В чём твоя вера?

В деревне дорога делится на две «штанины». Одна половинка уходит влево, на пригорок, потом – в небольшой ложок. Вторая поворачивает вправо, в объезд деревни. Исполняя обязанность гида, Виктор Николаевич терпеливо объясняет:

– Вот этот путь, – показывает налево, – ведет к Виссариону, в город Солнца. – Нам, – направо, – надо сюда, на Нижнюю Тридцатку. До нее еще чуть больше двадцати километров.

– Но ведь город Солнца стоит на горе рядом с озером Тиберкуль!.. – растерялся я.

– Да, так это и есть!

– А как же тогда Тридцатые Озера?!

– Какие Тридцатые Озера?! – теперь уже удивился Генерал.

– Ну… ведь поселок Тридцатые Озера стоит на озере Тиберкуль…

Вероятно, Виктора Николаевича моя «осведомленность» шокировала. Некоторое время, недоуменно посматривая на меня, он пытался сообразить, не ошибся ли. Но, подумав, даже не засмеялся над моими познаниями, а стал объяснять:

– Нет такого поселка Тридцатые Озера. Есть староверческий поселок Нижняя Тридцатка и метеостанция Верхняя Тридцатка. Они находятся на правой – вниз по течению реки – стороне Казыра. А озера Тиберкуль и Тагасук, о которых ты мне сейчас говоришь, находятся там, в тайге, далеко от Казыра! И староверческий поселок на озере так и называется – Тиберкуль!

– Сколько между ними?!

– Думаю, что напрямую по тайге – около пятидесяти километров.

Вероятно, моя физиономия в тот момент походила на колун, которым рубят березовые чурки. Шокирующая новость равнялась дырявому валенку на ноге плохого хозяина в лютые морозы.

«Вот те раз!.. Вот те и «знатоки местности», – про себя думал я, вспоминая своих «осведомителей, бывалых промысловиков», когда-то давно преподнесших мне неверную информацию. – Вот уж я им всем носы-то утру! Объясню, где и что находится! Ох, а какой конфуз вышел… хорошо, что я не рассказал об этом Ване Мурачеву».

Генерал заметил мою сконфуженную физиономию, однако не подал и виду, настолько он был умен. Кабы не поехал на машине сам, так и думал бы до старости о «Тридцатых озерах». Да еще писал бы для людей об этом…

Дорога от Жаровска до Нижней Тридцатки – угробление для российских машин. Яма на яме и ямой погоняет. Скорость передвижения – не больше двадцати километров в час. Не разгонишься. Рычаг скоростей тычется с первой на вторую передачу. За весь путь я включил третью скорость раз или два, но и то на несколько метров. Впечатление такое, что грейдер сюда не ездит никогда. Двадцать километров по разбитой дождями и машинами дороге пути за полтора часа стоят многого. Думаю, что у местных жителей, кто имеет свой транспорт, проблемой является разбитая подвеска и «ходовка», а не корова, которая не дает молока.

На обочинах периодически встречаются какие-то детали от машин, колеса, болты, бампера. Здесь сразу видно, какая машина чего стоит. Пусть на меня обижаются работники автозаводов Ульяновска и Тольятти, но хочу заметить, что большее преимущество при выборе автомобилей высокой проходимости люди тайги отдают машинам иностранного производства. Стоит посмотреть на тот факт, что Адмирал и Саша на своем «Паджеро» постоянно ждали, когда мы с Генералом догоним их на своей «хрюшке» на очередном этапе таежного пути. В добавление к кочкам и ямам на дороге встречались мостки из накатника, которые мне, чтобы не оторвать глушитель, приходилось преодолевать с большой осторожностью. Глубокие лужи, ручьи, крутые пригорки с выходами гранитных скал значительно тормозили передвижение. Тем не менее путь к конечной точке нашего маршрута мы проехали достойно.

В какой-то степени я даже был рад, что путь через староверческие деревни доставляет много хлопот. В наше время, когда в тайгу лезут все и вся ради развлечения, по такой дороге не каждый дилетант осмелится бить свое авто. Боюсь представить, что бы здесь было, если бы до Нижней Тридцатки проложили асфальт.

Не доезжая нескольких километров до конечной точки нашего маршрута, увидели, что с правой стороны дороги в неглубоком распадке разлилось большое для этих мест и красивое Убинское озеро. Его размеры приблизительно равны километру в длину и пятистам метрам в ширину. Зажатое в объемную чашу горами, заросшее со всех сторон густым лесом озеро чем-то напоминает собой огромную слезу: такую же чистую и прозрачную. Подъехать и остановиться на его берегу может любой, кто умеет водить машину. Даже с дороги видно, как берега озера безобразно захламлены мусором цивилизации: пластиковые бутылки, пакеты, остатки продуктов, битое стекло… Генерал рассказал мне, что однажды с детьми школьного возраста они останавливались здесь в туристическом походе. С другой стороны озера находилась охотничья избушка. Человек строил ее, старался, не жалел времени и своих сил не только для себя, но и для случайного путника, которому может понадобиться кров. В той избушке после посещения каких-то «разумных существ» не осталось ничего. Нары сожгли. Дверь разломали. Окно выбили. Печку расстреляли из ружей. Оставили после себя горы мусора. Трудно представить состояние того мужика, кто пришел к избе осенью на охоту. Сразу после этого охотник покинул это место. Бесхозная избушка без глаза хозяина быстро завалилась. А когда снова придут те самые варвары, что ее когда-то разграбили и осквернили, негде им будет переночевать, нечем развести костер… Так и стоит заброшенная, полуразвалившаяся избушка, как позорный знак расхитителям, представителям всемогущей цивилизации. Никто из деревенских мужиков больше не построит на берегу Убинского озера новое зимовьё. Горько и обидно от этого. За мужиков наших, простых людей тайги. Может, по таким же причинам старообрядцы до настоящего времени с недоверием относятся к людям с ветру?!

Староверческая Нижняя Тридцатка появилась неожиданно, сразу из-за поворота. С небольшого пригорка открылся изумительный вид глухого таежного поселения на берегу реки с её первозданной красотой. Широта и простор крестьянских усадеб. Крепкие дома-пятистенки с многочисленными хозяйскими постройками. Здесь фактически одна небольшая просторная улица. Население вряд ли превышает три десятка человек. Хотя, может, я ошибаюсь, потому что староверческие семьи богаты детьми.

С трех сторон селение подпирает кедровая тайга. С четвертой, за крутым яром катит свои плотные воды батюшка Казыр. На берегу, подтверждая прямое сообщение таёжников с другими сёлами и городами, – перевернутые лодки. Их много: «казанки» и самодельные, железные, восьмиметровые, «длинномерки».

Сразу на въезде, слева на пригорке в густом темнохвойном лесу притаилось кладбище. К нему от реки ведёт узкая бетонная лестница. Над лестницей на видном месте внимание привлекает небольшая стела: памятник первопроходцам, исследователям трассы Абакан – Тайшет – Кошурникову, Стофато и Журавлеву, погибшим в 1942 году. За ней под деревьями видны старые кресты. Здесь покоятся все, кто когда-то пришел сюда со времен «великих переселений».

Несмотря на многочисленную живность, бродившую свободно всюду, глаз радует чистота и порядок, который просматривается во всем. Ровные поленницы вдоль заборов. Аккуратно переложенный лес-кругляк. Плотные высокие ворота. Длинные, будто отмеренные по шнуру, заборы. В чём секрет чистоты на деревенской улице? Нет мусора и грязи, которые обычно бывают под ногами: бутылки, пакеты, тряпки, железки или щепки. И тут же нашел ответ. Староверы сами следят за порядком возле своих домов, хотя их никто не заставляет.

Как и в предыдущих населенных пунктах, с высоты пригорка видны все строения. Рядом со староверческими домами красуются всевозможные – у каждого свой вкус – коттеджи. Завалившихся и полуразрушенных домов нет. Брошенные усадьбы тут же занимают горожане с достатком. На въезде – добротная туристическая база в виде большой деревянной гостиницы с многочисленными постройками рядом. Двор ухожен. Дорожки расчищены, тротуары проложены. Всюду чистота и порядок. На базе я не был, но уверен, что внутри помещений тоже созданы все условия для культурного отдыха людей.

Адмирал свернул вправо, предлагая следовать за ним. Осторожно проезжая мимо счастливо развалившихся в лужах поросят, важно прохаживающихся по улице гусей, уток, куриц и телят, мы подъехали к крепкому кедровому дому. Возле забора – старый, видавший виды и дороги джип. Бородатый хозяин машины встречает нас широкой улыбкой. Адмирал остановился возле него, вышел, поздоровался крепким рукопожатием, о чем-то заговорил, кивая головой в мою сторону. Слушая Анатолия Николаевича, старовер внимательно смотрит в мою сторону, понимаю: разговор обо мне. Недолго пообщавшись, хозяин дома согласно кивнул головой. Адмирал тут же подошел ко мне довольный, поторопил:

– Я говорил, что тебя ждут сюрпризы! Доставай диктофон! Сейчас тебя ждет первый сюрприз.

Счастливая Наташа

Вступить в контакт со старообрядцами всегда достаточно сложно. А в моём состоянии – тем более. Я не был ни с кем-то знаком, и личное общение с людьми тайги казалось почти невозможным. Анатолий Николаевич решил эту проблему за меня, так как давно знал семью Олега Адамовича Романюка. Для меня новое знакомство с семьей староверов действительно стало сюрпризом. И как оказалось, двойным.

С той минуты, когда приехали сюда, мой брат Саша Казанцев взял обязанности моего помощника в свои крепкие, сильные руки. Когда Адмирал скомандовал выгружаться, Саша тут же достал из багажника «Окушки» инвалидную коляску, подкатил к дверце и помог мне на неё пересесть. Я сунул в карман диктофон (он у меня готов к работе всегда), с помощью Саши подъехал к воротам. Хозяин дома Олег и его супруга Валентина в окружении своих детей смотрели на мои действия, о чем-то негромко переговариваясь с моими спутниками.

Познакомились. Олег оказался истинным представителем старой веры. Строгий, скромный, с пышной густой бородой, хозяин дома мало говорил, больше делал. От каждого его слова вокруг образовывались какие-то действия: дети слушались отца без лишних эмоций. Более разговорчивая, с добродушной улыбкой хозяйка дома Валентина любезно приглашала в ограду:

– Пожалуйста, проходите… Она у нас здесь, на крылечке в теньке сидит. Можете разговаривать, сколько хотите. Правда, нам сейчас некогда, извините, мы уезжаем по делам… А Наташа остается дома. Так что можете общаться!

Ничего не понимая, я с удивлением посмотрел на Анатолия Николаевича. Адмирал хитро улыбался. Я думал, что в мои планы входила беседа с хозяином дома, но он уезжал… Так с кем же меня хотели познакомить?!

Дети предусмотрительно открыли ворота, убрали с дороги какие-то ящики, ведра. Саша осторожно протолкнул коляску во двор, провез меня в указанном направлении к крыльцу летней времянки. Увидев её, я на какое-то время растерялся, не зная, что сказать в знак приветствия.

Она сидела на раскинутом одеяле в тени пристройки. Взгляд глубоких коричневых глаз выражал растерянность: девушка тоже не ожидала встречи со мной. Мое появление на коляске в окружении незнакомой свиты тоже смутило её. Однако не настолько, чтобы испугаться и замкнуться, не сказав ни единого слова.

– Вот здесь, на свежем воздухе, она все лето у нас и сидит! – говорила Валентина, представляя свою крестную дочь. – Но вы не думайте, что всё только так… Она у нас шьет, пишет, рисует, помогает нам, чем может, по хозяйству.

Мое состояние равнялось «нулю». В этом путешествии отношение нормальных, здоровых людей было ко мне, как к равному, и я забыл, что сам являюсь инвалидом-колясочником.

Своевременная помощь моих спутников в передвижении и свободное общение густыми красками затушевали собственную проблему. В этом путешествии в края, где основное внимание людей направлено на выживание в суровых условиях, я отключился от реалий и воспринимал все как само собой разумеющееся. От радости, что мои мечты сбывались, я словно парил в облаках. И мне казалось, что все живы и здоровы, а здесь не может быть людей с ограниченными физическими возможностями. И как глубоко ошибся!

Когда увидел ее, вернулся на грешную землю. Словно обжегся о пруток каленого железа. Увидел, что и среди старообрядцев есть инвалиды, которые даже не могут протянуть тебе руку для приветствия, потому что нет рук и ног от рождения!

Мои спутники, не желая терять времени, после строгой команды Адмирала втроём поторопились на берег. Надо было столкнуть на воду лодку, уложить груз, подвесить лодочный мотор. В этот день мы решили подняться по Казыру до Верхней Тридцатки. Олег и Валентина тоже уехали. Мы с моей новой знакомой остались одни в окружении неугомонных детей.

Маленькая (без ног и рук) фигура и юное, чистое, приятное лицо восточного типа выказывали в моей собеседнице девочку 13—15 лет. Но как потом оказалось, я ошибался. Не зная, как и с чего начать разговор, я представился, объяснил цель своего визита, спросил, как ее зовут.

– Меня зовут Наташа! – негромким, явно волнующимся голосом ответила она и улыбнулась по-детски приятной, милой улыбкой. – Вот, живу с лёлей, братьями и сестрой.

Ее слова удивили. Я думал, что Олег и Валентина – отец и мать Наташи. Оказалось, что это не так. Валентина – родная сестра мамы Наташи, и взяла инициативу опекунства над девочкой из личных побуждений. Об этом узнал из рассказа Наташи.

– Моя фамилия Гончаренко. Я родилась в Туве 9 мая 1987 года. Мне 23 года. Когда мне было две недели, меня сдали в дом инвалидов… где я находилась до трех лет. Потом бабушка и дедушка меня забрали оттуда к себе, в Курагино. Дедушка и бабушка были очень хорошие, любили меня. Наверное, я с ними жила бы до сих пор, если бы они не умерли. Дедушка умер в 2003 году, бабушка – через два года. После смерти бабушки лёля меня забрала к себе. Вот с 2005 года я живу здесь.

Вся её биография уложилась в один абзац. Но поверхностное знакомство говорило о многом. Я не стал задавать вопросы личного характера о родителях Наташи. Это ни к чему, да и незачем. В жизни много подобных ситуаций, когда родители оставляют своих детей. Бог им судья! Важно другое. Отношение к судьбе девочки других родных по крови людей, бабушки и дедушки, которые в преклонном возрасте решились забрать из дома инвалидов свою внучку. Глубоким уважением проникся к Олегу и Валентине Романюк, воспитывающих своих троих детей, решивших взять племянницу-инвалида жить к себе. Вот такие они, старообрядцы! Твердые характером. Добрые и справедливые сердцем. Чистые душой.

В прежних поисках людей с ограниченными физическими возможностями мне приходится встречаться со многими инвалидами. Ни для кого не секрет, что человек, попавший в трудную ситуацию, став не таким, как все, падает духом, убивает себя вином или просто складывает руки: «Что теперь? Все равно…» Одни лежат на диване, протирая до дыр, глядя в телевизор. Другие просят помощи, ходят с протянутой рукой. Бывают случаи, когда кто-то накладывает на себя руки. Непросто выбраться из этой ямы. Еще тяжелее начать новую жизнь. Сложно противостоять судьбе, упасть в грязь, набраться силы и терпения, воспитать в себе волю и стать востребованным в обществе. Никто не знает, что будет с тобой завтра. Как выдерживают такие испытания разные люди, как находят себе занятия – тема моих поисков. Поэтому к Наташе обратился с подобным вопросом.

– Чем занимаюсь? – просто переспросила она. – У меня много занятий! Я люблю читать, рисовать, шить. Пишу стихи.

В моих руках тут же оказалось стопка тетрадей литературных творений Наташи. Я стал с интересом читать стихотворные мысли человека, наблюдающего мир вокруг себя. Поверьте, они значительно отличались от замыленных рифм многих современных поэтов, вроде бы знающих жизнь. В связи с ограниченностью общения с мирскими, «людьми с ветру», я не могу предоставить на суд читателя полное изложение работ Наташи. Лишь вкратце процитирую и тем самым представлю чувства человека, терпеливо пережидающего долгую суровую сибирскую зиму, сидя на кровати. Вот отдельные строки, которыми она описывает состояние природы: «…бьется, трепещет за окном снежинка», «растет, удлиняясь от весенних солнечных лучей сосулька», «появляется на первой проталине первый зеленый росточек», «гремит, высвобождаясь из-подо льда река». А как радуется Наташа, когда над окошком «щебечет старая знакомая ласточка», «ползет по листику божья коровка», а рано утром, на восходе солнышка «плачет прозрачной слезинкой ночная роса».

Вся жизнь Наташи проходит в замкнутом пространстве: дом и крыльцо, на котором она проводит время летом. Но как тонко подмечает все явления природы!

Я спросил о мечте. Ответила просто:

– Дождаться, когда придет лето! Лето – это моя мечта! Летом я постоянно сижу во дворе. Меня часто вывозят на природу. Иногда случается купаться: надевают спасательный жилет и отпускают в воду. В воде хорошо, тепло и уютно. Бывают случаи, когда мои крестные родители берут меня с собой в город. Один раз даже была в городе Красноярске! – улыбается. – Лёля Валя относится ко мне очень хорошо. Все, что я ни попрошу, она выполняет тут же. Ухаживает за мной: переодевает, моет, стирает, заплетает косу.

Коса у Наташи действительно завидная! Как смоль волосы туго заплетены до пояса в аккуратную «змею» с бантиком. Надо отдать дань уважения Валентине, с какой любовью, терпением она каждое утро заплетает ей волосы.

– Своих родителей я очень люблю! – искренне продолжала Наташа, не смея вставить дополнение «приемных». – Особенно люблю и уважаю лёлю Валю. Потому что она – моя крестная мама, она за меня отвечает. Это все равно что родная мама. Однажды, когда я еще жила в Курагино, она приехала, забрала меня к себе на недельку. Неделька затянулась на год. В итоге я живу у нее уже пять лет. Знаю, что, кроме лёли, я никому не нужна. Меня любят, не обижают. Мои братики и сестренка во всем мне помогают. Мне здесь очень хорошо!

– Как ты проводишь зимние дни? Чем занимаешься? – прерывая непродолжительную паузу, спросил я.

– Как это чем? – вскинув густые брови, удивилась Наташа. – Занятий много, времени не хватает. Чем могу, помогаю лёле. Я рисую, пишу, читаю, вышиваю.

– Чем?!

– Ртом. Научилась, привыкла.

И в подтверждение своих слов стала перелистывать страницы лежавшей рядом книги кончиком носа и языком. Получалось ловко.

– В минуты отдыха смотришь телевизор? Что любишь смотреть? – продолжал интересоваться я.

– А у нас нет телевизора, – просто ответила Наташа, чем поставила меня на место. Я забыл, что во многих семьях старообрядцев нет голубых экранов. Телевизор для староверов считается дьявольским искушением, которое разрушает чистоту помыслов и душу.

– У нас в деревне телевизор там, – махнула головой в конец поселка, – на базе отдыха. Мы иногда ходим туда, когда узнаем, что будет хорошее кино про войну, подразумевается Великая Отечественная война, или сказка.

– Как же вы проводите долгие зимние вечера?!

– Сидим вместе, разговариваем. Играем в детские игры. Читаем, пока есть свет. Мне лёля выписывает газеты и журналы на почте.

– У вас отключают на ночь электричество?!

– Да. Свет у нас не всегда. Только тогда, когда заряжены батареи. Батареи разряжаются, мы относим их на базу отдыха, там подзаряжаем от генератора и снова включаем.

Так я узнал, что в Нижней Тридцатке нет приходящей высоковольтной линии электропередачи. Ее не провели во времена всеобщей электрификации в Советском Союзе не потому, что не хватило столбов и проводов, а оттого, что староверы категорически отказывались пользоваться электричеством и электроприборами.

Моё удивлённое лицо не произвело на Наташу какого-то впечатления. Вероятно, она видела подобное у «людей с ветру» много раз. А отсутствие иногда в деревне света воспринимала как само собой разумеющееся явление.

Я почувствовал, что наступил момент, когда можно поделиться с ней планами. И рассказал о желании написать книгу об инвалидах, не о моральных уродах с руками и ногами, кто, сетуя на плохую жизнь, собирает по помойкам бутылки, или о колясочниках, которые к десяти часам утра после возлияния спиртного падают с инвалидных кресел… Мой рассказ должен приоткрыть малоизвестные стороны жизни людей с ограниченными возможностями, которые, оказавшись в критической ситуации, стремятся достойно выжить, чего бы это ни стоило. Что мне ответила Наташа по этому поводу, я записал дословно.

– Я не прошу у Бога милости. И не унываю. Я себя не считаю инвалидом. Знаю, есть такие инвалиды, кто просто сидит без дела. А я постоянно стараюсь за жизнь держаться всеми силами, как могу. Каждый день для себя я что-то придумываю новое. Вот, например, кроме того, что помогаю лёле, я праздную свое Рождество. К этому дню специально подготавливаю, рисую, вырезаю кукол, наклеиваю их на бумагу, составляю программу. В моем мире есть принцессы, короли, простые люди, которые ходят друг к другу в гости, веселятся, играют. Вот так я провожу праздник. Люблю сочинять стихи, песенки. На это уходит много времени, и мне никогда не скучно одной. Я себя считаю самой счастливой, потому что у меня все есть!

Во время нашей непродолжительной, приблизительно около получаса беседы, я рассматривал Наташины рисунки, читал ее стихи, песни. Она то и дело подсказывала мне даты и события, чему были посвящены ее по-детски простые, но в то же время мудрые, на мой взгляд, творения. Некоторые из них относились к религиозным датам и многочисленным (у староверов) постам. В связи с этим я поинтересовался о её отношении к Богу.

– Бог есть! Я в это верю! Это он дает мне силы и дух для жизни. Я люблю благодарить Бога за все его благости в молитвах. Я постую (соблюдаю пост. – Авт.) с трех лет. Особенно мне нравится обедня. Сегодня (а это было 7 июля) – Иван Купала, тоже большой праздник. По-нашему – Иоан Креститель. Поэтому мы все рады этому событию.

Хлопнули ворота. За мной пришел Саша: пора отправляться в дорогу. Увидев рисунки, Саша тоже заинтересовался творчеством Наташи. Он тут же предложил показать ее работы в Минусинском доме детского творчества. Мы договорились, что под свою ответственность возьмем рисунки на обратном пути, когда будем возвращаться из тайги. Тепло, теперь уже по-дружески попрощавшись с Наташей, мы выкатились на улицу и поспешили на берег, где нас ждали наши товарищи.

Забегая вперед на несколько дней, расскажу о результате нашего предложения. Когда мы вышли из тайги, Саша забежал к Наташе за рисунками и… вернулся назад с пустыми руками. Я не удивился тому, что она не дала их на всеобщее обозрение. Староверы народ скрытный, тяжело расстаются со всем, что их окружает. В связи с этим, к сожалению, у меня никогда не будет фотографии Наташи. Её вера не позволяет сделать снимок.

Адмиральская заимка

Дальнейший отрезок пути нашего путешествия лежал вверх по реке Казыр. Староверческий поселок Нижняя Тридцатка – последняя точка, куда можно добраться на машине. Дальше дороги нет. До метеостанции «Казыр», или заимки Верхняя Тридцатка, – восемь километров. Сообщение между ними летом – по воде на лодках, зимой – на снегоходах или лыжах. Свою «Окушку» я оставил возле дома Олега Романюка. На случай дождя поднял в машине стекла. Замыкать двери не имеет смысла, все равно никто не полезет. Староверы – народ честный, соблазна к чужому добру не имеют, заповедь «не укради» прививается с младенчества. Быстро собрав в машине вещи, Саша покатил меня по улице на берег.

От дома Олега Романюка до лежбища лодок – около трехсот метров. Добраться туда с Сашей «своим ходом» нам не составило большого труда. Лодка Адмирала среди прочих лежит – хранится до приезда хозяина – ниже поселка на высоком десятиметровом яру, где ее не достает паводковая вода. Сверху к воде мужики сделали специальный спуск. По этому спуску лодки свозят (или завозят) на лежбище на прицепе, цепляя его к какой-нибудь машине. Прицеп оставляют тут же, возле лодок. Желательно, чтобы транспорт был высокопроходимым, так как простые машины, спустившись к воде, назад не поднимутся.

За то время, пока я беседовал с Наташей, мои спутники спустили лодку на воду, загрузили ее необходимыми вещами, подвесили мотор и только ждали моего появления. Всё было готово к отплытию.

Лодка у Анатолия Николаевича Глимазенко самодельная, сделана староверами из оцинкованного 1,2 миллиметра толщиной железа. Ее длина достигает девяти метров. Ширина один метр и двадцать сантиметров. Такие лодки делают сибиряки специально для бурных таёжных рек. Размеры лодок определены богатым опытом промысловиков. Узкие лодки легко идут «на ход» под мотором, а также ловко маневрируют между камнями в шиверах, порогах и перекатах. Длина тоже выверена, имеет большое значение. При восьми-девяти метрах лодка уверенно «стоит» на струе и хорошо «ловит волну» (в данном случае вал). Перепрыгивая с вала на вал, лодка не зарывается носом (не заныривает), поэтому держит стабильную, постоянную скорость, которая в некоторых случаях ох как дорога!

Все эти параметры и их необходимость знаю точно. В свое время (до травмы) у меня была точно такая же лодка с навесным мотором «Вихрь-30», которую я делал своими руками с товарищем Колей Ершовым. По «нашей реке» – Шинде – моя лодка ходила неплохо, ловко сквозила между камнями, хорошо «прыгала» с вала на вал и не раз, благодаря устойчивости и послушанию, спасала от топляков – затонувших деревьев и подводных камней. Грузоподъемность такой лодки 500—700 килограммов. Мне самому приходилось сплавлять четверых человек с их скарбом и добытым, уже разделанным трехлетним сохатым. И эти размеры – далеко не предел. Промысловики делают лодки еще длиннее и шире, до 12 метров, а потом плавят на них снегоходы, бензин и продукты на соболевку.