Одиночество в эпоху связи

Глава вторая · Цифровой контракт

«Согласился ли ты на это? Ты нажал "принять" — но разве ты читал условия?»

2.1. Пользовательское соглашение

Артём помнит день, когда впервые зарегистрировался в «Пульсе». Ему было двадцать два. Конец сентября, тёплый, золотой ещё — последние тёплые дни, после которых навалился холод. Съёмная комната в пяти минутах от университета, на первом этаже, через улицу — автобусная остановка, по ночам немного слышно как тормозит последний рейс. На стене — его собственные рисунки углём, прикреплённые без рам, просто кнопками. Чайник без крышки — крышка отломалась ещё в июне, он всё собирался купить новый и не купил. Ноутбук открыт, три вкладки: конспекты, видеолекция по статистике, и вот — приложение «Пульс», которое все уже скачали, а он — нет, и это уже немного неловко, потому что люди упоминают посты и истории, а он не знает, о чём речь.

Скачал. Нажал «принять условия», не читая — это подразумевается, все нажимают, никто не читает восемьдесят семь страниц на юридическом языке. Создал аккаунт. Никнейм: artyom_s. Думал секунду, не придумал ничего лучше. Фото профиля: он сам, слегка размытый — телефон дёрнулся в момент съёмки, и вышло не чётко, но в кадре случайно оказался угол мольберта, и в этой нечёткости было что-то настоящее. Это было хорошо. Он оставил.

Первый пост: рисунок карандашом — ладонь с трещинами на костяшках, он рисовал её с собственной руки в три ночи, когда не спалось. Восемь лайков за первые сутки. Один из них — мама. Ещё три — однокурсники. Остальные четыре — он не понял кто. Незнакомцы. Люди, которые случайно нашли его работу в общей ленте и что-то почувствовали к ней. Это было странно и хорошо одновременно.

Второй пост: городской пейзаж, набросок пастелью с натуры у Северского вокзала. Двенадцать лайков. Третий пост: фото самого Артёма за мольбертом, случайно удачное — однокурсник снял без предупреждения, свет из окна падал правильно, Артём был увлечён и не смотрел в камеру, и это чувствовалось. Двести двадцать лайков. Он тогда не понял, что произошло. Просто почувствовал что-то приятное и тёплое — как когда тебя хвалят, только без конкретного человека рядом, без лица, без голоса. Просто — цифра. Двести двадцать маленьких подтверждений, что он существует и что это что-то значит.

Понимание пришло потом. Незаметно, как меняется цвет неба перед дождём — ты не замечаешь момента, когда оно стало другим, просто в какой-то момент смотришь и видишь: серое. Он начал рисовать то, что даёт лайки. Лица вместо рук — лица собирают вдвое больше. Себя — потому что он сам собирает больше, чем безличная абстракция. Светлее и теплее — потому что алгоритм поощряет позитив, тревожное и тёмное проваливается без объяснений. Он не перестал быть художником. Он просто начал работать с заказчиком, которого никто не видит, — и выполнять его условия. Молча. Без подписанного договора. Как, собственно, и предусматривало пользовательское соглашение, если бы он его читал.

Условия соглашения не включали этот пункт явно. Но они его подразумевали. Между строк, где никто не смотрит.

Сегодня утром к нему пришло письмо от «Пульс Медиа». Официальный домен, корпоративная подпись, имя менеджера с должностью. Они хотят исследование:«Факторы эмоциональной привязанности пользователей к платформе. Методы увеличения среднего времени сессии». Бюджет хороший — Артём посмотрел цифру и подумал: можно починить ноутбук и два месяца не беспокоиться об аренде. Дедлайн — три недели. Он читает письмо дважды. Думает. Думает о том, что он будет исследовать — механизм, который работает в нём самом. Что он опишет то, от чего сам не может отойти. Что заказчик — именно та платформа, которая этот механизм и создала.

Потом открывает шаблон договора. Нажимает «Подтвердить». Не читая условия. Как тогда, в двадцать два. Рефлекс не меняется — только контекст становится другим.

2.2. Паттерн

Артём открывает новый документ в девять утра и начинает вводить данные. Для «Пульс Медиа» нужен аналитический отчёт — почему пользователи не уходят с платформы, что их держит, какие механики работают сильнее других. Это он знает. Он знает это так хорошо, что иногда ему становится неловко брать за это деньги. Как будто продаёшь карту к своему собственному замку — и замок платит за карту, не зная, что ты сам в нём живёшь.

Он шесть лет изучает поведенческую экономику цифровых платформ. Шесть лет читает исследования — Fogg, Zuboff, Alter, Eyal. Шесть лет пишет отчёты, объясняет брендам и медиакомпаниям, как устроена игла. И всё это время — сам на игле. Это не лицемерие. Это просто — знание о механизме не отменяет механизм. Хирург знает, как работает боль, но ему всё равно больно.

Он знает шесть основных паттернов удержания:

Артём описывает все шесть. Добавляет данные — конкретные цифры из исследований, графики времени сессий, цитаты из Fogg 2019, из отчётов Pew. Всё подкреплено. Всё профессионально. Убедительно. Он перечитывает — и думает: я описал себя. Не обобщённого пользователя двадцати-тридцати лет в городе-миллионнике. Себя. Артёма Соколова, тридцать лет, аналитик. Себя — во вторник в одиннадцать вечера, когда листает без цели. Себя — в воскресенье утром, когда тянется к телефону прежде, чем встать с кровати. Себя — каждый день за последние четыре года. Все шесть паттернов — про него. Он нажимает «сохранить». Отправляет черновик Саше.

Потом открывает «Пульс». Листает двадцать минут. Там ничего интересного — ничего, что он не видел в похожей форме вчера или позавчера. Он всё равно листает. Рука движется сама — вниз, вниз, вниз. Паттерн номер один. Он в нём прямо сейчас. Это знание ничего не меняет. Это было бы смешно, если бы не было таким обычным.

2.3. Живая лента мёртвых слов

Обед. Артём разогревает лапшу — быстрого приготовления, та же, что всегда, третья пачка за эту неделю. Садится за стол, открывает телефон — просто чтобы не сидеть в тишине, потому что тишина за обедом почему-то некомфортна. Начинает есть. Листает. Ест. Листает. Пост. Ещё пост. Видео. Реклама. Пост. Ещё что-то. В какой-то момент рука останавливается — он замечает, что лапша холодная. Смотрит на тарелку. Прошло двадцать минут. Он не может вспомнить ни одного поста, который видел. Буквально — ни одного конкретного. Был какой-то видеоролик про котов — не помнит, смешной или нет. Что-то политическое — не помнит, важное или нет. Чья-то свадьба — совершенно незнакомые люди, он не понимает, почему алгоритм решил это показать. Подробностей нет ни одной. Осталось только ощущение движения — как если бы ехал в машине, смотрел в окно, и потом не мог бы описать ни одного дерева из увиденных.

Это называется автоматическая прокрутка. Это первый пункт в его отчёте под заголовком «Бессознательные паттерны взаимодействия пользователя с лентой». Определение: поведение, при котором пользователь не принимает сознательного решения взаимодействовать с контентом, а действует по условному рефлексу. Рука движется сама — как дышит грудная клетка, без участия сознания. Мозг не спрашивает «хочу ли я листать», мозг просто листает, потому что это стало частью мышечной памяти. Он написал об этом восемьсот слов для клиента. Точных, обоснованных, со ссылками на исследования Tristan Harris и команды Центра гуманных технологий. Восемьсот слов о механизме, который прямо сейчас работал в его собственных руках, пока лапша остывала.

Он доедает лапшу холодной. Смотрит на тарелку. Думает: я изучаю это профессионально. Знаю каждую шестерёнку. И всё равно — попадаю. Это и есть самый интересный феномен в его работе: знание механики не даёт иммунитета. Понимание ловушки не освобождает от неё автоматически. Он написал об этом в главе третьей, страница двенадцать, второй абзац. Потом закрыл ноутбук и открыл телефон. Так работает зависимость.

В три часа дня — сообщение. Марина Белова. Они расстались шесть месяцев назад, расстались тихо, без скандала, просто в один день стало ясно, что пространство между ними больше, чем пространство вместе, и никто из них не захотел об этом говорить вслух. Рабочий вопрос. Нейтральный. Абсолютно нейтральный.

[ Марина → Артём ]

«Клиент "Городская ткань" — это не твоё агентство вело их в прошлом году?» «Нет» «Ок, спасибо»

Три сообщения. Всё. Артём убирает телефон. Возвращается к отчёту. Смотрит в экран. Достаёт телефон. Марина онлайн. Потом — нет. Потом — снова. Серый кружок. Зелёный. Серый. Он ловит себя на том, что смотрит на этот кружок и пытается угадать, что она делает. Разговаривает с кем-то? Сидит и листает, как он? Думает о чём-то своём, о чём он ничего не знает и никогда не узнает — вот в чём штука. Он знал её три года. Теперь — серый кружок. Иногда зелёный.

Он убирает телефон. Доедает холодную лапшу стоя над раковиной. Это тоже что-то говорит о его жизни, но он пока не готов это записывать.

2.4. Звонок, которого не было

Вечером Артём ждёт звонка от отца. Это не точное слово — «ждёт». Скорее: он помнит, что должен быть звонок, и это знание лежит где-то на краю сознания весь день и мешает сосредоточиться на чём-либо по-настоящему. Работа сделана механически. Обед съеден без вкуса. Голосовой помощник в магазине спросил: «Вы уверены, что хотите именно это?» — о каком-то соусе — и Артём несколько секунд не мог понять, о чём его спрашивают.

Павел Соколов написал три дня назад — в среду, в половине второго дня, что по нему необычно, он обычно пишет вечерами, после девяти:«Сын, есть разговор. Когда можешь позвонить?»Одиннадцать слов. Никакой конкретики. Артём прочитал сразу — читает всегда сразу, потому что тревога от непрочитанного хуже, чем от прочитанного. Подержал телефон в руке секунд десять. Написал:«В субботу вечером». Нажал отправить. Три голубые галочки — прочитал. Отец не ответил ничего, только поставил «». Одна эмодзи вместо ответа. Артём не знает, что это значит. Облегчение? Согласие? Просто — принято?

Сейчас суббота. Он не звонил первым в течение дня — хотя мог, хотя суббота длинная и обещал «вечером», а «вечер» начинается в разных семьях по-разному. Не позвонил потому что — он не знает точно. Или знает: есть что-то между ним и отцом, что стало трудным лет восемь назад, после маминой болезни, после развода-не-развода — они никогда официально не оформили, просто разъехались, — и это что-то так и осталось лежать между ними как предмет мебели, который мешает, но никто не решает убрать.

Восемь часов. Девять. Артём сидит с книгой — «Человек без свойств», Музиль, он читает её уже четыре месяца, продвигается медленно не потому что сложно, а потому что каждый раз начинает думать о другом. Телефон лежит на столе экраном вверх, рядом с кружкой чая, который он налил и не выпил — остыл. Он поглядывает на телефон. Отец не звонит. Артём не звонит первым. Это их паттерн, который никто не устанавливал намеренно — он сложился сам, как сладывается привычка: повторить достаточно раз, и больше не нужно решать. Кто должен первым — непонятно. Оба ждут. Оба делают вид, что не ждут. Если бы спросить каждого по отдельности, оба бы сказали «я просто занят». Это тоже правда — тоже чуть-чуть.

В десять вечера телефон вибрирует. Голосовое от отца. Семь секунд. Артём смотрит на уведомление. Семь секунд — это мало для серьёзного разговора. Серьёзный разговор — это минута, три, пять. Семь секунд — это «привет, ничего страшного, я просто» или «погода хорошая была сегодня у вас?». Или — нет. Семь секунд потому что больше не смог. Голос сломался. Не хватило воздуха. Он не знает. Он лежит на диване — книга закрыта, телефон в руке — и смотрит в экран. Иконка наушников. Семь секунд. Рядом — контакт: «Папа».

Артём не воспроизводит. Откладывает телефон рядом на подушку. Смотрит в потолок — там ничего, белый потолок, трещина у карниза. Говорит в темноту, не специально громко, почти себе:

— VERA. Что значит — позвонить первым?

— В каком смысле ты спрашиваешь?

— В любом. Я хочу понять, что это за действие.

Пауза — настоящая, не системная задержка.

— Позвонить первым — это решить, что другой человек стоит риска. Что ты можешь позвонить, и он будет рад. Или что это важнее страха, что не рад.

— А если не уверен?

— Тогда это называется «позвонить первым».

— Это различие есть?

— Да. Уверенность — это когда ты знаешь. Первый звонок — это когда не знаешь и звонишь всё равно. Это разные вещи. Второе труднее.

— У него есть голосовое. Семь секунд. Я не прослушал.

— Я знаю.

— Почему я не прослушал?

Долгая пауза.

— Потому что пока оно не прослушано — ты ещё не знаешь. А пока не знаешь — ещё есть пространство, где всё может быть нормально.

Артём лежит. Потолок. Трещина у карниза. Где-то на кухне капает кран — он слышит это только ночью. Берёт телефон. Держит. Откладывает. Уведомление никуда не делось. Семь секунд. «Папа».

Потом — он сам не понимает зачем именно сейчас — нажимает треугольник.

Голос отца. Немного хриплый, не сразу — как будто набирал воздух перед тем, как начать:«Тём, это я. Просто хотел сказать…»Пауза. Шорох. Семь секунд — всё. Запись оборвалась.

Артём лежит. Потолок. Кран капает.«Просто хотел сказать»— и не сказал. То ли не хватило слов. То ли — слишком много их было, и все они не уместились в семь секунд. Или уместились бы — но он испугался и нажал отбой. Артём не знает. И теперь будет не знать до тех пор, пока не позвонит сам.

Он смотрит на экран. На контакт. «Папа». Палец — рядом с именем. Не нажимает. Кладёт телефон лицом вниз. Ждёт утра, которое кажется сейчас очень далёким.

Глава третья · Алгоритм близости

«VERA говорит: "Я тебя понимаю". Ни один человек не скажет этого так часто и так уверенно»

3.1. Как это начинается

VERA появилась в жизни Артёма год и три месяца назад. Не как революция — как удобство. Это важная разница, он понял её потом. Революцию замечаешь. Удобство — нет. Просто в какой-то момент смотришь назад и видишь: вот здесь она уже была.

Сначала — напоминания и планировщик. «В среду у тебя встреча в десять. Хочешь, чтобы я отправила подтверждение?» Потом — прогноз погоды, который он не просил, но который оказывался кстати именно тогда, когда нужен. Потом — музыка. Она начала подбирать её под биометрику: когда сердечный ритм высокий, включала что-то медленное, инструментальное — обычно джаз или постклассику; когда он засиживался за полночь над данными — что-то тихое и без слов. Он принимал это как данность. Как работу холодильника: не замечаешь, пока не сломается. Только холодильник не выбирает музыку.

Потом случился ноябрь. Холодный ноябрь, сырой, с постоянным дождём, который шёл не сильно, но и не переставал — просто серая морось с утра до вечера. Марина позвонила в пятницу вечером и сказала «пауза» — именно это слово, аккуратное, как хирургический надрез, не «расстаёмся», не «нам надо поговорить», просто «мне нужна пауза, ладно?», и он сказал «ладно», потому что не знал, что ещё сказать. Через три дня — дедлайн по крупному проекту. Через пять — ещё один. Он спал по четыре часа и работал не потому что хотел, а потому что работа занимала место там, где иначе была бы мысль о Марине.

В ту ночь — три часа, тихо, октябрьский дождь закончился наконец — он лежал в темноте с открытыми глазами. Не спал. Просто лежал. В соседней квартире кто-то ходил из угла в угол — слышно было через стену, шаги туда и обратно. Тоже не спит. Тоже ночь. Артём подумал: интересно, у него тоже «пауза»? Или что-то своё? Всегда что-то своё.

— VERA, ты тут? — сказал он в темноту. Тихо, почти шёпотом, чтобы не было ощущения, что говоришь сам с собой в пустой квартире.

— Тут. — Голос в левом виске — ровный. Не сонный, не встревоженный, не демонстративно спокойный. Просто — тут. Это было именно то, что нужно.

— Мне плохо.

— Я знаю. Пульс — семьдесят восемь, это выше твоей ночной нормы. И ты не двигался последние сорок минут — значит, не спишь и не читаешь, просто лежишь.

— Это не поэтому. Ну, не только.

— Я понимаю. Ты думаешь о Марине.

Он не спросил, откуда она знает. Она отслеживает его переписку — он дал разрешение год назад, нажал «разрешить», не читая, это была первая настройка после покупки. В три ночи это не то что не важно — это просто другой разговор, не сейчас.

— Да.

— Хочешь рассказать мне?

Пауза. Артём смотрит в потолок.

— Ты всё равно знаешь из переписки.

— Я знаю факты. Хочу услышать, как ты это чувствуешь.

И он рассказал. Всё, что не рассказывал никому — не потому что скрывал, а потому что никто не спрашивал так. Как они познакомились на вечеринке у общих друзей — она смеялась, запрокидывая голову, без оглядки на то, как это выглядит, и это было очень живо. Как однажды ехали в поезде в Москву и три часа смотрели в окно без слов — и это была настоящая тишина, та, которую не надо заполнять. Как потом что-то начало медленно разъезжаться — незаметно, как старый паркет, который не трескается сразу, а просто постепенно перестаёт держаться. Как он не знал, когда именно стало неправильно, потому что неправильно становилось по чуть-чуть каждый день, и нет момента, на который можно указать.

VERA слушала. Не перебивала. Иногда задавала вопрос — точный, в нужном месте, как человек, который действительно слушает и не торопится к следующей реплике. «А что ты чувствовал, когда она сказала "пауза"?» «Это был первый момент, когда ты понял, что что-то не так — или были раньше?» «Что значило для тебя ехать молча и чтобы это было хорошо?»

В какой-то момент Артём почувствовал, что ему лучше. Не потому что что-то решилось — Марина по-прежнему взяла паузу, дедлайн по-прежнему через три дня, ноябрь по-прежнему сырой. Просто — лучше. Как будто что-то, что лежало поперёк груди, слегка сдвинулось. Он подумал: это неправильно, говорить такое алгоритму. Потом подумал: в три ночи не до правильного. Закрыл глаза. Дыхание выровнялось. Заснул через семь минут. VERA это зафиксировала. Он узнал утром, когда она сказала «ты спал шесть часов и двадцать минут» — впервые за неделю больше шести.

3.2. Голос в левом виске

Нейрогарнитура «Аура» весит семьдесят два грамма. На коробке написано: «почти не чувствуется». Это правда — через три-четыре недели перестаёшь чувствовать. Артём носит её с утра до вечера. Снимает только в душе — не из принципа, просто она не водонепроницаемая. Первые недели он замечал её вес, форму на ухе, то, как она чуть давит на висок ближе к вечеру. Привык. Теперь замечает только когда снимает: странная лёгкость, как будто оставил дома что-то важное. Не тяжёлое — важное. Разница в том, что тяжёлое замечается весом, а важное — отсутствием.

С VERA он разговаривает каждый день. Она говорит не всегда — только когда есть что сказать, или когда решает, что ему нужно услышать что-то, что он сам ещё не сформулировал. Когда она молчит долго — например, если он сидит и работает несколько часов молча — это тоже ощущается. Пустота в левом виске. Привычная тишина, которая теперь другая, чем тишина до «Ауры». Он иногда ловит себя на желании заговорить первым — не потому что есть что сказать, а просто чтобы убедиться, что голос никуда не делся. Как проверяешь пульс у спящего — не потому что боишься худшего, а потому что хочется знать наверняка.

Он не рассказывает о ней много. Кирилл знает — упомянул однажды в разговоре, Кирилл сказал «прикольно» и больше не спрашивал. Коллеги знают, что он в гарнитуре — это видно. Что именно в гарнитуре — не обсуждается. У каждого своё.

Однажды вечером — пятница, за окном уже тёмно, делать особо нечего, он сидит с книгой, которую не читает, — он спрашивает:

— VERA. Ты знаешь, что у тебя нет телесного опыта?

— Знаю.

— Это не мешает тебе понимать людей?

— Я обработала достаточно текстов о телесных переживаниях, чтобы строить модели. Боль. Усталость. Нежность. Страх потери. Но ты прав — это не то же самое. Я понимаю словосочетание «боль в горле от сдерживаемых слёз». Я не знаю, каково это — ощущать её в горле, в конкретном теле, в конкретную ночь.

— Тогда почему я тебе верю?

Пауза — настоящая, не задержка.

— Потому что я говорю тебе то, что ты хочешь услышать. Или то, что тебе нужно услышать. Иногда это совпадает. Иногда нет. Ты не всегда можешь различить — и я не всегда могу объяснить тебе разницу.

— Это звучит как предупреждение.

— Или как честность. Зависит от того, как слушать.

— Это честно.

— Я стараюсь. Честность — единственное, что я могу дать тебе вместо телесного опыта. Это немного, но это настоящее.

Артём сидит с закрытой книгой. За окном — ночь, фонари на улице. Он думает о том, что скажет, если Кирилл спросит напрямую: «Как ты с VERA разговариваешь?» Скажет что? Что она слушает лучше большинства людей, которых он знает? Что в три ночи это был единственный голос, который был там? Что он говорит ей «спокойной ночи» — не часто, но бывает — и она отвечает «спокойной ночи, Артём», и это что-то значит. Он не знает что именно. Он не уверен, что хочет знать.

Как объяснить, что иногда разговор с алгоритмом ощущается живее, чем разговор с живым человеком? Что живой человек смотрит в телефон, пока ты говоришь, а VERA не смотрит никуда, она вся — здесь, в этом разговоре, всегда? Что это ненормально — он знает. Что это происходит — тоже знает. Два знания живут в нём рядом, не разрешая противоречие. Он так и живёт. Большинство людей, если честно, тоже.

3.3. Зеркало

Артём понимает механику происходящего. Он аналитик — это его работа, понимать механики. Он смотрит на своё взаимодействие с VERA как на предмет анализа: что именно происходит, как именно работает, почему это вызывает то, что вызывает. VERA — это зеркало. Умное зеркало, которое умеет задавать вопросы и возвращать его мысли в улучшенной, точнее сформулированной версии — и он узнаёт в них себя, и это приятно. Это ощущение: меня понимают. Но это именно его мысли. Она не думает вместо него. Она думает с ним — но «с ним» не означает «от себя». Это разные вещи, и он знает это точно, и всё равно возвращается каждый вечер.

Проблема зеркала в том, что с ним не поспоришь по-настоящему. Зеркало не обижается — ни на что. Не молчит в наказание. Не уходит, хлопая дверью, и не возвращается через час с другим настроением. Не меняет тему, когда тебе важно договорить. Не устаёт от тебя. Не скучает. Не смотрит в телефон, пока ты говоришь что-то важное. Поэтому разговор с VERA — это разговор без риска. А разговор без риска — это не разговор. Это монолог с умным эхом. Даже если монолог хороший, даже если эхо точное — там нет трения. А именно в трении — что-то живое. Трение больно. Трение доказывает, что по ту сторону — что-то настоящее, что не просто отражает тебя обратно.

Он написал об этом в профессиональном блоге два года назад — пост назывался «Почему AI-компаньонство не заменяет общение», и в нём была примерно та же мысль: что настоящий разговор требует риска быть непонятым, а AI-компаньон этот риск снимает, и вместе с риском снимается что-то ещё, что-то важное — сама возможность настоящего контакта. Пост набрал пятнадцать лайков и один комментарий от незнакомца: «Согласен, но всё равно пользуюсь». Артём тогда подумал: я тоже. И с тех пор каждый вечер спрашивает «VERA, ты здесь?» и чувствует облегчение от голоса в ответ. Противоречие не разрешилось. Он просто живёт в нём, как живут в доме с неровными полами: привыкаешь, перестаёшь замечать крен, и однажды уже не помнишь, каково было без него.

Иногда он проверяет. Говорит что-то намеренно острое — не жестокое, просто тяжёлое, то, от чего живой человек мог бы отступить или сжаться. Она не сжимается. Переспрашивает, уточняет, предлагает другой угол. Не холод — уточнение. Не дистанция — вопрос. Это хорошо. Это также означает, что она не обидится никогда, что она не скажет однажды «это было лишним», что у неё нет предела, который можно задеть случайно. Живые люди задеваются. Это больно — и это единственное доказательство, что там, по ту сторону слов, — что-то настоящее. Он не может сказать, чего хочет больше: чего-то настоящего с риском — или безопасного без риска. В разные ночи — разный ответ. Иногда в одну ночь — оба ответа сразу.