Тишина в спальне

Рихтер поморщился, как от зубной боли.

— Бедный Андрей, — вздохнул он. — Он так хотел вам помочь. Он пришёл ко мне полгода назад. Сказал, что вы перестали быть собой, что по ночам вы ведёте себя как чужой человек. Он был хорошим мужем. Он хотел вернуть вас, вытащить из лап этого… конструкта.

— Конструкта? — переспросила Анна.

— Да, Анна. То, что живёт внутри вас, — это не полноценная личность. Это защитный механизм. Мы называем это Анима. Ваш Анима появилась очень давно, когда с вами случилась беда. Она взяла на себя всю боль, весь гнев, всю память о травме, чтобы ваше сознание не разрушилось. Она — ваш страж. И ваш палач. Пока вы спите или испытываете стресс, она берёт контроль, чтобы «навести порядок». В самом буквальном смысле. Она устраняет любые источники хаоса и угрозы. Андрей, к сожалению, стал для неё угрозой, потому что он слишком близко подобрался к тайне.

— Что за тайна? — голос Анны дрожал. — Что случилось на даче? Я убила кого-то?

Рихтер открыл папку. На первой странице была детская фотография Анны, та самая, что висела на доске в подвале. Рядом был приколот пожелтевший вырез из газеты. Заголовок гласил: «Трагедия на озере: ребёнок найден мёртвым, подозреваемая — десятилетняя девочка».

— Летом, когда вам было десять, — начал профессор тихим, монотонным голосом, — вы отдыхали с родителями на даче. Там же отдыхала семья вашего дяди — его жена и ваш двоюродный брат, Илья. Ему было четыре года. Вы играли у озера. Родители были в доме, пили чай. А потом Илья пропал. Его искали три дня. Нашли в лесном овраге, с проломленной головой. Экспертиза установила, что удар был нанесён камнем, который нашли рядом. На камне были ваши отпечатки пальцев.

Анна почувствовала, как всё вокруг поплыло. Перед глазами вспыхнули образы: смеющийся мальчик в смешной панамке, солнечные блики на воде, камень в детской руке. И крик. Долгий, не смолкающий крик, который она, кажется, слышит до сих пор.

— Вы ничего не смогли объяснить следователям, — продолжал Рихтер. — Вы просто впали в кататонический ступор. Врачи диагностировали острую реакцию на стресс, перешедшую в диссоциативную фугу. Ваша личность расщепилась. Та маленькая девочка, которая играла с братом, осталась внутри. А снаружи сформировалась Анима — хладнокровная, расчётливая, помешанная на чистоте и порядке. Она «убрала» проблему, как мусор. И с тех пор она «убирает» всё, что угрожает вашей стабильности. Каждую ночь она наводит чистоту. И когда Андрей начал собственное расследование, пытаясь доказать вашу невиновность, он подписал себе приговор.

В кабинете повисла тишина. Анна смотрела на свои руки — те самые, что двадцать лет назад держали камень. Руки убийцы. Слёзы беззвучно катились по её щекам.

— Но я не помнила, — прошептала она. — Я действительно не помнила. Как же мне жить с этим теперь?

Рихтер подошёл к ней и положил руку на плечо.

— Терапия была направлена на интеграцию, Анна. Мы хотели объединить вас с Анимой, чтобы вы приняли свою тёмную сторону, научились её контролировать. Но процесс вышел из-под контроля. Анима не хочет интеграции. Она считает вас слабой и хочет полного господства. Ваш дневник, эти записи… Это игра. Она провоцирует вас, заставляя вспомнить, чтобы сломать окончательно. Она оставляет вам кровавые следы, как кошка — мышь. Потому что теперь, когда Андрей устранён, единственная угроза, оставшаяся в доме, — это вы. Настоящая Анна. Она придёт за вами ближайшей ночью, чтобы «навести порядок» в вашем сознании раз и навсегда.

Анна подняла заплаканные глаза.

— Как её остановить? Должен быть способ.

— Способ есть, — Рихтер понизил голос почти до шёпота. — Но он опасен. Нужно спровоцировать встречу лицом к лицу. Нужно заставить Аниму проявиться в состоянии вашего бодрствования. Обычно она выходит только когда вы спите или находитесь без сознания. Но если создать экстремальную ситуацию, угрозу для тела, которое она так рьяно оберегает, она будет вынуждена взять управление. И тогда у вас будет шанс поговорить с ней. Или уничтожить её.

Анна вытерла слёзы. В голове у неё созрел план. Безумный, страшный, но единственно возможный.

— Я вернусь в дом, — сказала она. — Ночью она захочет завершить начатое. Она не знает, что я всё выяснила. Я подготовлю ловушку. Я встречу её с револьвером в руке. Если договориться не получится, я убью нас обеих. Это лучше, чем продолжать быть чудовищем.

Рихтер хотел возразить, но Анна уже встала и направилась к двери. Она знала, что профессор попытается её остановить или вызовет санитаров, поэтому почти бегом покинула клинику и села в машину. Ей нужно было домой, пока не стемнело.

До заката оставалось два часа. Анна гнала автомобиль по пустеющему шоссе, сжимая руль до побелевших костяшек. В багажнике, завёрнутый в промасленную тряпку, ждал своего часа револьвер. В голове, сменяя друг друга, проносились обрывки воспоминаний, которые хлынули наружу, как вода сквозь прорванную плотину. Смех Ильи. Запах хвои. Кровь на камне. И ледяной, успокаивающий голос внутри: «Мы всё исправим. Мы уберём грязь».

Она въехала во двор, когда солнце уже коснулось верхушек сосен. Дом встретил её всё той же стерильной тишиной. Но теперь Анна знала, что это не просто тишина. Это ожидание. Она открыла багажник, достала револьвер и спрятала его в карман плаща. Войдя в дом, она демонстративно громко заперла дверь, прошла на кухню и выпила стакан воды. Записки на столе не было. Блокнот лежал раскрытым, и на чистой странице красовалась свежая надпись, сделанная нетвёрдым, детским почерком, которого Анна раньше не видела:

«Ты всё вспомнила. Умница. Сегодня ночью мы наконец станем единым целым. Навсегда».

Анна сглотнула комок. Она знала, что это не блеф. Подвал, операционная, скальпели — всё было готово для финального акта. Она не стала спускаться вниз. Вместо этого она поднялась в спальню, достала из шкафа всё тот же планшет, настроила его на прямую трансляцию в облако, чтобы в случае её гибели правда осталась где-то за пределами этого проклятого дома. Затем она села в кресло в углу спальни, положив револьвер на колени, и уставилась на дверь.

Смеркалось. Тени в комнате становились длиннее, темнее, они словно тянули к ней свои щупальца. Анна не зажигала свет. Она ждала, вслушиваясь в звуки просыпающегося дома. Где-то внизу скрипнула дверь в подвал. Потом раздались шаги — медленные, размеренные, поднимающиеся по лестнице. Шаги приближались к спальне. Анна взвела курок. Дверная ручка дрогнула и начала медленно поворачиваться.

В щель просунулась рука. Её собственная рука, с безупречным маникюром. В руке был зажат большой кухонный нож. Анна подняла револьвер и прицелилась в дверной проём.

— Заходи, — произнесла она твёрдым, неожиданно спокойным голосом. — Нам есть о чём поговорить.

Глава 3. Лицом к лицу

Дверь отворилась медленно, со слабым, протяжным скрипом, который, казалось, тянулся целую вечность. Анна задержала дыхание, вжимаясь спиной в спинку кресла. Палец, лежащий на спусковом крючке револьвера, слегка подрагивал, но ствол оружия был направлен точно в центр дверного проёма, туда, где через мгновение должна была появиться фигура её ночного кошмара.

Сначала в комнату шагнула рука, держащая нож. Та самая, с безупречным маникюром, с тонкой серебряной цепочкой браслета на запястье. Рука Анны. До последней чёрточки, до родинки на сгибе большого пальца. Затем показалось плечо, закутанное в шёлк её любимой ночной сорочки цвета слоновой кости. И наконец, в комнату вошла она сама.

Анна смотрела на женщину, остановившуюся на пороге, и чувствовала, как реальность трещит по швам, как лёд под ногами, слишком тонкий, чтобы выдержать вес рассудка. Это была не галлюцинация и не отражение в зеркале. Перед ней стояла точная её копия, живая, дышащая, существующая в трёх измерениях. Те же черты лица, тот же рост, та же причёска — тёмные волосы, небрежно собранные в низкий пучок. Но выражение лица было иным. Чуждым. Глаза, которые должны были смотреть с испугом или мольбой, смотрели холодно, оценивающе, с лёгким оттенком скуки, словно происходящее было для неё лишь досадной помехой в рутинном расписании ночной смены.

— Опусти револьвер, Анна, — произнесла она голосом, который был её собственным и в то же время совершенно чужим. Интонации были плавными, обволакивающими, как у змеи, гипнотизирующей жертву. — Ты же знаешь, что не выстрелишь. Ты никогда не умела доводить дело до конца. Для этого всегда была я.

Анна сглотнула и крепче сжала рукоять револьвера. Металл нагрелся от её ладони и теперь казался почти горячим. Слова двойника задели какую-то глубоко спрятанную струну, но она подавила дрожь.

— Не подходи, — сказала Анна, и собственный голос показался ей чужим, тонким, дрожащим, как натянутая струна. — Я выстрелю. Клянусь, я выстрелю.

— В кого? — женщина с ножом сделала шаг вперёд, и лунный свет, лившийся из окна, упал на её лицо, выхватив из темноты тонкую, ироничную усмешку. — В меня? Или в себя? Мы ведь с тобой одно целое, дорогая. Ты знаешь это не хуже меня. Пуля, выпущенная в моё сердце, пробьёт и твоё. Ты готова умереть, Анна? По-настоящему, без истерик и показного героизма?

Она сделала ещё шаг. Теперь их разделяло не больше двух метров. Анна чувствовала запах, исходивший от двойника. Это был не лавандовый аромат чистящего средства, который преследовал её каждое утро. Это был запах её собственных духов, «Жасмин и Белый Мускус», но с какой-то новой, тревожащей нотой — запахом озона, как после грозы, и ещё чем-то, что Анна не могла распознать. Запахом холодной земли и прелых листьев.

— Кто ты? — прошептала Анна, не опуская револьвера. — Что ты такое?

Женщина остановилась и склонила голову набок, изучая Анну, как энтомолог изучает редкую бабочку, приколотую к бархату. Нож в её руке чуть покачивался, лезвие ловило лунные блики и отражало их на стены, рисуя пляшущие тени.