Полная версия
Спускалась Анна медленно, спиной прижимаясь к стене, выставив трость перед собой. Каждая ступенька отзывалась под ногами утробным стоном старого дерева. С каждым шагом температура падала. Когда она достигла нижней площадки, изо рта вырвалось облачко пара. Она остановилась, прислушиваясь. Где-то в глубине, среди старой мебели и коробок с хламом, капала вода. Мерный, ритмичный звук: кап… кап… кап… Казалось, что это отсчитывает время невидимый метроном.
Подвал представлял собой лабиринт из железа и дерева. Старый стеллаж, уставленный банками с соленьями, которые закатывала ещё мать Андрея. Анна помнила эти банки. Они стояли здесь годами, покрываясь слоем пыли. Но сейчас, когда она подошла ближе, свет лампочки выхватил из мрака кое-что странное. Банки были чистыми. Стекло блестело, словно его только что протёрли влажной тряпкой. Этикетки, размокшие от времени и сырости, исчезли. Вместо них на крышках белели аккуратные бумажные стикеры с номерами: «№ 47», «№ 48», «№ 49».
Анна потянулась к банке с номером «47» и взяла её в руки. Внутри, в мутноватом рассоле, плавало что-то непонятное. Она поднесла банку ближе к свету, вглядываясь сквозь толстое стекло. Это были не огурцы и не помидоры. В рассоле, медленно переворачиваясь, колыхался свёрнутый в трубку лист бумаги. Анна машинально попыталась открутить крышку, но та сидела намертво, словно её приклеили эпоксидной смолой. Она попробовала другую банку — то же самое. Содержимое каждой банки было скрыто мутной жидкостью, но в тех, что стояли ближе к свету, она разглядела очертания небольших, тёмных предметов. В одной банке, кажется, лежало что-то, напоминающее старое украшение. В другой — скомканная фотография.
Коллекция. Кто-то коллекционировал здесь улики. Или трофеи.
Усилием воли Анна подавила рвотный позыв и поставила банку на место. Страх, который до этого момента парализовал, начал трансформироваться в холодную, сфокусированную ярость. Кто бы ни играл с ней в эти игры, он перешёл черту. Она не будет больше жертвой. Она будет охотником.
Миновав стеллаж, она двинулась в дальний угол подвала, где громоздились старые шкафы и этажерки. Именно оттуда, как ей показалось утром, доносился шёпот. Там же стояла старая металлическая дверь, ведущая в технический отсек — бывшую котельную, которую они переоборудовали в кладовую для садового инвентаря. Анна помнила эту дверь. Тяжёлую, выкрашенную суриком, с массивным навесным замком. Замок всегда висел на петлях, потому что они с Андреем редко туда заходили.
Сейчас замка на двери не было.
Вместо него на ручке висел нейлоновый шнурок, привязанный бантиком. Анна остановилась в нескольких шагах. Её сердце пропустило удар. Бантик был завязан точно так же, как она завязывала шнурки на кроссовках Андрея — с двойной петлёй. Эту манеру он всегда называл «фирменным бантиком Анны». Сейчас этот безобидный узелок кричал громче любой угрозы. Она здесь была. Та, другая.
Анна протянула руку и дёрнула за конец шнурка. Узел поддался легко, словно его специально не затягивали, ожидая гостя. Дверь в котельную открылась почти беззвучно, нарушив все законы физики для своих проржавевших петель. Изнутри пахнуло не мазутом и пылью, а всё той же лавандой, смешанной теперь с едким запахом медицинского спирта.
Это была уже не котельная. Анна замерла на пороге, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Помещение было превращено в подобие операционной. Старый бетонный пол сиял белизной свежей эмалевой краски. Вдоль стен стояли стеллажи из нержавейки, на которых ровными рядами лежали инструменты. Но не садовые. Скальпели, зажимы, пинцеты, хирургические ножницы — всё разложено по размерам, с маниакальной аккуратностью. В центре комнаты возвышался металлический стол на колёсиках. Над столом, на специальном кронштейне, висела лампа дневного света, готовая заливать рабочую поверхность безжалостным белым сиянием. Но самое страшное находилось у дальней стены. Там стояла большая белая доска для записей, вся испещрённая схемами, цифрами и фотографиями.
Анна шагнула внутрь, чувствуя подошвами кед холод гладкого пола. Она подошла к стеллажу с инструментами. Они были новыми, без единой царапины, но на некоторых лезвиях под ярким светом лампочки блестели микроскопические капли засохшей жидкости бурого цвета. Кровь. Она знала этот цвет. Она слишком много времени провела в юности, ассистируя отцу при разделке охотничьих трофеев.
Трость выпала из ослабевших пальцев и с грохотом покатилась по бетону. Эхо заметалось под низким потолком, а когда стихло, Анна услышала звук. Тот самый шёпот. Он шёл из старого магнитофона, стоящего на столе в углу. Маленький кассетный диктофон с вращающимися бобинами. Плёнка крутилась, динамик едва слышно шипел, и сквозь этот шип пробивался её собственный голос, монотонно повторяющий одну и ту же фразу:
— Соединить ткани. Зафиксировать зажимом. Промокнуть. Убрать в контейнер. Не оставлять следов. Анна должна быть чистой. Анна не должна узнать. Соединить ткани…
Это была инструкция. Голос на плёнке принадлежал ей, Анне, но интонации были чужими — механическими, лишёнными всяких эмоций, словно говорил робот или человек, погружённый в глубочайший транс. Она нажала на кнопку «стоп» дрожащими пальцами, и шёпот оборвался. В наступившей тишине стало слышно, как где-то над головой, в жилой части дома, скрипят половицы.
Анна перевела взгляд на доску. Только теперь она заставила себя рассмотреть её содержимое. К доске кнопками были приколоты фотографии. Её фотографии. Анна спала. Анна стояла у плиты. Анна мыла пол. Фотографии ночных бдений, сделанные скрытой камерой. Но были и другие снимки. Андрей. Андрей за рулём машины. Андрей в офисе, снятый через окно. Андрей в супермаркете. Все снимки были перечёркнуты красным маркером. Рядом с ними висела схема дома — план первого этажа и подвала с карандашными пометками. Маршруты передвижения, время, указанное с точностью до минуты. Кто-то вёл за ними слежку долгие месяцы.
В центре всего этого коллажа, приклеенная скотчем, висела её детская фотография. Анна в десять лет, с бантами, смотрела в объектив широко распахнутыми, перепуганными глазами. Под фотографией — надпись чёрным маркером, тем же твёрдым почерком, что и в дневнике: «Первичная травма. Истоки паттерна».
Паттерн. Это слово ударило под дых. Анна пошатнулась, ухватившись за край металлического стола. Она ничего не понимала. Какой травмы? Каких истоков? Её детство было обычным, счастливым, насколько это возможно для дочери военного. Да, отец был строг, мать часто болела, но её любили, о ней заботились. Почему её детская фотография стала центром этого чудовищного расследования, посвящённого ей самой?
Скрип наверху повторился. На этот раз более отчётливый. Кто-то ходил по гостиной. Шаги были тяжёлыми, мужскими. Сердце Анны подпрыгнуло. Андрей? Может быть, он вернулся? Может быть, он жив и всё это — чья-то злая, изощрённая мистификация? Она рванулась к лестнице, забыв о страхе, об инструментах, о шёпоте на плёнке. Взбежала по ступенькам, перепрыгивая через две, и вылетела в гостиную, готовая закричать от радости или от ужаса.
Гостиная была пуста. Но тяжёлые портьеры колыхались, хотя все окна были закрыты. Запах лаванды здесь смешивался с запахом дорогого мужского одеколона. Запахом Андрея. Анна крутанулась на месте, озираясь по сторонам. На журнальном столике, рядом с её раскрытым блокнотом, стояла чашка с недопитым чёрным кофе. Кофе дымился. От чашки на полированной поверхности стола расползалось влажное кольцо. Она точно знала: уходя в подвал, она убрала со стола все чашки. Завтрак был сервирован на кухне. Откуда здесь эта чашка?
— Андрей! — закричала она. Тишина проглотила её голос, даже не подавившись. Она металась по комнатам, распахивая двери, заглядывая в шкафы. Спальня — пусто. Пустая кровать, застеленная идеально. Кабинет — пусто. Ванная — зеркало запотело, на стекле душевой кабины висели капли воды. Кто-то принимал душ, пока она была в подвале. Она потрогала полотенце — влажное. Но в доме не было ни души.
Тогда она бросилась к входной двери. Распахнула её настежь, выскочила на крыльцо. Ветер гнал по дорожке жёлтые листья. На ступеньках, прямо перед дверью, стояли мужские туфли. Чёрные, начищенные до блеска, сорок третий размер. Туфли Андрея. Те самые, которые она подарила ему на прошлый день рождения. Они стояли ровно, носками к двери, словно их владелец снял их, зашёл в дом и исчез, растворившись в воздухе, как утренний туман.
Анна медленно опустилась на корточки. Подняла одну туфлю. Внутри, на кожаной стельке, темнело пятно. Свежее, влажное, красное. Кровь. Она отдёрнула руку, и туфля упала на ступеньку с глухим стуком. Всё. Больше не было сил ни кричать, ни плакать, ни бежать. Она села на холодное крыльцо, обхватив голову руками, и тупо смотрела на кровавый след.
Именно в этот момент в кармане её домашнего платья зазвонил телефон. Звук был настолько неожиданным и обыденным, что Анна вздрогнула всем телом. Она выхватила мобильник. Номер был незнакомый. Городской, местный. Она нажала кнопку ответа.
— Алло? — голос её был сиплым, надтреснутым.
— Анна Сергеевна Соболева? — раздался в трубке сухой, официальный голос. — Это старший следователь Корнеев, областное управление. Вы меня слышите?
— Да, — ответила она, чувствуя, как земля начинает вращаться быстрее.
— Анна Сергеевна, мы вынуждены вас побеспокоить. Дело касается вашего мужа, Андрея Викторовича Соболева. Мы бы хотели задать вам несколько вопросов в связи с его исчезновением. Вы можете подъехать в отделение сегодня во второй половине дня?
Исчезновение. Слово резануло слух. Значит, официально он числится пропавшим без вести. Но кто подал заявление? Она? Она не помнила, чтобы звонила в полицию. Она вообще ничего не помнила.
— Я… Да, наверное, могу, — пролепетала она. — А кто… когда он пропал?
В трубке повисла пауза. Анна слышала, как следователь перебирает бумаги.
— Странный вопрос от вас, Анна Сергеевна, — сухо заметил Корнеев. — Согласно материалам дела, заявление о пропаже поступило от вас лично девятнадцатого октября сего года. Вы явились в отделение и написали его собственноручно. В заявлении указано, что ваш муж не выходит на связь с пятнадцатого октября.
Трубка в руке Анны задрожала. Девятнадцатое октября. Она совершенно не помнила этого дня. Как и восемнадцатого, и семнадцатого. Последние дни слились в одну сплошную полосу тревоги и стерильной утренней пустоты. Она посмотрела на экран телефона. Сегодня двадцать пятое октября. Прошло десять дней. Десять дней, стёртых из её памяти, как записи мелом с доски.
— Я… я плохо себя чувствовала последнее время, — выдавила она. — Приболела. Напомните, пожалуйста, что именно я говорила в заявлении?
Следователь хмыкнул.
— В заявлении вы указали, что ваш муж, предположительно, мог стать жертвой несчастного случая во время ночной прогулки. И что вы опасаетесь за его жизнь. К заявлению вы приложили его фотографию и копию паспорта. Сейчас мы отрабатываем стандартные версии, но, учитывая стаж вашего мужа и отсутствие мотивов для бегства, дело передано мне. Есть некоторые… нестыковки.
— Какие нестыковки? — сердце Анны колотилось где-то в горле. Она знала, что последует за этим вопросом. Знала, что следователь сейчас скажет то, что разрушит её последнюю надежду на ошибку.
— Ваша подпись на заявлении, Анна Сергеевна, не совпадает с образцами, которые мы получили из архива при проверке вашей личности. Почерковедческая экспертиза утверждает, что заявление писали вы, но подпись имитирована. Это довольно странно. Вы не могли бы пояснить, кто мог получить доступ к вашему паспорту?
Анна закрыла глаза. Перед мысленным взором встала строчка из дневника, написанная её собственной рукой, но чужим, твёрдым почерком: «Это я убиваю его каждую ночь и ничего не помню». Та, другая, не просто управляла её телом по ночам. Она жила и днём. Она ходила в полицию. Она подавала заявления. Она общалась с людьми, изображая Анну. И теперь следователь подозревает, что сама Анна инсценировала исчезновение мужа, а потом пыталась замести следы.
— Я не знаю, — ответила она, понимая, как жалко звучит этот ответ. — Я действительно не знаю. Мне нужно прийти в себя. Я подъеду через пару часов.
— Жду вас в шестнадцать ноль-ноль, — отрезал Корнеев и повесил трубку.
Анна осталась сидеть на крыльце, сжимая в одной руке замолчавший телефон, а в другой — сломанную запонку. Ветер усиливался, раскачивая голые ветви дуба. Они царапали небо, как скрюченные пальцы. Ей нужно было действовать. Нельзя ехать к следователю в таком состоянии — растерянной, испуганной, ничего не понимающей. Её просто запрут в камере, а настоящий убийца (или она сама в обличье убийцы) останется на свободе. Нужно собрать доказательства. Нужно узнать, что хранится в банках с номерами. Нужно досмотреть плёнку в диктофоне до конца. Нужно найти способ заснять своё ночное «я».
Она заставила себя подняться. Подошла к старому дубу, глядя на свежевскопанную землю. Лопата стояла тут же, прислонённая к стволу, лезвие всё ещё было в налипших комьях глины. Следователь упомянул, что они отрабатывают версии. Если бы они обыскали участок с собакой или с георадаром, они бы нашли здесь что-то? Или нет? Земля была вскопана ровно, аккуратно, как грядка. Если там что-то и зарыто, то очень глубоко. Или наоборот — это отвлекающий манёвр. Спектакль, разыгранный для неё одной.
Анна решила отложить раскопки до темноты. Сейчас нужно было заняться сбором информации. Она вернулась в дом, на этот раз тщательно заперев за собой дверь, и отправилась в кабинет. Ей нужны были коды доступа к облачному хранилищу Андрея, к его рабочей почте. Вдруг там есть зацепки? Она знала, что Андрей был педантичен в вопросах безопасности, но у них были общие пароли, основанные на дате свадьбы и кличке их первой собаки.
Компьютер загрузился на удивление быстро. Рабочий стол был девственно чист, если не считать одной-единственной папки с названием «Анна». Она кликнула по ней. В папке оказались десятки видеофайлов, датированных последними месяцами. Все файлы были названы по времени и дате. Анна запустила первый попавшийся. Это была запись с камеры, установленной, судя по ракурсу, на книжном шкафу в спальне. Она увидела кровать, себя, спящую на правой половине, и Андрея, сидящего на левом краю.
Андрей не спал. Он смотрел на экран своего ноутбука, и лицо его, освещённое голубоватым светом, было напряжённым, почти испуганным. Он периодически косился на спящую Анну, и в его глазах читался страх. Самый настоящий, животный страх перед тем, кто лежал рядом. Затем он отложил ноутбук, осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами матраса, встал и вышеёл из кадра. Через минуту Анна на кровати пошевелилась. Она видела, как её собственное тело медленно село в постели. Глаза были открыты, но взгляд остекленевший, устремлённый в пустоту. Тело посидело так несколько секунд, а потом резво, слишком резво для сонного человека, спрыгнуло с кровати и последовало за Андреем.
Запись оборвалась. Анна включила следующий файл, помеченный двадцать пятым сентября. На этой записи была кухня. Время — три часа ночи. Её тело в ночной рубашке стояло у плиты и жарило яичницу. Движения были чёткими, профессиональными. Она добавила специи, попробовала еду с лопаточки, улыбнулась. Но улыбка была жуткой — она не затрагивала глаз. Затем в кадре появился Андрей. Он был одет в уличную одежду, словно собирался уходить.
— Послушай, — тихо сказал он, обращаясь к ней. — Тебе не обязательно это делать. Я могу просто уехать. Мы разведёмся. Я никому ничего не скажу.
Анна на записи обернулась к нему, и её губы растянулись в той самой холодной усмешке, которую она видела в зеркале сегодня утром.
— Ты не понимаешь, Андрей, — произнесла она голосом, от которого у Анны по спине побежали мурашки. Голосом, полным льда и превосходства. — Дело не в тебе. Дело не в браке. Я защищаю Анну. Ты стал угрозой. Ты начал задавать вопросы. Ты пошёл к психиатру. Этого нельзя было допустить.
— Я просто хотел помочь! — воскликнул Андрей. — Ты больна, Аня! У тебя диссоциативное расстройство личности. Нужно лечь в клинику, я договорился с профессором Рихтером…
— Рихтер ничего не знает, — оборвала его та, другая. — А ты знаешь слишком много. О той ночи, двадцать лет назад. О том, что случилось на даче у озера. Ты раскопал архивы, ты связался с тем старым егерем. Ты думал, я не замечу? Я всё вижу, Андрей. Я всегда на страже.
Анна на записи шагнула к Андрею, и в руке у неё блеснул нож — тот самый поварской нож, фотографию которого она видела сегодня утром. Андрей попятился, выставив вперёд руки. Он что-то кричал, но звук на записи вдруг пропал, сменившись высокочастотным писком. Экран покрылся рябью. Когда изображение восстановилось, на кухне уже никого не было. Только на полу темнела лужица крови, а робот-пылесос, включённый неизвестно кем, уже деловито елозил по плитке, размазывая её тонким слоем.
Анна отшатнулась от монитора. Её тошнило. Голова кружилась от обилия информации, которая не укладывалась в сознании. Двадцать лет назад. Дача у озера. Она помнила эту дачу. Старый родительский дом, куда они ездили каждое лето. Она помнила озеро, сосны, запах смолы. Но она не помнила никакого «происшествия». Почему же тогда при упоминании этого места её сердце сжимается от ледяного, первобытного ужаса?
Она попыталась вспомнить. Напрягла память так, что в висках заломило. Картинки из детства, которые раньше были цветными и радостными, сейчас казались блёклыми, словно выцветшие фотографии. В них зияли провалы. Вот ей восемь лет, она ловит бабочек. А вот ей двенадцать, она читает книгу в гамаке. А что было в десять? Пустота. Чёрный провал, длящийся почти два года. Болезнь? Да, мать говорила, что она тяжело болела. Чем? Этого Анна тоже не помнила. Она всегда верила, что память избирательно стирает плохое. Но сейчас она впервые усомнилась — а было ли это «стирание» естественным?
Нужно найти Рихтера. Профессора Рихтера. Фамилия показалась смутно знакомой. Она открыла поисковик и набрала запрос. Выскочила единственная статья десятилетней давности в местном медицинском вестнике: «Профессор Герхард Рихтер: новые методики лечения диссоциативных расстройств». В статье упоминалась частная психиатрическая клиника в пригороде, специализирующаяся на амнезиях и раздвоении личности. Анна записала адрес и телефон.
Потом она проверила историю браузера. Кто-то (или она сама) накануне искал информацию о юридических последствиях признания недееспособности, о наследственных делах и о процедуре принудительной госпитализации. Та, другая, заметала следы. Она готовилась либо исчезнуть, оставив Анну виноватой во всех грехах, либо окончательно занять её место.
Анна приняла решение. К чёрту визит к следователю. Сейчас это ловушка. Она поедет в эту клинику, найдёт Рихтера и заставит его рассказать всё, что он знает. Это единственная ниточка, ведущая к разгадке. Но прежде чем уйти, она должна обезопасить дом. Та, другая, не должна узнать, что Анна вышла на след. Нужно создать иллюзию, что всё идёт по её плану.
Она взяла блокнот и на чистой странице, подражая своему «ночному» почерку, вывела:
«Сегодня был сложный день. Следователь звонил, я притворилась больной. Они ничего не узнают. Ночью я закончу уборку в саду. Инструменты готовы. Анна подавлена, она больше не опасна. Продолжаем наблюдение».
Она оставила блокнот на видном месте, на журнальном столике, рядом с чашкой остывшего кофе. Пусть та прочтёт и думает, что контроль над ситуацией в её руках. Затем Анна надела плотные джинсы, свитер, захватила с собой трость (на этот раз намеренно) и вышла через гараж. Прежде чем сесть в машину, она заглянула в багажник. Под ковриком, рядом с запасным колесом, лежал старый револьвер отца. Тяжёлый, смазанный, с полным барабаном. Анна проверила оружие, чувствуя, как холодная сталь ложится в ладонь, словно продолжение руки. Страх никуда не ушёл, но теперь он сплавился с решимостью.
Машина завелась с пол-оборота. Автоматические ворота гаража поползли вверх, открывая вид на серое, затянутое тучами небо. Анна вырулила на дорогу и направилась в сторону города. Она не смотрела в зеркало заднего вида. Если бы она это сделала, то заметила бы, как в окне спальни на втором этаже, которого она не открывала уже несколько недель, колыхнулась занавеска. Там, в темноте, стояла фигура, неподвижно провожающая взглядом удаляющийся автомобиль.
Дорога до пригорода заняла около часа. Клиника располагалась в бывшей барской усадьбе, обнесённой высоким каменным забором. Вывеска была скромной, почти незаметной: «Институт психосоматических исследований». Анна припарковалась у ворот и нажала кнопку вызова. Ей ответил женский голос.
— Моя фамилия Соболева, — сказала Анна. — Мне назначено. Консультация у профессора Рихтера.
Она соврала на ходу, надеясь, что имя профессора всё ещё имеет вес. В динамике что-то зашуршало, а затем раздался удивлённый возглас:
— Анна Сергеевна? Но ваш визит не запланирован до следующей среды. Профессор будет удивлён. Впрочем, проезжайте. Второй корпус, кабинет номер четыре.
Ворота бесшумно отворились. Внутренний двор утопал в зелени вековых лип. Всё здесь дышало покоем и безмятежностью, но Анна знала, что за этими стенами часто скрываются самые тёмные уголки человеческого разума. Она оставила машину на гостевой парковке и направилась к указанному корпусу.
В вестибюле её встретила медсестра — высокая, сухая женщина с прилипшей к лицу профессиональной улыбкой.
— Анна Сергеевна, вы сегодня без предупреждения. Что-то случилось? — спросила она, внимательно разглядывая Анну. Во взгляде её сквозила настороженность.
— Усилились головные боли и провалы в памяти, — ответила Анна заученной фразой, которую, кажется, произносила уже десятки раз. — Я решила, что ждать до среды рискованно.
— Понимаю, — кивнула медсестра. — Профессор сейчас занят с другим пациентом, но через десять минут освободится. Подождите, пожалуйста, в комнате отдыха. Могу я предложить вам чай или воду?
— Воду, — ответила Анна. — Только без газа.
Она опустилась в мягкое кожаное кресло в холле и огляделась. Стены были увешаны абстрактными картинами, играла тихая классическая музыка. Всё было призвано успокаивать, но Анна чувствовала напряжение каждой клеточкой тела. Она заметила стойку регистрации и лежащий на ней журнал посещений. Медсестра отошла за водой. Анна быстро встала, подошла к стойке и перегнулась через неё, впившись взглядом в открытую страницу журнала.
Её фамилия встречалась там с пугающей регулярностью. Два, иногда три раза в неделю. Последняя запись была датирована вчерашним днём: «Соболева А. С. Консультация с проф. Рихтером. Тема: прогресс интеграции личности». Подпись. Её подпись. Та самая, которую, по словам следователя, не могли идентифицировать. Рядом с подписью стоял жирный восклицательный знак, сделанный, видимо, рукой самой медсестры.
Анна отпрянула от стойки за секунду до того, как медсестра вернулась с пластиковым стаканчиком воды.
— Профессор ждёт вас, — сказала она, всё так же приторно улыбаясь. — Прошу за мной.
Длинный коридор с рядами дверей. Запах лекарств и озона. Белые стены. Анна старалась запомнить дорогу, хотя понимала, что если та, другая, регулярно здесь бывает, то весь этот маршрут давно вписан в мышечную память её тела. Медсестра постучала в массивную дубовую дверь и, не дожидаясь ответа, распахнула её.
Кабинет профессора Рихтера был огромен. Окна от пола до потолка выходили в яблоневый сад. Вдоль стен стояли книжные шкафы, забитые толстыми фолиантами. В углу — огромный глобус, рядом — скелет на металлической подставке. Сам профессор, сухонький старик с седой бородкой клинышком и пронзительными голубыми глазами, сидел за столом и что-то писал золотым пером. Он поднял голову и снял очки.
— Анна, дорогая! — воскликнул он с преувеличенной радостью. — Не ожидал вас увидеть раньше времени. Что-то подтолкнуло вас к внеочередному визиту? Тревожные сны? Или, может быть, провалы во времени?
— Провалы, профессор, — ответила Анна, садясь в кресло напротив него. — И не только. Я начала находить вещи. Послания. Улики, оставленные моим… альтер-эго. И я хочу знать правду. Всю правду. Я знаю про ночные записи, про подвал. Хватит меня лечить, профессор. Говорите прямо, кто я такая и что совершила двадцать лет назад на даче у озера.
Улыбка медленно сползла с лица Рихтера. Он откинулся на спинку кресла и долго, изучающе смотрел на неё. Потом встал, подошёл к шкафу и достал оттуда толстую папку. На папке было написано: «Соболева А. С. История болезни № 178».
— Я думал, у нас в запасе есть ещё несколько месяцев, — произнёс он, и голос его звучал устало и печально. — Кто вам рассказал про дачу? Вы сами не должны были этого вспомнить. Блокада памяти была очень надёжной.
— Никто не рассказывал, — сказала Анна. — Я услышала это от себя самой. На видеозаписи. Та, другая, говорила с Андреем. Она сказала, что он раскопал правду о той ночи. И что он заплатил за это.
