Груманланы: В страну мрака. Крещение огнём

И внезапное изумление, словно луч света в темном царстве, меня ошеломило, лишило покоя. Я обнаружил себя темным неудачником, кинутым бессердечными пиратами с захваченного парусника на необитаемом острове Гипербореи. Что-то послужило моему духовному преображению, – я не уверен; какой скифской стрелою прободило мою жалкую головенку и оставило невидимый чувственный след, – честное слово, не вспомнить! Может и пронзил неслышимый и невидимый удар небесной молоньи от макушки до пят в тихий безмятежный день… Иль седая бабка-шепчушка из Сюзьмы наговорила «запуку» в глубоком избяном мраке мне на ухо, спящему на душных полатях; иль мезенская колдовка Параскева Осиповна из деревни Сояны опоила крещенской водою из семи родников, подбросила в постные «шти» щепотку четверговой соли. Но отчего-то ведь неожиданно случилось со мною странное перемененье: я как бы прозрел мир окружающий духовными очьми, и многое тайное вдруг стало явным. Подобное частенько случается с теми, кто обручен с живой природою и неразлучен с русским словом, и тут нет особого чуда…

Этой минуты ждет, наверное, каждый правоверный, очарованный книгой, отыскивая в её мистической глубине божественных истин. Не из этого ли ознобного чувства вдруг воскликнул древний православный монах, выскребывая изморось на паюсном оконце своей келеицы, вглядываясь во вселенский мрак русской Арктиды: «Книги – это реки, напояющие вселенную». Этими словами мог уведомить пашенную Русь и монах в миру, великий государь Иоанн Васильевич Грозный, человек, живший, чудится мне, во все исторические эпохи русской Скифии.

Гениальному царю-книгочею Иоанну Васильевичу нравилось вывязывать длинную цепь родства от пеласгов, прилетевших из Гипербореи к Средиземному морю в «доноевы времена», ещё до императора Августа, чья кровь текла в жилах московита; от Августа до Чингисхана и от Чингисхана до Владимира Вандала; от короля Вандала до Рюрика, от Рюрика до Владимира Мономаха! И вот мы на пороге удивительных служений Иоанна Четвертого, подведшего под кровлю Великий дом русских скифов, зовомый Русью.

Воистину: человек предполагает, а Бог располагает.

Искал потерянные очки по всему житью, и вдруг под диваном нашлись четыре страницы много раз читанного письма о происхождении русского народа. За делами зашился, автору Александру Ушакову по беспечности своей сразу не ответил, хотя, видит Бог, много раз собирался, перечитывал содержание послания от неведомого почитателя, думы которого удивительно совпадали с моими (нынче такая редкость): он, как и я, доставал из забвения по крупицам давно и вроде бы навсегда утраченные приметы минувшей русской жизни, отделяя из нетей самую материальную сторону исторической легенды «О происхождении русского народа». Он распечатал очевидную изнанку русского мира и его развития во времени, до чего не доходила моя бестолковая головенка, хотя я чувствовал, что истина о величии русского народа, его трудного кочевья в десятки тысяч лет, таится в драгоценной скрыне где-то рядом. Добытые из глубины преданий мысли Ушакова, его взгляды на «круги вечности», найденные в Аркаиме, на Соловках, на Зимнем берегу Белого (Скифского моря) на Груманте и Матке, на Колгуеве и Канской Земле вздернули мою душу восторгом, удивлением и радостью от присутствия где-то, в тысяче верст от меня, родного человека, – но мне тогда ещё трудно было принять послание умом. Душе близки и разуму сокровенны, но от ума отталкивались несхожестью с вавилонами академических трудов о русском национальном древе, превращающемся в сухостоину, годную лишь на истопку, вокруг которого плодится червие, ложатся на зимовку гадюки, змеи-медянки и всякие гады, засыхает у подножия великана листва, поливаемая дождем-сеногноем, то спадают шелухою прекрасные одежды великой русской истории. Боже мой, поразился я тогда, ведь жив русский тип на земле-матери, исполненный смирения и терпения, и не надо впадать в отчаяние, если в зимовейках и таёжных скрытнях по окрайкам великой Руси трудятся святые подвижники, живущие душою, а не брюхом; а может, и в самом деле сыскался родич, пославший весть о себе, что мы не одиноки в этом оглашенном мире, где национальная судьба не стоит и медной полушки в глазах ростовщика-чужебеса.

Помню, что поместил ученые записки прямо под локоть, на самое видное место на письменном столе, и этим же локтем, наверное, такой неблагодарный негодяй, срыл со стопою деловых бумаг сначала на пол, а после письмо откочевало под диван, там надолго затаилось, как в пучине океана, и вдруг под порывом ветра-заморозника – «боры» всплыло пред мои очи в тот самый день, когда понадобилось для второго тома исторических записок о поморах-груманланах.

В том послании было двенадцать страниц, а обнаружились четыре. Пока…

«Уважаемый Владимир Владимирович! Часто покупаю газету “Завтра”. В ней иногда встречаются ваши статьи. Для меня они один из источников информации о Русском Севере. Замечательные красочные дополнения общей картины моего представления о людях мне неизвестных, но родственных. По рождению и всей природе своей я терский казак из станицы Ермоловской. Чтобы было понятней, вспомните первое известное произведение Льва Толстого “Казаки”. Моя бабушка, которая умерла ещё в 1924 году, была родом из станицы Червленой, что рядом с описываемой в повести Старогладовской. По дедовой линии все ермоловские. Это уже ближе к горам, на границе с Малой Чечней. Первоначальное название станицы Злобный Окоп. Потом переименовали в честь знаменитого генерала Ермолова.

Я с детства слышал рассказы о том, что корни наши идут от Белого моря и от поморов. Но никогда не мог уловить в чем суть этого? Знал, что наши казаки и обитатели беломорского побережья по всем характеристикам совершенно разные люди. И только с возрастом, накопив знаний, открыл мир, который под спудом не только для меня, но и для огромного количества людей. Оказывается, мы связаны довольно близкими узами.

Никогда не жил на Севере, изучал его по книгам. Только недавно провел две недели на Кольском полуострове. Оказалось, что большинство северян сами не очень-то знают свою историю. Не говоря уже о происхождении собственных родов и причин, отчего глаза или волосы того или иного цвета. Мы часто не знаем настолько элементарных вещей, что становится грустно. В статье вы приводите цитату арабского путешественника X века. С описанием неких русов, которых он встретил в столице Хазарии Итиле, находившемся в низовьях Волги. Этот текст часто встречается в исторической литературе, и его уже как только не обсуждали на все лады. Но тем не менее какая-то часть информации об этих людях, содержащаяся в тексте, упускается из вида. Вроде бы незначительные детали. Вы тоже не заметили. (Я и не знал, и не догадывался. – В.Л.) Ради этих деталей я и перепечатываю текст письма.

“Русы не носят ни курток, ни кафтанов, но у них мужчины носят кису(кусок ткани, обернутый вокруг тела, наподобие римской тоги, которой он обхватывает один бок, причем одна рука выходит наружу. И при каждом из них имеется топор, меч и нож, причем с оружием этим он никогда не расстается… Нет у них недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен. Единственное их занятие – торговля соболями, белками, куницами и прочими мехами”. Далее араб рассказывает, что главным товаром в их торговле были девушки-рабыни.

Араб говорит, что эти русы высокие и стройные, как пальмы, и что он никогда не видел более красивых людей. Фадлан внимательно наблюдал за сложным обрядом погребения знатного руса, труп которого сожгли на костре вместе с рабынями. Руководствуясь этим описанием, историки, нисколько не смущаясь, относят этих людей к русским. И что поражает, огромное число специалистов многие десятилетия не могут внимательно прочитать текст. Ведь ясно написано, что нет у них имущества и деревень. Они не пашут и не сеют, а живут только торговлей наиболее ценными товарами. Ходят вооруженные до зубов и легко одеты, несмотря на суровость климата в их стране. Явно говорится о людях некоего анклава с особенной культурой, который находился на русском Севере и до сих пор не выявлен историками и археологами. Но он был, и это настолько очевидно, что, прочитав только один рассказ Фадлана, отрицать это совершенно невозможно. И, судя по отработанному до мельчайших деталей обряду погребения, в этом анклаве была очень высокая культура. Смешивать этих людей с предками киевских русов или новгородцев просто смешно. Ни в одной древнеславянской летописи не встречается описания подобных людей. А небольшие куски информации о них просто проходят мимо внимания специалистов. Правда, иногда кажется, что они это делают намеренно.

К сожалению, в рассказе нет более подробных описаний внешнего вида. Остается лишь добавить то, что известно о них из других источников. Не надо удивляться тому, что эти люди были так легко одеты. Вид одежды, которую они носили зимой и летом, был ими распространен по всему Древнему миру. Киса – это кусок ткани, плащаница. Назван киса по шнурку, которым его подвязывали… Вы сами говорите: На русском Севере – это дорожный мешок для харча, сшитый из нерпичьей шкуры. Горловина мешка завязывалась специально для этого предназначенным шнурком. Точно так же по этому шнурку был назван кисет для махорки и кожаный мешочек для серебряных и медных денег. Кисет дословно означает “шнурком связанный”. В Средние века вор срезал ножом шнурок кошелька, сшитого из кожи мешочком. Кожаные мешочки для металлических денег на шнурках просуществовали до двадцатого века. Выражение “срезать кошелек” дошло в воровском жаргоне до наших дней.

(Через Мезень зимою шли долгие обозы за навагою в Семжу, Койду, на Канин, оставаясь с ночевкою в Большой Слободе. Деревенские мужики в кожаных мешках брали с собою походный харч, чтобы с этими хлебами жить в дороге долгий месяц, или два, пока попадали угрюмой заснеженной тайболой, бездорожицей, по раскатам и тягунам, не однажды опруживаясь в пути, пока-то добирались до Москвы и Питера, чтобы рогозные кули с навагою и корехами сдать в столицах оптовикам-перекупщикам. Труден, тягостен был этот немилосердный зимний путь, которым много лет хаживал с обозом мой дедушко Семён Житов из Жерди и братан ему Илья Ермаков. А «наяноватые» парни из Окладниковой слободы темной морозной ночью срезали кисы и воровски тащили из саней-розвальней подорожники, чтобы после загнать их на вино. Оттого мезенских баловных гулящих парней-казачат и звали «кисерезами».)

Причина “морозостойкости” этих воинственных красавцев в том, что они действительно были закаленными людьми. И это не результат какой-то специальной методики закаливания, а физиологическое свойство породы этих людей. Они были и остаются одним из немногих природных народов на планете. Именно их пытались выявить немцы во время ВОВ, испытывая пленных с характерной внешностью на способность переносить холод. Немцы знали, что подавляющее большинство народов были выведены вождями этих природных людей точно так же, как были приручены и выведены породы домашних животных. И их не стоит смешивать с русскими или украинцами, или вообще с другими славянами. Хотя они и живут до сих пор среди нас. Во времена Фадлана они обретались в своих кисах на вольном воздухе только с весны до конца осени, но не в лютые морозы. На зиму, заранее сделав запасы, они прятались в своих жилищах до весны. О чем есть редкие свидетельства немца Герберштейна, посетившего в начале шестнадцатого века Россию. Он рассказал о неких лукоморцах, которые в полярную зиму на полгода впадают в спячку. Так что в холода им киса была не нужна.

(Эти сказки, наверное, немцу сочинили самодины, рассказав о малорослом народе сихиртя, найденного в 1928 году археологами около устья Оби, но автор письма этого свидетельства, видимо, не знал и поверил легенде самоедов. Сихиртя в спячку не впадали, и когда замерзало море, трудились всю зиму в «буграх», занимались металлом, ковали изделия для торговли с грустинцами.)

Изредка в древних летописях попадаются короткие свидетельства о неких русах Арсы, живших на неизвестном острове в Окружающем море, как в Средние века называли Ледовитый океан. Оно же называлось морем Мрака по своим долгим полярным ночам. Эти русы никогда никого не пускали на свой остров, убивая любого, кто осмелился нарушить запрет. Их было два племени, которые включали около дюжины родов. Главным Богом русов было зодиакальное созвездие Стрельца, изображавшееся в виде известного Зодиакального знака. Одним из многих синонимов, которым в их родах называли стрелу, было слово “рус”. Что дословно означает «с каменным наконечником». Главным тотемом племени, которым они «столбили» подконтрольные территории, был так называемый поморский крест, обозначавший этот зодиакальный знак. И сейчас эти знаки можно увидеть на Севере и в глухих местах Сибири. Столб также был известен под названием «Гиперборей» – «Огромная стрела». Вы спросите о ветре Борее, дувшем с Севера в так называемой Гиперборее. Селение их было расположено в узкой долине, идущей под наклоном с севера на юг. Внизу, в долине, закрытой горами с трех сторон, находится озеро. На вершинах окружающих гор даже летом и в наше время лежит снег. Тяжелый холодный ветер сверху постоянно дует вниз в долину, где воздух более прогрет солнцем. Весной, летом и осенью эта ветровая труба работает постоянно. Ветер получил название по горе, возвышающейся на северном гребне этого ущелья. Она настолько похожа на громадный наконечник стрелы, что при её созерцании это сравнение первым приходит в голову.

Вырезанную из твердой породы дерева стрелку вешали ребенку на шейный шнурок в 12 лет после того, как пройдет инициации. Зодиакальный знак Стрельца изображали в виде деревянной скульптуры человека. В одной руке он держал серебряную стрелу. Стрела всегда изображалась белой. Это так называемая «молния Перуна». Перун обязательно должен быть с пышными усами, но без бороды. Его имя так и переводится: «одна стрела». И заметьте, что Стрелец – северный зодиакальный знак. Он был, есть и всегда будет символом Севера и полуночи. Потому и обитатели Севера назывались гиперборейцами. Эти люди приветствовали друг друга издалека вытянутой рукой под углом вверх, изображая тотем племени. И вообще слово «рука» в переводе с их языка означает «вместе с наконечником». Не стоит думать, что приветствие это выдумали немецкие фашисты… Оно было известно в Древнем Египте, Этрурии – предшественнице Рима, в самом Древнем Риме и у многих других народов планеты. И распространили его по свету вожди племени русов.

Русы Арсы были круглоголовы, подобно украинскому генотипу. Но голубоглазы и беловолосы. Их инициации назывались «постриг». Двенадцатилетнему мальчишке обривали голову, оставляя клок волос, хохол, в подражание озерной птице гоголю-чомге. Проколов уши, вдевали тяжелые серьги, добавляя сходства с этой птицей. В знак совершеннолетия повязывали кушак на пояс. Вещий Олег в «Повести временных лет», посадивший на киевский престол младенца Рюрика, именно так и выглядел. Именно так византийский император Цхимисий описал внука Рюрика Святослава. Русы Арсы сжигали своих покойников и эту традицию передали славянам. Потому бессмысленно искать могилу вещего Олега, надеясь прибрать к рукам груду золота. Если и найдется когда, то это будет курган с урной и горсткой пепла.

Два племени не были коренными островитянами. Они появились на острове не позднее 14 тысяч лет до н. э. До этого жили на Восточно-Европейской равнине. Русы предпочитали озера, где рыбачили и охотились на птицу. Это и определило тотемом знак стрелы.

Второе племя в палеолите (2 млн 12 тысяч лет до н. э.) было охотниками на быков. Великое множество этих животных делало сезонные кочевки от Предкавказья, междуречья Волги и Дона до севера Восточно-Европейской равнины. В честь быка бизона у них тотемом был зодиакальный знак Тельца. Дикий бык имел бороду, идущую от нижней челюсти до пышной гривы на загривке. Мужчины этого племени носили подвязанные ремешком длинные волосы и длинные бороды. Они были долихокранны, покойников не сжигали, а хоронили. Поэтому их история известна более подробно. Изображения их вождей с длинными курчавыми бородами, относящиеся ко 2–3 т. л. до н. э. можно увидеть на барельефах и скульптурах древнейших государств Месопотамии. Другие народы называли их славянами. От слова “с-лава”, что значит «с быками». Чтобы не было сомнения, можно пояснить. До 20 века в казачьих войсках просуществовал тип атаки, называемый лава. Это когда масса конницы, не организованная в строй, обрушивается на противника. Это древнейший боевой приём, подхваченный казаками у живой природы, когда стада испуганных быков мчат обезумело и остановить их уже невозможно.

Крик, которым выражают восторг к победителю в турнире, сражении «Слава», тоже взят от этих быков. Когда мужские ладейные команды подплывали к селению после удачной охоты, они кричали ожидавшим их семьям: «Слава!» Это означало, что мяса везут много и голодать не придется в долгую зиму.

Племя Тельца своим знаком избрали Т-образный крест. Его деревянное изображение люди племени носили на шейных шнурках, свои территории они узаконивали огромными буквами «Т» из стволов деревьев. Возможно, в Ваших краях старики ещё могут рассказать о подобных пограничных столбах.

Люди этого племени во время инициации делали обрезание крайней плоти 12-летним мальчикам.

Ещё 500–300 лет назад эти два племени были главными хозяевами русского Севера. В «Мазуринском летописце» говорится, что Славен и Рус обладали «…землями по всему Поморью до великой Оби и до устья Беловодской воды, и эта вода бела, как молоко». Беловодская вода – речка на Чукотке. Ими контролировалось всё побережье Окружающего моря.

В древности имя Арсак часто принадлежало царским фамилиям. На Кавказе этих людей в ХХ веке уважительно называли арсаками. Люди Арсы – древнейший народ планеты, который существует целую вечность в отличие от всех других народов, которые были ими созданы на протяжении последних десяти тысяч лет. До середины 12-го тысячелетия до н. э. этот народ назывался кроманьонцами. Но наука всех убедила, что к этому времени (конец верхнего палеолита) кроманьонцы все вымерли. В книгах царских историков еще встречаются скупые описания неких ариев, или арийцев, живших долгое время на Севере. Но и их при Советской власти переселили в Индию.

Далее я попытаюсь рассказать Вам, отчего Ваших предков называли ратманами? Арии по своим законам должны были покидать племя в 42 года. Если в 12 лет проходили инициации, прибавить 30 лет – получается 42 года. Тридцатка – один цикл Сатурна. Простых родичей отправляли в специальные закрытые воспитательные дома – прообраз современных монастырей. Проходили эти проводы в августе, в Преображение и на Спасы, вместе с отлетом ласточек. “С-пас” значит “с отлетом”. Поэтому монастыри до сих пор называются Спасо-Преображенскими. Переименовать их уже тысячу лет православные попы не решаются. Поэтому до сих пор пользуются чужим праздничным календарем, который был до Христа за пять тысяч лет. Думают, что все на свете забыли русскую историю.

Так вот, простых родичей помещали в монастыри, а вождям выделяли земли по выбору. Там они заводили новые семьи, имели не одну жену, а несколько. На местах постепенно вырастали роды от этих апостолов. Нам они известны как староверческие общины, которые при царе Петре жгли себя, не желая подчиняться никонианству. У этих вождей было множество разных названий. Одно из них – ратман. Рать – это круг наконечников в колесе дымового отверстия арийского жилища. Ратманом, видимо, называлось всё дымовое колесо в арийском жилище, с которым этот вождь имел дело. Когда ратман умирал, его место занимал родич. Он женил, лечил, обучал трудовым навыкам, нравственным нормам и родовым обычаям, как верно воспитывать детей. И многому другому, что необходимо арию для строительства семьи. Первый ратман и так называемый «старец градский» суть одно и то же. Это отставной арийский вождь. Потомки его – это уже другие люди, – это мы все нынешние…

Чем занимался арийский родовой вождь у себя дома, я Вам очень коротко расскажу. Может быть, Вам это будет интересно? Возьмите ручку и лист бумаги и рисуйте то, о чём я рассказываю. А потом скажете, придумал я это всё, или это надежные знания?

КОЛО СВАРОГА…

Неолит (новокаменный век) закончился примерно в 5 т.л. до н. э. с появлением меди. И как-то исподволь утвердилось, что всё это время люди были дикарями, и только с появлением металлов начался полный восторг и прогресс. Если изучить каменный век более внимательно и подробно, то вдруг окажется, что мы во многом более невежественны, чем люди палеолита с того таинственного острова в Ледяном океане, знавшие Коло Сварога и пуповину мира…» (конец четвертой страницы. Остальные восемь страниц пока утрачены. Пока…)

…Статья Александра Ушакова большая, много в ней было любопытного, и это ощущение чего-то необычного, видение, образ какой-то фантастической картины, которая близко касается меня, не пропадало, но порою вдруг вспыхивало с чувством невосполнимой потери, и я принимался её искать, шарить по чуланам и комнатам. Подобное, наверное, случается с каждым из нас, все по-разному переживают утрату, которая самым неожиданным образом превратилась в легенду, но не утратив свою ценность, лишь завернув её в новую, не менее драгоценную, обертку.

В письме Ушакова притягивает романтика, необычность минувшего, но досель искусительного мира, от которого мы отшатнулись по чужому принуждению, чтобы напрасно не блазнило нам, и эта сказовая волна, мистика, с которой мы разлучились, вдруг припав к «Золотой Кукле» и дав ей клятву верности, посунулись рылом к окаянной горсти ростовщика-процентщика, и тут же забыли мы тысячелетнюю волю, в которой обитал русский скиф.

Вроде бы и вернулся к родному порогу, поклонился божнице (тяблу) в красном углу, но сниматься из дома, начинать новый поход в мир неизведанный, уже нет прежних сил…

Братцы мои, вот из таких-то внезапных мыслей, порою одолевающих тоскливую жизнь, и рождается в нас, русских жильцах, новый «гулящий» человек, жадный до странствий, которому всё трын-трава… Именно здесь, в Помезеньи, в теснотах суровой тайболы и топких чарусов, откуда пузырит стоглавая немочь и лезет неутомимая лешачья пропадина к нам в избу, чтобы окончательно пригнетить долу нашу выю. В этом-то постоянном сопротивлении всякой житейской скверне и духовной невзгодице, наперекор судьбе и рождалась музыкальная истинно русская похвалебная душа, омытая песней…

Я вот толкую сейчас невидимому невере, который плюется и чванится от каждого необычного слова: «Ах ты, сукин сын, свинская твоя душа, зачумленная от вороньего грая, напряги подвздошье, где едва ворошится охаделая твоя душа и, наплевав на всю свою книжность, похожую на хворь-сухотку, от которой быстро сгорал в девятнадцатом веке московский интеллигент; оттеплись, поверь неожиданной сказке, возрадуйся сердцем, и всё твоё окаянное существо вдруг вскинется очами в небо и обрадеет новым, милым тебе, делом… И тут увидишь, сколько всего родного мы стоптали под ноги, обзарясь на чужое…»

Ведь не в подворотнях Москвы, не в кабаках и театрах лукавых искусителей, не в роскошных церквях и соборах, а на студеных моховинах, на утопистом лукоморье, на костогорах Ледяного Океана, где тысячами лет угрюмо вздыхает море, и устраивалась поэтическая душа русского скифа: былины, старины, сказы и сказки, песни и плачи, гадания и запуки, те предания старины глубокой, которые, вдруг вспыхивая, обжигают до слезы в очах. Боже мой! – внезапно восклицаем мы, уже ничего вроде бы не понимая в угасшей музыке, так глубоко уснула память, и уже ни одна сердечная струна не отзывается вовне, в потерянный рай, в котором обитали предки, и уже не понимаем, отчего плачем, – иль от радости, что нашли утраченное счастье, иль от тоски, что сжимает грудь, отлучившую из себя песни неба. И хочется обернуться, всмотреться во все глаза в уходящее за горизонт, но язва гордыни, и внутренний скепсис превосходства над старостью глушат малейшие всплески миролюбия. Как далеко отодвинулись мы, отгородились каменной душою от песенного мира, от тех тысяч песен, с которыми не разлучались наши предки, а мы посчитали их чужими; куда девалось, братцы мои, желание петь, какими сургучными нашлепками опечатали чужебесы наши оскопленные губы… Братцы мои, никогда не оборачивайтесь в чужое, никто там вас не приветит… Жизнь-обыденка, несуразная, гнетущая, однообразно нудит, как осенний обложник, дождь-ситничек, из той самой небесной палестинки, райской обители, куда с непонятной неизбежностью устремлен наш взгляд; но как бы вступая с ней в бесконечную прю, в которой никогда не будет победителя, сквозь каждую телесную волоть, непонятно откуда подгуживает таинственная музычка и заставляет жить, ворочать возы «кажнодённой» работы принудиловки и притужаловки, как бы вступать с нею в новую схватку:

Обложили окаянные татаровеДа своей поганой силищей,Обложили они славен Китеж-град,Да во святой час, заутренний…Ой ли, Господи, Боже наш, Пресвятая Богородица!Ой, способите вы рабей своихДостоять им службу утрянню,Дослушать святое писание!Ой, не дайте татаринуСвяту церковь на глумление,Жен, девиц – на посрамление,Малых детушек на игрище.Старых старцев на смерть лютую!А услышал Господь Саваоф, услыхала БогородицаТе людские воздыхания, Христианские жалости.И сказал Господь Саваоф Свет архангеле Михаиле:Сотряхни землею под Китежан, погрузи Китеж во озеро;Ин пускай там люди молятся без отдыху, да без усталиОт заутрени до всенощной все святы службы церковныеВо веки и веке веков!* * *

Поэтический, «богувдохновенный» мир в груди человека может рождаться лишь в природе необычной, притягливой взгляду, окрыляющей душу, позывающей на чудные, удивительные поступки, вызывающей в душе долгий музыкальный протяг. Эта музыка из моего сердца вдруг вспыхивает в груди, протяжная, исполненная сладкой грусти, от которой хочется восплакать: живой, немеркнущий хрустальный ручей-студенец вдруг прорывает все запруды нажитых горечей и отворяет истоки изначальной Руси… Пожалуй, это самый точный метафорический образ; поморская песня – это «хрустальный ручей-студенец, текущий из горы Меру».