Семь сфер. Книга X. Школа самоисцеления

Когда практика закончилась, я посмотрел на своих учеников. Их ауры, ещё недавно тусклые и сжатые, начинали разгораться. Я видел, как в них просыпается сила. Воля к жизни.

— Завтра мы продолжим, — сказал я. — А сегодня — задание. Придите домой и запишите одну вещь, которую вы сделаете в этом месяце, чтобы стать здоровее. Не «я начну с понедельника». А «я сделаю это сегодня». Помните: Школа самоисцеления — это не я. Это вы. Вы — ученики. Но вы — и учителя. Вы учите себя. И показываете другим, что это возможно.

Вечером, когда все разошлись, мы с Алисой сидели на крыльце. Я смотрел на папку с документами, которую оставил проверяющий, и чувствовал тяжесть.

— Ты справишься, — сказала Алиса. — Мы справимся. У нас есть месяц. Мы соберём данные. Мы покажем им результаты. Мы докажем, что Школа работает.

— А если не докажем?

— Тогда мы будем бороться. Как всегда.

Я взял её за руку. Её пальцы были тёплыми, и я чувствовал, как её свет переплетается с моим.

— «Свет, который мы отдаём, не гаснет, — процитировала она. — Он умножается».

— Бабушка, — улыбнулся я.

— Да. И она была права. Мы не одни. У нас есть ученики. У нас есть друг друг. У нас есть свет.

Мы сидели на крыльце, и я смотрел на осенние звёзды. Где-то в домах учеников горели свечи. Где-то дед Егор играл на гармошке. А здесь, в Ольховке, начиналась новая глава. Глава о Школе самоисцеления. О борьбе за право учить. О свете, который не гаснет.

«Река жизни несёт всех. Одни тонут. Другие плывут по течению. Третьи строят мосты. Но лишь немногие берутся за весло».

Мы взялись за весло. И мы не отпустим.

Глава 2. Течениеи руль

Октябрьский дождь барабанил по крыше фельдшерского пункта, и этот монотонный звук был похож на метроном — словно сама природа отсчитывала время, отведённое нам на раздумья. Я сидел у окна и смотрел, как капли стекают по стеклу, оставляя извилистые дорожки. Каждая капля выбирала свой путь — и каждый путь был уникален. Так и люди, думал я. Каждый течёт по своей жизни, но не каждый выбирает русло. Большинство просто подчиняется потоку.

Алиса вошла неслышно, поставила на стол чашку чая с душицей и села напротив. Я смотрел на неё и чувствовал, как тяжесть последних дней начинает понемногу отпускать. Её золотой огонёк Адити тихо пульсировал на груди, и в этом пульсе было что-то успокаивающее — как биение сердца самой земли.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О потоке. О том, как он несёт людей. Одних — к вершинам. Других — к болезням. И о том, что большинство даже не замечает, куда их несёт. Просто плывут. Как щепки.

— И о течении не думают, пока не ударятся о камни.

— Да. О камни болезни. О камни потери. О камни одиночества. И только тогда, в боли, начинают спрашивать: «Как я сюда попал? Куда я плыву? Кто я?»

— И ты им отвечаешь.

— Я им показываю. Что можно не просто плыть. Можно грести. Можно выбирать русло. Можно даже выйти на берег. Но для этого нужно проснуться.

— «Осознанность — это пробуждение, — процитировала она. — Большинство людей спят. Они живут во сне, который принимают за реальность».

«Жизненный поток» — это метафора, которую использовали многие. Древние греки говорили о реке Гераклита, в которую нельзя войти дважды. Буддисты — о сансаре, бесконечном круговороте рождений и смертей, который можно разорвать только пробуждением. Современные психологи — о потоке сознания, который несёт нас, если мы не берём управление в свои руки.

«Человек — это не щепка в потоке, — писал философ-экзистенциалист Жан-Поль Сартр. — Человек — это капитан. Но он забыл об этом. Он спит на мостике, а корабль несётся на скалы». Сартр называл это «плохой верой» — самообманом, при котором мы отказываемся от свободы, чтобы избежать ответственности.

«Свобода — это не дар, — писал Виктор Франкл. — Свобода — это выбор. И этот выбор нужно делать каждый день. Каждое утро, просыпаясь, мы выбираем: быть рабом потока или быть хозяином своей жизни».

Бабушка говорила: «Река жизни несёт всех. Но один тонет, другой плывёт, а третий строит мост». Я хотел научить своих пациентов строить мосты. И теперь, с угрозой проверки, у меня был на это ровно месяц.

На сегодняшнем занятии собралось ещё больше людей, чем в прошлый раз. Пришли старые ученики, пришли новые. Но я заметил, что не все были в равной степени готовы. Некоторые, особенно новички, сидели с закрытыми лицами, словно боялись раскрыться. Другие, напротив, смотрели с вызовом — «ну-ка, докажи, что это работает».

Я решил начать с того, чтобы разбить это сопротивление.

— Сегодня мы поговорим о потоке, — начал я. — О том, как он устроен. О том, куда он вас несёт. И о том, как взять управление в свои руки. Но сначала я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Школа самоисцеления — это не я. Это вы. Это ваша готовность меняться. Те, кто пришёл сюда, чтобы просто «попробовать» и посмотреть, что получится, — не получат ничего. Те, кто готов работать над собой каждый день, — получат всё.

— А что такое поток? — спросил новичок, мужчина лет сорока, который сидел в углу с настороженным лицом. — Я слышал это слово, но не понимаю.

— Поток — это всё, что с вами происходит. Работа, семья, заботы, новости, соцсети, планы, цели. Всё это течёт, как река. И вы течёте вместе с этим. Просыпаетесь, бежите на работу, выполняете задачи, возвращаетесь домой, падаете без сил, засыпаете. Просыпаетесь — и снова. Это и есть поток.

— И что в этом плохого? — спросил он. — Это же жизнь.

— Это жизнь, — согласился я. — Но вопрос в том, кто управляет этой жизнью. Вы или поток? Поток может нести вас к вершинам карьеры. Может — к успеху, к деньгам, к признанию. А может — к болезням. К выгоранию. К депрессии. К инфаркту. И вы даже не заметите, как это произошло. Потому что вы спали.

Я увидел, как некоторые из учеников задумались. Один из них — мужчина в дорогом костюме, с усталыми глазами и напряжёнными плечами — сидел, сжав руки. Я решил, что это будет хороший пример.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Игорь, — ответил он. — Я топ-менеджер. Приехал из Москвы. У меня… — он запнулся, — у меня депрессия. И врачи говорят, что я выгорел. Я не знаю, как я сюда попал. Я не верю в это всё. В чакры, в сферы. Но я больше не могу так жить.

— Игорь, вы пришли. Это уже первый шаг. Скажите мне, как долго вы работаете по двенадцать часов в день?

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Откуда вы знаете?

— Я вижу вашу ауру. Она сжата. Как будто вы сами себя заковали в цепи. Вы бежите всё быстрее, но не знаете, куда. Ваша Манипура — жёлтая сфера воли — тусклая. Вы исчерпали свой ресурс. Вы не спите. Не отдыхаете. Не чувствуете себя живым.

— А когда я работал, я чувствовал. Я чувствовал себя нужным. Важным. Я был на вершине. А теперь я ничего не чувствую.

— Потому что вы пустили поток в себя. Вы стали его частью. Вы перестали быть капитаном. Вы стали щепкой. И сейчас вы ударились о камни.

«Сгореть на работе — это не героизм, — процитировала Алиса. — Это глупость. Это когда ты думаешь, что ты — бессмертный. А ты всего лишь человек».

— Герберт Фройденбергер, — кивнул я. — Он сам пережил выгорание. И он говорил: «Выгорание — это не слабость. Это сигнал. Тело кричит: «Остановись!» Но мы не слушаем».

— Я не слушал, — признался Игорь. — Я думал, что если я остановлюсь, я потеряю всё.

— А теперь вы потеряли себя. И это дороже.

В комнате повисла тишина. Я видел, как его слова отзываются в других учениках. Многие из них тоже были «белками в колесе». Многие тоже не слушали своё тело.

Я перешёл ко второй истории. Она была о женщине, которая работала в школе, как и многие в этой комнате. Её звали Светлана. И она тоже не слушала своё тело.

— Светлане было пятьдесят два, — начал я. — Она работала учительницей. Каждый день — уроки, проверка тетрадей, родительские собрания. А дома — дети, муж, больная мать. Она никому не отказывала. Никогда не говорила «нет». Она думала, что так надо. Что она обязана.

— И что случилось?

— Инсульт. В пятьдесят два года. Она выжила, но осталась частично парализованной. Теперь она учится жить заново. Учится просить о помощи. Учится говорить «я устала».

— «Болезнь — это не наказание, — процитировала Алиса. — Это послание. Тело говорит на языке боли. Если мы не слушаем, оно говорит громче. Пока мы не услышим».

— Светлана не слышала, пока не стало слишком поздно. Но даже сейчас она может многое изменить. Она учится. Медленно. Но учится. И это — самое важное. Она не сдалась.

Я видел, как некоторые из учеников опустили головы. Многие узнали себя в этих историях. И в этом узнавании было начало исцеления.

— Третья история — о человеке, который выбрался из потока. Назовём её Вера.

Вера была одной из моих первых пациенток. Она пришла с мигренью — той самой, что мучила её с детства. Мы работали с ней, и она поняла: её мигрень — это не просто болезнь. Это крик её души. Она молчала всю жизнь — и её тело кричало за неё. Она научилась говорить. Сначала — шёпотом. Потом — в голос. «Мне это не нравится». «Я с этим не согласна». «Я имею право на отдых». И знаете, что случилось? Мигрень прошла. Не сразу. Но прошла.

— Потому что она взяла управление в свои руки, — добавила Алиса. — Она перестала быть щепкой в потоке. Она стала капитаном.

— «Властвовать собой — высшая власть», — процитировал я. — Сенека. Он знал это две тысячи лет назад. Но мы до сих пор не научились.

— И как научиться? — спросила женщина с заднего ряда. — Я тоже молчу всю жизнь. Я тоже боюсь говорить. Но я не знаю, как начать.

— Сейчас начнём, — сказал я. — Есть простая техника. Она называется «практика остановки». Сядьте удобно. Закройте глаза. Просто дышите. Не думайте о том, что будет завтра. Не вспоминайте о том, что было вчера. Просто дышите. И чувствуйте.

Я провёл их через медитацию — ту самую, которой меня когда-то научила Ушас в Набха-локе. Дыхание. Наблюдение за мыслями. Отпускание. Постепенно в комнате наступила тишина — не физическая, а внутренняя. Тишина, в которой слышен только собственный пульс. Только собственное дыхание. Только собственная душа.

Когда медитация закончилась, я попросил каждого ученика записать в дневник самонаблюдения три вещи: что он чувствовал, о чём думал, что хотел бы изменить. Это была их первая «домашняя работа».

Но я знал, что для некоторых из них — особенно для тех, кто пришёл с недоверием, — этого было недостаточно. И я решил добавить «провокацию».

— А теперь, — сказал я, глядя на Игоря, — я хочу, чтобы вы сказали вслух то, что вы никогда не говорили никому. Только одно предложение. Начните со слов: «Я никогда никому не говорил, что...»

Игорь долго молчал. Я видел, как его руки дрожат. Но он сжал кулаки и произнёс:

— Я никогда никому не говорил, что я боюсь. Я всегда был сильным. Я всегда был успешным. Но внутри я — просто испуганный мальчик, который боится, что его разоблачат.

— Это и есть ваша правда, — сказал я. — Это и есть ваш первый шаг к свободе. Спасибо вам.

«Правда делает нас свободными, — процитировала Алиса. — Но сначала она приводит нас в ярость. Сначала мы сопротивляемся. Потом мы принимаем. И только потом — мы освобождаемся».

— Спасибо, — тихо сказал он.

После перерыва я перешёл к практике. Сегодня мы учились «тормозить». Я попросил всех встать, закрыть глаза и представить, что они идут по дороге. Быстро. Очень быстро. А потом — замедлиться. Сделать шаг. Ещё один. И ещё. Пока шаг не превратится в едва заметное движение.

— Теперь остановитесь. Почувствуйте, как тело реагирует. Как мышцы расслабляются. Как дыхание становится глубже. Это и есть остановка. Это и есть момент, когда вы снова становитесь хозяином.

Я видел через Аджну, как их ауры, сжатые и напряжённые, начинают расширяться. Красная Муладхара — укореняется. Оранжевая Свадхистхана — наполняется радостью. Жёлтая Манипура — разгорается волей.

— Запомните это состояние, — сказал я. — Это — ваше естественное состояние. Не напряжение. Покой. Вы не созданы для вечной гонки. Вы созданы для жизни.

«Современный человек — это белка в колесе, — писал Карл Ясперс. — Он бежит всё быстрее, но не знает, куда. Он устаёт, но не может остановиться. Он болен, но не замечает этого».

Вечером, когда занятие закончилось, я сидел на крыльце и смотрел на закат. Алиса вышла и села рядом.

— Сегодня был трудный день, — сказала она. — Но важный. Игорь открылся. Ты дал ему шанс.

— Он сам его взял. Я только показал дверь.

— И он вошёл. Это главное.

— «Путь в тысячу ли начинается с первого шага», — процитировал я.

— Лао-Цзы. Он знал, о чём говорил. И мы тоже знаем. Мы — на правильном пути.

— Да. Но у нас мало времени. Месяц. И нужно показать результаты.

— Мы покажем. Мы уже показали. Сегодня. Игорь — это живое доказательство. Как и все остальные.

Я смотрел на закат и чувствовал, как внутри меня разливается спокойствие. Не уверенность, что всё будет хорошо — а принятие того, что будет, как будет. И что я сделал всё, что мог. Сегодня.

«Свобода — это не отсутствие цепей, — процитировала Алиса. — Свобода — это умение летать. Даже когда цепи ещё звенят».

— Ричард Бах. «Чайка по имени Джонатан Ливингстон».

— Да. И мы летим. Несмотря на цепь проверки. Несмотря на страхи. Несмотря на сомнения.

В доме тихо гудел «Гиппократ», собирая данные учеников. Где-то в ноосфере Стражи Пробуждения патрулировали сны людей. А на крыльце фельдшерского пункта два человека сидели, взявшись за руки, и знали: они на правильном пути. Даже если дорога трудна, она ведёт к свету.

Поток может нести к вершинам, а может — к скалам. Разница не в силе течения. Разница в том, кто стоит у руля.

Глава 3. Урокина ладони

Ноябрь пришёл в Ольховку первыми заморозками. Лужи по утрам покрывались тонким льдом, и Алиса, выходя на крыльцо, рисовала на замёрзшем стекле причудливые узоры — не пальцем, а дыханием, от которого оставались тающие следы. Она говорила, что мороз — лучший художник, потому что он не боится ошибок: каждую ночь создаёт новый шедевр, а утром, под солнцем, отпускает его без сожаления.

Сегодня в фельдшерском пункте собрались не все — только те, кто был готов к более глубокой работе. Те, кто уже освоил азы профилактики и хотел идти дальше. Но я заметил, что среди них был и тот, кто пришёл с недоверием. Игорь сидел в углу, скрестив руки на груди, и его лицо выражало скептицизм. Я знал: сегодняшний день будет решающим для него.

«Скептицизм — это не враг истины, — писал философ Карл Ясперс. — Скептицизм — это её преддверие. Тот, кто никогда не сомневался, никогда не узнает правды».

Первой из тех, кто был готов работать, стала Екатерина — женщина лет сорока, с усталым лицом и напряжёнными плечами. Она работала нотариусом и страдала от гипертонии. Давление скакало, таблетки помогали плохо, и врачи разводили руками: «Сосуды. Возраст. Ничего не поделаешь». Но Екатерина не верила. Она чувствовала, что причина — не в сосудах. Причина — в ней самой.

— Я как скороварка, — призналась она на первой встрече. — Внутри всё кипит, а крышка закрыта. Я не могу выпустить пар. Я не умею злиться. Меня учили, что злиться — это плохо. Что хорошая девочка должна быть спокойной. Я и спокойная. Снаружи. А внутри — ад.

— Екатерина, — сказал я, — ваша гипертония — это классическая психосоматика. Франц Александер, один из основателей психосоматической медицины, описал «гипертонический тип личности» ещё в середине двадцатого века. Это человек, который подавляет гнев. Который не позволяет себе злиться. Его сосуды сжимаются — и давление растёт.

— Я знаю, — сказала она. — Но я не умею по-другому. Я не знаю, как выпустить пар, чтобы никому не навредить.

— Давайте учиться. Безопасно. Через тело.

Я попросил её встать, сжать кулаки и смотреть на меня.

— Сожмите кулаки. Сильно, до боли. Теперь разожмите. Медленно. Почувствуйте разницу. Напряжение — и расслабление. Это ваши сосуды. Сейчас они сжаты. Мы будем учиться их расслаблять.

Я провёл её через простое упражнение: сжать кулаки на вдохе, разжать на выдохе. Потом — плечи. Потом — челюсть. Потом — живот. Она выполняла, и я видел через Аджну, как её аура, до этого сжатая и напряжённая, начинает расширяться. Жёлтая Манипура, блокированная годами, медленно разгоралась.

— А теперь — голос, — сказал я. — Встаньте прямо. Вдохните глубоко. И на выдохе скажите: «Я имею право злиться».

— Я имею право злиться, — прошептала она.

— Громче. Так, чтобы услышали стены.

— Я имею право злиться! — крикнула она, и её лицо, только что бледное, порозовело. — Я имею право! Я не обязана быть идеальной! Я живой человек!

В этот момент Игорь, сидевший в углу, вздрогнул. Я видел, как его аура — до этого холодная и закрытая — дрогнула. Он смотрел на Екатерину с выражением, в котором смешивались удивление и… узнавание. Он тоже был «скороваркой». Он тоже не умел выпускать пар.

— Хорошо, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Теперь ваша очередь.

Игорь замялся. Я видел, как он сжал руки.

— Я не могу, — сказал он. — Это не для меня.

— Игорь, вы пришли сюда не случайно. Вы пришли, потому что у вас нет выбора. Выгорание — это не просто усталость. Это крик души. И если вы не научитесь его слышать, он будет становиться громче.

Он помолчал. Потом медленно встал.

— Что я должен сделать?

— Встаньте напротив Екатерины. Посмотрите ей в глаза. И скажите то, что вы никогда никому не говорили. Просто одно предложение. Начните со слов: «Я тоже…»

Игорь посмотрел на Екатерину. Его глаза, которые я видел холодными и пустыми, вдруг стали живыми. В них появилась боль.

— Я тоже боюсь, — сказал он. — Я боюсь, что если я остановлюсь, я потеряю всё. Что я снова стану никем. Что я не выдержу.

В комнате повисла тишина. Я видел, как его аура начинает меняться. Сжатая, холодная — она начала теплеть. И в этом тепле было что-то, что я не видел раньше. Надежда.

«Осознанность — это не просто наблюдение, — писал психолог Карл Роджерс. — Это принятие. Принятие себя таким, какой ты есть. Со всем страхом, со всей болью, со всей злостью. Только приняв себя, ты можешь измениться».

— Спасибо, — сказал я. — Это был важный шаг.

«Страх — это не враг, — писал философ Сенека. — Страх — это учитель. Он показывает нам наши слабости. И даёт нам шанс их преодолеть».

Вторым новым учеником стал мужчина по имени Георгий. Ему было пятьдесят восемь, он был архитектором на пенсии и страдал от хронической бессонницы. Он не спал нормально уже лет пятнадцать. Перепробовал всё — от снотворных до медитаций, — но ничего не помогало.

— Я не сплю, — сказал он глухо. — Совсем. То есть засыпаю под утро, на пару часов, и просыпаюсь разбитым. Я так больше не могу. Если не поможет и это — я не знаю, что делать.

— Георгий, — сказал я, — бессонница — это не болезнь сна. Это болезнь бодрствования. Ваш ум не умеет отдыхать. Он работает даже тогда, когда тело лежит. О чём вы думаете по ночам?

— Обо всём, — признался он. — О проектах, которые не закончил. О доме, который надо ремонтировать. О детях, которые редко звонят. О том, что я старею. О смерти. Мысли крутятся, как белки в колесе. Я не могу их остановить.

— Это руминация — мысленная жвачка. Ваша Аджна, синяя сфера между бровей, гиперактивна. Она не выключается. Мы будем учиться её выключать. Но сначала — научимся переключать.

Я поднял ладонь и медленно провёл ею перед его лицом.

— Смотрите на мою ладонь. Только на неё. Больше ни на что. Чувствуете, как мысли замедляются? Как они уступают место просто видению? Это осознанность. Это умение быть здесь и сейчас.

— «Осознанность — это не пустота, — процитировала Алиса. — Это полнота. Полнота настоящего момента».

— Тит Нат Хан. Буддийский монах. Он учил: «Когда моешь посуду — мой посуду. Когда пьёшь чай — пей чай. Не думай о прошлом. Не тревожься о будущем. Будь здесь».

— Вот этому мы и будем учиться. Не думать. Быть.

Я научил его технике «пять чувств»:

— Когда ложитесь спать и мысли начинают крутиться, скажите себе: «Стоп». И переключитесь на ощущения. Что вы видите? Темноту. Что вы слышите? Дыхание. Что вы чувствуете? Тепло одеяла. Что вы обоняете? Запах подушки. Что вы вкушаете? Ничего. Просто перечислите пять вещей — и мысли отступят.

— Это сработает? — спросил Георгий.

— Сработает, если практиковать. Не одну ночь. Много ночей. Мозг перестраивается медленно. Но он перестраивается. Нейропластичность — это научный факт. Мозг может менять свои привычки. Нужно только время и практика.

— «Нейроны, которые вместе активируются, связываются», — процитировала Алиса.

— Дональд Хебб. Канадский нейропсихолог. Он открыл этот закон в тысяча девятьсот сорок девятом году.

Третьим новым учеником стала молодая женщина по имени Анна. Ей было двадцать шесть, она работала программистом и страдала от синдрома раздражённого кишечника. Боли в животе, вздутие, диарея, сменяющаяся запором, — всё это мучило её уже пять лет. Гастроэнтерологи разводили руками: анализы в норме, колоноскопия чистая, органической патологии нет. «Это нервы», — говорили они. Но Анна не верила.

— Какие нервы? — возмущалась она. — Я спокойная. Я медитирую. Я йогой занимаюсь. Откуда у меня нервы?

— Анна, — сказал я, — синдром раздражённого кишечника — это классическая психосоматика. Но «нервы» — это не обязательно истерика или слёзы. Это может быть подавленный страх. Страх, который вы не осознаёте. Давайте разбираться. Чего вы боитесь?

— Ничего, — отрезала она. Потом помолчала. — Вернее, всего. Я боюсь, что меня уволят. Боюсь, что я не справлюсь с проектом. Боюсь, что родители умрут. Боюсь, что я никогда не выйду замуж. Боюсь, что выйду — и разведусь. Я боюсь всего. Но я не показываю этого. Я же программист. У нас не принято бояться.

— Вот именно. Ваш страх не находит выхода — и бьёт в кишечник. Кишечник — это наша способность «переваривать» жизнь. Когда жизнь становится неперевариваемой, кишечник реагирует первым.

Я попросил её закрыть глаза и положить руку на живот — туда, где находилась Свадхистхана, оранжевая сфера эмоций.

— Представьте свой страх. Какой он? На что похож?

— На чёрный шар, — прошептала она. — Тяжёлый. Холодный.

— Теперь представьте, что вы берёте этот шар в руки. Вы можете его вынуть. Медленно. Осторожно. Что вы хотите с ним сделать?

— Выбросить, — сказала она. — Но я не могу. Он прилип.

— Тогда не выбрасывайте. Трансформируйте. Представьте, что вы направляете на него свет. Оранжевый, тёплый. Свет Свадхистханы. Он проникает в шар. Шар начинает светиться. Из чёрного становится оранжевым. Из холодного — тёплым. Ваш страх превращается в энергию. В творчество. В жизнь.

Она дышала, и я видел через Аджну, как оранжевый свет разгорается в её животе. Чёрный сгусток, который я видел в начале, начал таять. Не исчез — трансформировался.

— Мне легче, — прошептала она. — Живот отпустило. Правда.

— «Страх — это энергия, — процитировала Алиса. — Её можно превратить в храбрость. В творчество. В любовь».

После перерыва я собрал всех для общей практики. Сегодня мы работали с Вишудхой — голубой сферой горла. Сферой речи. Сферой правды.

— Одна из главных причин болезней — невысказанность, — начал я. — Мы молчим, когда надо говорить. Мы глотаем обиды. Мы прячем правду. И эта неправда, эта недосказанность оседает в теле. В горле — ком. В бронхах — спазм. В щитовидной железе — узлы. Сегодня мы будем учиться говорить.

— Что говорить? — спросила Екатерина.

— Правду. Сначала — себе. Потом — другим. Это трудно. Особенно тем, кто привык молчать. Но это необходимо. Потому что молчание убивает.

Я попросил всех сесть в круг и по очереди закончить фразу: «Я никогда никому не говорил, что…»

Первой решилась Татьяна.

— Я никогда никому не говорила, что я устала быть идеальной, — сказала она. — Что я ненавижу свою работу. Что я хочу просто лежать и смотреть в потолок. И ничего не делать.

За ней — Людмила.

— Я никогда никому не говорила, что я боюсь инсулина. Боюсь, что стану обузой для детей. Что лучше умереть, чем быть беспомощной.

Сергей.

— Я никогда никому не говорил, что я ненавидел своего отца. За то, что он пил. За то, что бил мать. За то, что я стал таким же толстым, как он. Но теперь я худею. И я прощаю его.

Екатерина.

— Я никогда никому не говорила, что я злюсь. На всех. На мужа, который не помогает. На начальника, который не ценит. На себя, что терплю. Я злюсь. Я очень злюсь.

Игорь.

— Я никогда никому не говорил, что я боюсь, что не выдержу. Что я не смогу быть тем, кем хотят меня видеть. Что я сломаюсь.

Анна.

— Я никогда никому не говорила, что я боюсь. Всего. Всегда. И что я устала бояться.

Георгий.

— Я никогда никому не говорил, что я боюсь смерти. Боюсь, что после меня ничего не останется. Что мои проекты, мои чертежи — всё это пыль. Что я прожил жизнь зря.