких шагах от цели, она снова от нас улетает куда-то. Женька так вообще отстал совсем, согнулся пополам, еле стоит. А мы — нет, все еще бежим.

А что там было-то — камни или кроличья нога? Уже не помню точно. У меня вообще в голове мало чего задерживается, это меня еще с детства мучает. Скажут что-то, ты запомнишь, придешь домой. А потом оказывается, что и запомнил ты совсем не то, что нужно, всё по-другому на самом деле было. Память подводит. А Димка — он нормальный, и Женя тоже нормальный. Только Димка спотыкается постоянно, а у Женьки одышка.

Кричу мужику в машине, когда поравнялись в очередной раз, чтобы отдал похищенное. Кричу ему, а сам боюсь, что выстрелит сейчас мне прямо в лоб, и все, конец. От страха ноги подкашиваются, и снова падаю. И об меня Дима спотыкается.

— Извини.

— Да ничего, нормально.

— Эх, жаль об тебя споткнулся, так бы догнали мерзавца.

— Эх, да, так бы догнали…

И вдруг вижу, что это и не мужик никакой, а женщина. Ей очень много лет, и вид у нее такой, спятивший. И она кричит нам:

— Да забирайте ваше сокровище, не очень-то и хотелось!

С этими словами швыряет камень мне прямо в лицо. Я уже собираюсь вскрикнуть, и даже немного кричу, но понимаю, что это все-таки не камень никакой.

Кроличья нога. Мягкая и легкая, как пух в подушке.

А, ну да. Открываю глаза.

Опять снилось непонятно что. Как же они это надоело, словами сложно передать. Вчера снилось, как петуха ловил, а он все мне руки клевал. До крови разодрал их, и даже больно было. Проснулся, а руки в слюне все были, а вместо петуха за ногу свою хватал, она затекла, вот я ее и не чувствовал. Позавчера так и вовсе апокалипсис приснился, будто он в нашем посёлке начинается, и все на площади собрались, а я стою на сцене и в микрофон говорю всякие правильные вещи. О том, что не нужно держать ни на кого зла. И чтобы исправить по возможности все, что натворили при жизни — соседу нагрубили, или украли что-то из магазина. Все нужно вернуть и у всех прощения попросить, вот как я говорил. А потом люди превратились в петухов, и я тоже, а сверху голос раздался: «вот вам и конец всего человечества!»

Я у Димки вчера спрашивал, так ему приснилось, как он в автоматы играл и придумал беспроигрышную схему, и запомнил, а утром, как проснулся, сразу забыл. Вот это, я понимаю, сон. А мне даже неудобно было про этих петухов рассказывать. Чувствую себя полным дураком, и стыдно мне, что такие вещи снятся. Впрочем, люди так иногда и говорят — что я дурак.

И больше всего мне не нравится, что никак не могу во сне понять, что это сон. Всегда вижу какую-нибудь глупость, и верю во все, что вижу, и со всей серьезностью отношусь. И опять дерусь с петухами, или как сегодня, за кроличьей ногой бегаю.

Хорошо хоть люди, которые мне снятся, не знают об этом. Вот Димка, сегодня со мной вместе волшебную крепость сторожил, а потом мы мужика этого боялись, а на самом деле боялся только я один. И когда я сегодня с ним встречусь, он ничего не узнает, и не будет надо мной смеяться по этому поводу. Если только я сам ему не приснился в каком-нибудь виде.

Каждый раз, когда я просыпаюсь, у меня в ушах пищит почему-то. Пищит, потрескивает, как будто мои уши — это радио, которое ещё нужно перенастроить с одной частоты на другую. Вертишь колесико, до тех пор, пока не появится чистый звук. Вот и сейчас также, и лишь спустя минуту начинаю слышать голоса в гостиной, а это значит, что кто-то пришел. Дядя Коля, наш сосед сверху, а может мамина подруга на чашку кофе заскочила. Надо пойти посмотреть.

Мы живем с мамой одни. Сколько я себя помню, столько мы и живем с ней вдвоем, всегда вместе, но в то же время всегда одни. С мамой были иногда какие-то мужчины, некоторые оставались на несколько недель, а потом все равно исчезали. Я раньше думал, что, может, мама их чем-то обижала, но нет. Один раз я заглянул в глаза мужчины, который уходил утром — ничего такого в них не было. Тогда почему он не вернулся? Может, из-за меня — он, как увидел, что я смотрю, сразу отвернулся, и улыбаться перестал. Но ведь он видел меня и вечером, тогда почему отвернулся?

В общем, мама так и оставалась одна. И я у нее был один, и у меня кроме нее никого не было. В школу я не ходил — мама сказала, что мне это не нужно, что там я только намучаюсь. Из друзей только Дима с Женей — но они все больше друг с другом, чем со мной. Они живут вместе, и мы иногда общаемся, если я убегу в парк или в лес, и мы вдруг случайно встретимся. Хотя я замечаю, что и Женя, и особенно Дима, они посмеиваются немного надо мной. Но я на них не обижаюсь. Потому что со мной сложно нормально общаться, я часто забываю, о чем только что говорил, или могу услышать что-то непонятное и смешное. Поэтому я и сны свои рассказывать боюсь, я ведь знаю, что не такие сны должны сниться, нормальным людям хорошие снятся и добрые, а мне глупые и бессмысленные. А кроме снов мне и рассказать-то нечего. Дома-то ничего не происходит.

Так что я лежу и придумываю себе хороший сон. Такой, чтобы и послушать интересно было, и без глупостей чтобы был. Например, о том, как я в кино снимался. Да, расскажу, что меня увидел в парке режиссер фильма, и пригласил для массовки. И я так хорошо с ролью справился, что мне еще и в эпизоде сняться предложили, и сказали, что заплатят. И в титрах напишут.

Лежу, и снова засыпаю, и уже не только думаю, но и на самом деле вижу, как режиссер подходит, представляется:

— Очень хороший фильм, и вы нам идеально подходите. Для массовки.

Очень радостно мне от этого становится.

И вдруг слышу сквозь полудрему, как мама моя говорит кому-то:

— Это он иногда кричит во сне, не пугайся. Вообще, он очень хороший, добрый.

А в ответ тишина, или шепот тихий, но не слышу ничего, как будто мама сама с собой разговаривает. И сквозь тишину снова ее голос прорезается, громкий, потому что утро сейчас, и сил еще много:

— Сходи, поздоровайся, он вроде как проснулся.

А я лежу и не могу понять, кто у нас в гостях. В нашем посёлке все друг друга знают, и могут просто так зайти в гости по каким-то делам. Есть и такие, которые спились, в основном, мужчины — они иногда приходят к нам денег занимать. Вид у них, конечно, не самый лучший, жалко их становится, и мама им помогает, когда есть у неё возможность. Алкоголики, они только внешне страшные, а я вижу, что на самом деле они ангелы, ведь у них и тела нет, и голова не работает, а душа осталась. Только одна душа и осталась, причем душа хорошая, просто голова ей сильно мешает. Требует выпить, а душа их плачет оттого, что бессильна против головы, и тогда она начинает слезы лить, и жалко ее очень становится.

Вот сосед наш, Дядя Коля, он тоже из этих, которые до утра могут на лавочке просидеть, со стаканчиком, а потом еще и спать лечь там же. Говорит, что раньше пел где-то. И тоже приходит к нам денег просить. У него с памятью плохо, пропил совсем, и мы ему часто напоминаем, чтобы вернул одолженное. Только он не специально, он каждый раз извиняется, и может снова, тут же забыть. Прямо как я.

Слышу, шаги приближаются. Сейчас войдет, а что от меня нужно, зачем им ко мне заходить? Раньше, если приходил кто-то, то на меня и внимания не обращали, словно я стул, а иногда я и взаправду думал, что я стул или шкаф, мог часами не шевелиться. А если с тобой вдруг заговорят, то придётся что-то отвечать. И вот дверь открывается, и вижу, как высовывается — один глаз из-за двери, потом голова целиком. И говорит еле слышно:

— Ты уже проснулся? Привет, меня Соня зовут, мы с тобой вроде как родственники. Я у вас поживу недолго…

Она осторожно улыбается, как будто стесняется меня.

— Я надеюсь, ты не будешь против. Мне нужно найти работу, и тогда я буду снимать комнату, а пока твоя мама сказала, что я могу пожить у вас. Вот…

Я слушаю и вообще ничего не понимаю, лежу и слова сказать не могу. Я иногда забываю всякие вещи, так вот сейчас я забыл, как говорить. Раскраснелся, как будто влюбился в неё. Хотя, может, так и есть. Во всяком случае, её лицо мне очень понравилась. И я чувствую, что внутри, в душе, она еще лучше. Я хочу ей это сказать, но не знаю, как это можно сделать. Вот же дурак, правильно про меня говорят, за столько лет так и не поумнел.

На самом деле я не знаю, сколько мне лет, потому что не умею считать. Цифры я вроде как помню, а вот покажи мне на пальцах число, и я не смогу ответить. У меня нет хватки на это, нет таланта считать. Поэтому, я хоть и представляю, сколько времени я прожил, но сколько мне лет, не могу понять.

И я так подумал, что, поскольку я не знаю, сколько мне лет, то пусть их будет ноль. Ноль —хорошая цифра. Хотя иногда мне кажется, что мне десять, а иногда, что пятьдесят.

Пока я думал над этим, Соня уже ушла, и дверь за собой закрыла, а я даже не заметил. Так и остался лежать, с красным лицом и с нулями в голове.

Вчера я весь день провел у окна. Мы на втором этаже живем, и мама наблюдала за мной через открытую дверь, проверяла, всё ли со мной нормально. А я смотрел на деревья, и не мог почему-то глаз оторвать, до того страшно они смотрели на меня, и говорили что-то, а я как будто сам стал деревом — стою, спину мне согнуло и руки заламывает, и в голове жжет как будто. Мне иногда кажется, что я с ума схожу, хотя я знаю, что это на самом деле не так, и я сам себя пугаю, потому что нужно только подумать о чем-то другом, и все становится нормально. Правда, потом долго перестраиваться приходится, можно и подолгу на четвереньках стоять, или лежать у стенки, как будто тебя к ней магнитом притягивает.

Вот и сейчас лежу в кровати, а пошевелиться не могу, то ли ноги онемели и не хотят слушаться, то ли забыл, как надо сделать, чтобы ими управлять. Какую команду послать, или о чем подумать — забыл, не помню совсем. Только руки слушаются, а от них толку мало, если встать нужно, или пройти в гостиную, или в туалет. Помню, когда в парке гулял, на меня собака напрыгнула, здоровая, вот тогда у меня первый раз ноги отнялись. Пока хозяин оттаскивал ее, всего покусала, и меня и его, а хозяин пьяненький был, и сам еле на ногах стоял, я так на руках и дополз до дома — благо, совсем недалеко было. Потом в больнице лежал, ноги от укусов лечили, и кололи шприцом, чтобы я бешенным не стал, как та собака.

Моя мама — она дерево. Растет в нашем доме, и никуда не выходит, разве что в магазин или заплатить за телефон, или за лекарствами. У нее все дела подобраны так, чтобы не надо было уходить далеко от дома. Это ее ветки, они иногда шевелятся на ветру, а некоторые отламываются и падают, вместо них вырастают новые. Еще у мамы есть корни, которые держат очень крепко, так как спутаны со многими другими. Я часто их вижу. Например, когда одна из ее подруг, зашедших на чай, приглашает маму съездить с ней на пару дней в город. И видно, как ветер колышит маму, пытается вырвать ее из земли, но никому не под силу это сделать, она так и оставалась всегда на своём месте.

А вот мой папа был настоящим ветром — сильным, свободным. Его не удерживали корни как маму, и он мог сегодня быть в одном месте, а завтра совершенно в другом, и нисколько не жалеть о том, что больше не увидится с любимыми людьми, или с любимыми вещами. Во всяком случае, он виду не подавал. Но, как и любого человека-ветра, его на самом деле не было. Он был просто силой, и для того, чтобы он был чем-то еще, ему нужно было дерево, такое как мама. Чтобы он мог вместе с ней слиться в одно, и качать ее в разные стороны, или переносить из места в место. Каждому дереву — нужен свой ветер, и наоборот, каждому ветру необходимо то, на что можно дуть.

Есть такие моменты, которые я помню, но их как будто на самом деле не было. Например, я помню, как папа с мамой жили в городе, на красивой набережной, помню, как всё выглядело в их квартире, помню, что папа постоянно куда-то ходил, а мама его ждала дома, в общем, занималась хозяйством. Еще она что-то печатала на печатной машинке, наверное, пробовала себя в роли писательницы — когда сидишь целый день дома, еще не тем займешься. Все это я помню, как будто сам видел, но тогда я не был живым.

Я спрашивал маму, было ли это на самом деле, и она сказала мне, что вообще никогда в городе не была. Да вот только я видел фотографии. И в комоде у нее лежат напечатанные на машинке листы, только я их прочитать не могу, не умею буквы распознавать. И как проверить не знаю, Димка их читать не хочет, а Женя даже говорит с трудом. А больше и не у кого спросить-то.

У нас вся квартира обтянута проводами — электрическими, телевизионными, телефонными — всех видов и не перечислишь, а если начать вспоминать, какой из них для чего нужен, то можно и с ума сойти. Вот идет от выключателя вверх вдоль стенки, под обоями, чтобы никто не видел — это к лампочке на потолок. Еще один, точно такой же, но он уже свисает до плинтуса, и идет по нему до дальней стенки — этот включает радио, если мне захочется что-нибудь послушать. Вся квартира в проводах, как в паутине. Но с ними все же лучше, чем без них, потому что удобней, и если у тебя не получается встать с кровати, то ты хотя бы можешь послушать, что происходит кругом.

Я иногда выключаю свет и прислоняю ухо к выключателю — и слышно все, что происходит в других комнатах, а иногда даже то, что на улице. Если же прислониться к проводу от телевизионной антенны, то можно услышать, как поют птицы на крыше, или просто послушать ветер, или еще что-то.

Я приподнимаюсь кое-как, облокачиваюсь на спинку кровати, и прижимаюсь головой к стене в том месте, где провода проложены. Сначала до меня доходят лишь отдельные звуки, похожие на ветер или на шум, который бывает, если уши пальцами заткнуть. Но спустя время я уже слышу кое-какие слова, вернее то, что от них остается, пока они до меня доползают. Одно слово догоняет другое, они переплетаются, сталкиваются с третьим, и в результате в ухо попадают лишь скомканные в гармошку обрывки:

— И чтон скал? Овтел ониудь?

— Нен смотак стшано япсгалась ишла. Ан таистался лжать.

Но, как говорят, терпение — ключ к успеху, и очень скоро мне уже понятно все, о чем говорят в гостиной. Я уже различаю голоса, и могу с уверенностью сказать, что один из них принадлежит маме — звонкий, утренний, а другой ее новой подруге, Соне — он немного смешной. Иногда мне кажется, что всего того, что мы видим — на самом деле и не существует, все придумывается на ходу, рисуется с помощью звуков. Я иногда даже вижу, из каких звуков что составлено, и где какая мелодия спрятана. Вот дом, в котором мы живем — он громкий. А я — тихий. И тётя Даша тихая. Моя мама тоже тихая, но не настолько, как я — скорее, как дерево или качели.

Некоторые люди — качели. Их может заносить в разные стороны, да так, что думаешь, еще секунда, и улетят они в небо, и никогда их больше не увидишь. Однако секунда проходит, и понимаешь, что они возвращаются обратно. Потому что они всегда привязаны — веревками привязаны к дереву, и качаются сильно, но всегда в пределах видимости. И вряд ли найдется такой ветер, чтобы раскачать их так сильно, чтобы унести далеко-далеко.

Я слушаю, о чем говорят мама с Соней, и в голове рисуются образы — комната, большой стол посередине, чуть подальше телевизор, на столе конфеты с шуршащими фантиками, и чай в кружках. Спиной к окну сидит мама, и смотрит куда-то в угол, видимо, о чем-то думает, и не может сосредоточиться. Иногда она поглядывает на Соню, но не может надолго задержать на ней взгляд.

Соня сидит, закинув ногу на ногу, и говорит, не торопясь, медленно, как будто рисует что-то. Рисует меня, по всех видимости, потому что говорит обо мне, и я уже вижу не только комнату, но и себя в ней, как будто я рядом стою нарисованный и слушаю, а меня никто не видит. Как только я очутился в гостиной, мне стало намного лучше видно то, что в ней. Мама сидит в своем халате, и сыплет из банки сахар в кружку, по одной крупинке за раз, после чего каждый раз мешает его ложкой. На Соне джинсы и вязаная кофта. Ей, как и мне, не очень много лет. Она продолжает говорить:

— Ольга Павловна, а как насчет специальной школы? Ведь есть же такие, где могут если не писать и считать, то хотя бы читать научить, чтобы в посёлке ориентироваться.

— Соня, он этот посёлок лучше меня и многих других знает. Понимаешь… Мне не кажется, что они бы нам чем-то помогли. Дело в том, что он не просто… шшшшшш… А он… Шшшшшшшшшш…

— Да ну? То есть… А как же… шшшшшшшшшшш?..

— Он живет по каким-то своим законам, и, может, даже видит все по-другому. Ты заметила, какие у него зрачки большие? Как у кота, или у собаки. Но ты не бойся, на самом деле он добрый, и ни разу никому ничего не сделал.

— Я вам честно скажу — он меня испугал немного, но только в самом начале. А теперь мне даже интересно с ним будет познакомиться. Я думаю, мы подружимся.

— Это, конечно, вряд ли. У него есть какие-то друзья на улице, но… шшшшшшшшшшшшш…

И вдруг связь прервалась, и вместо разговоров пошло одно шипение, которое слушать нет никакого смысла. Шипение — оно некрасивое, потому что доходит до тебя с ошибками, и непонятно, испортилось ли оно в дороге, или было отправлено таким специально. Шипение — оно не тихое, оно большое и громкое, и больно бьет по ушам, но в то же время в нем нет ничего, кроме молчания. Оно как будто тянет из меня что-то, и все никак не может вытянуть.

В ногах начинает покалывать, и я уже могу шевелить пальцами. Остается только опустить ноги на пол, а дальше они пойдут сами, потому что поймут, что от них требуется. Они поймут, что если согнутся, то я упаду. Им эта работа знакома уже много-много лет, и они справятся.

Ну-ка… Вот и готово, вот я и стою, и для верности все же держусь одной рукой за дверной косяк, мало ли что. Несколько шагов по коридору, и я уже оказываюсь там, где совсем недавно пребывал в своем воображении — напротив стола в гостиной. Я говорю:

— Доброе утро.

И сразу добавляю:

— Извините, что напугал.

Мама лишь приподнимает голову, и кивает мне в ответ. Она редко со мной здоровается, только если гости у нас, да и то не всегда. Кивает, и в то же время смотрит либо сквозь, либо в сторону, и лицо у нее такое, как будто кто-то умер. С утра она мне не очень нравится, нехорошо она на меня смотрит, но зато к вечеру все приходит в норму. А перед сном так и вовсе подойдет, обнимет, и еще расскажет что-нибудь интересное, пожелает приятных снов. Может, усталость делает людей добрее, а, может, ей просто сны плохие снятся, вот она и переживает так по утрам.

Соня поворачивает голову в мою сторону и перед тем, как поздороваться, долго меня разглядывает, как будто я картина и она собирается меня купить. И вдруг мне кажется, что я и есть картина, повешен на стенку в магазине, и на меня все смотрят, а я смотрю на них, только они об этом не догадываются. И как только представил себе эту сцену, начал без всякого стеснения разглядывать Соню — заглянул ей в слегка приоткрытый рот, потом опустил взгляд на грудь, живот, затем уставился ей прямо в зрачки. Тут наши взгляды встретились, и она мгновенно опустила глаза. Повернулась обратно к столу и ответила сама себе:

— Доброе утро.

Я понимаю, что позволил себе глупость, рассматривая ее таким наглым образом, и не нахожу ничего лучше, кроме как повторить:

— Извините, что напугал. Кстати, Вы заходили в мою комнату, я тогда не совсем проснулся ещё, и не мог ничего ответить. Так вот, мне тоже очень приятно, и меня зовут Джеф.

Мама снова поднимает голову, и грустно на меня смотрит, как будто хочет, чтобы я что-то вспомнил, сверлит меня тоскливым взглядом, шипением, как будто вытягивает из меня что-то. Потом видит, что это бесполезно, что я не понимаю ее, и звонким, но в то же время уставшим голосом произносит:

— Ну сколько раз тебе говорить. Тебя зовут не Джеф, а Джеф.

— Так я и говорю. Меня зовут Джеф.

— О, Господи…

И я вижу, как ее ветви выходят через наше окно, и врезаются в окна домов напротив, и в те, которые стоят в километрах от нас, они проходят через кинотеатр в ресторан на площади, потом идут по рельсам в неизвестном даже им самим направлении. Ветви натянуты и вот-вот вырвут ее из земли, но это только так кажется — на самом деле корни буквально прибили ее к месту, да так, что ей рот открывать тяжело. Корни расползаются под полом, под обоями, через электрические провода, и все они ведут ко мне. К качелям, которые умрут, если дерево вырвать. И я понимаю, почему мама на меня злится — потому что я мешаю ей. Она прикована корнями из-за меня, и никакой ветер не сможет ее от меня освободить, даже сам Бог. И я говорю ей:

— Извини.

На потолок приземляется муха, маленькая, черная, а на лапах у нее едва заметные присоски, которые не дают ей упасть, и тихо пощелкивают, когда муха ходит. Напротив нее, там же, на потолке, встает комар, и хоботом чертит линию, потом кивает, словно дает разрешение говорить, и муха ему отвечает:

— Клянусь своими изношенными крыльями, что добегу без всякого мошенничества до твоей черты! Засекай, комар!

— Смотри, муха. Как только мама Джефа начнет говорить, ты должна быть уже возле меня, иначе…

Мама заканчивает размешивать сахар, кладет ложку на блюдце рядом с чашкой и разворачивает конфету. Муха уже на полпути, она еле дышит, чуть не падает, но при этом не сбавляет ходу, и только слышно, как присоски щелкают — «щелк, щелк, щелк». Мама комкает фантик, медленно кладет на стол, к остальным в кучу, смотрит на меня, открывает рот. Мухе остался один шаг до финиша!

— Джеф, что ты в потолок уставился? Неужели там интересней, чем за столом? Вон гостья к нам приехала, спроси, откуда она, почему здесь.

— Мам, у тебя это… комар на лбу.

— Вот всегда так, — мама поворачивается к Соне, — вроде бы слышит, а в то же время витает где-то в облаках, и всегда о чем-то о своем думает. Иногда кажется, что понимает, а на самом деле ничего он не понимает. Да и как это возможно? Такие… они не понимают.

— Мам, у тебя муха в чае. Мам…