Не хочу в школу!

Не хочу в школу!

Собеседование

- Какой у вас класс там? Шестой «а»? Это бывший пятый «а» то есть? А вы точно хорошо подумали?

Секретарь в приемной у кабинета директора смотрит взрослыми усталыми глазами. В них светятся ирония и сочувствие, наверное, она повидала немало таких, как Ольга

Та в ответ улыбается.

- Я подумала.

Ольга – молодой специалист. Дипломированный учитель русского языка и литературы. Лучшая студентка на курсе, отличница, олимпиадница, аспирантка

Замужняя дама, между прочим. На последнем курсе она вышла замуж за парня, с которым встречалась со школы. Ольга – не какой-то там ботаник, знающий жизнь только из книжек, из-за развода родителей ей пришлось с шестнадцати лет жить одной, еще в школе она пробовала себя в журналистике, как внештатник писала статьи для городских газет. Она верит в себя, потому что знает, на что способна.

Конечно, в душе ей немного страшно, но ведь так всегда бывает перед началом нового дела.

Только что она прошла собеседование перед поступлением на работу.

Увидав ее, директор – обаятельный грузный мужчина – сразу отправил к заучу.

- Это к Татьяне Константиновне.

Татьяна Константиновна, сухопарая строгая женщина под пятьдесят, похожая на Снежную королеву, внимательно посмотрела «красный» Ольгин диплом, поговорила о том о сем и приняла решение:

- Вы нам подходите. А какие там классы?

Она глядит куда-то в свои бумаги.

- Ах, шестой «а» Это очень сложный класс. И еще мы дадим вам коррекционный девятый. Ну это, сами понимаете больные дети. С ними нужно очень осторожно. Они могут и ответить. Ставку мы вам наберем, но не больше.

- Хорошо, я вначале и не хотела бы брать большую нагрузку, - говорит Ольга. – А почему класс такой сложный?

- Семьи... Кто-то попивает, а кто-то не справляется. У вас будет очень трудный год. Подготовьтесь к этому У вас будут другие года и другие классы, но именно этот будет очень тяжелым.

Ольга кивает. Она готова. Ну или думает, что это так.

После разговора с заучем Ольга идет к директору.

- Ну что, Татьяна Константиновна берет? – спрашивает он.

- Да, - отвечает она.

Значит, вот как... Вот как здесь все устроено.

- Хорошо, идите заполняйте бумаги.

И Ольга отправляется к секретарю.

Пока она пишет, из дверей появляется зауч.

- Возьмете ключ в приемной от кабинета. Еще вам нужно будет приехать получить в библиотеке учебники на ваш класс и провести «Урок дружбы» первого сентября. Это три часа по плану.

Ольга молча смотрит на новое начальство. Ей не очень понятно, что такое «урок дружбы».

- Этим вообще-то занимается зауч по воспитательной работе, но ее сейчас нет, - поясняет Татьяна Константиновна. – Посмотрите в интернете. Да, и еще вы должны будете составить рабочие программы по каждому предмету. Можете начинать писать.

Программы... Урок дружбы...

А точно ли она хорошо подумала?

Ольга берет ключи.

1 сентября

Тут у многих читателей, особенно тех, кто постарше, возникнет вопрос: а как вообще оказалась отличница Оля в школе, тем более такой школе? Ответим – очень просто.

Дело происходило в провинции, в областном центре европейской части нашей страны, где молодежи было негде работать. Промышленность, когда-то процветавшая в регионе, в 90-е годы умерла и так и не воскресла, все, кто поактивнее, старались уехать в Москву или Питер. Ольга тоже думала об этом, но муж был категорически против, а бросить его она не могла.

Фактически после выпуска у нее было три дороги. Она могла остаться лаборантом в университете, где и так уже работала на полставки, начиная с пятого курса. Но жить на деньги, которые она там зарабатывала, было нельзя. Можно было искать работу в СМИ, но с некоторых пор Ольга остро ощущала бессмысленность этого дела. На кухню региональной прессы она насмотрелась еще в школе. В маленьком городе вымирающей области писать было просто не о чем.

А ведь Ольга очень любила свой предмет, свою специальность. Иначе она и не стала бы поступать на филфак. Она чувствовала там себя как дома. Ее обожали преподаватели, однокурсники завидовали и любили. Любили, потому что была Ольга была веселой, компанейской, играла на гитаре, сочиняла стихи и репризы для концертов самодеятельности. У нее хорошо получалось выстраивать отношения с другими людьми.

Хотя о карьере учителя она никогда не мечтала. Но почему бы и нет? Все-таки профессиональная реализация. Возможность говорить о том, что она так любит – языке, литературе... После педпрактики в лицее ее носили на руках и всячески рекомендовали идти в школу.

Конечно, сомнения были. Но Ольга все же решила попробовать.

Найти работу рядом с домом, в центре, ей не удалось. В топовые городские школах учителя не требовались. Да и не в топовых она прошла собеседование только с третьего раза. Везде хотели человека с опытом, а красный диплом особой роли не играл.

Потом, разговаривая с однокурсниками, уехавшими в большие города, Ольга узнала, что так не везде. Там за сильных выпускников школы держались руками и ногами, предлагали луну с неба достать, только бы удержать. Но в ее городе было негде работать. Это была та реальность, которую надо было принять, или уезжать. А уехать она опять-таки не могла.

В конце концов Ольга оказалась в школе на пролетарской окраине города. Когда-то здесь было несколько заводов, от которых рабочие получали жилье в хрущёвках и семейных общежитиях, наличествовал так же частный сектор и новые дома, квартиры в которых брали в основном под ипотеку и материнский капитал. Район в целом производил впечатление тягостное и пользовался не лучшей репутацией.

И вот наконец наступило первое сентября.

- А вы знаете, что у нас очень сложный класс? – это было первое, что она услышала от одной из мам, как потом оказалось, из числа активных.

- Да, мне говорили, - ответила Ольга.

Ее уже стало раздражать то, что все окружающие стараются нагнать на нее страху.

На линейке родители смотрели на нее с ужасом. Несколько мальчишек не могли выстоять даже речь директора. Их по фамилии одергивали учителя из соседних классов. Ольга быстро их запомнила и стала делать то же самое.

- Шестой «а»! – объявила зауч. – Надеемся, вы повзрослели

И Ольга со своими подопечными отправилась в класс.

Там она представилась, выдала учебники и попыталась провести «урок дружбы», разработку по которому нашла в сети накануне.

Боже, в какой же дурдом превратился этот классный час! Если бы дети хотели только общаться... Но нет. Они дергали друг друга, хватали за волосы, пинали под партой, кто-то швырнул только что полученным учебником в соседа...

- А у нас так каждый день! – весело сообщил ей какой-то мальчишка с первой парты.

И она чего-то ради должна была держать детей три академических часа! Зачем? Только потом Ольга поймет: потому что зауч по воспитательной работе решила распределить часы именно так. Посчитала это целесообразным. Но что должна была делать с детьми она, только приступающая к работе? Вся ее разработка оказалась исчерпана очень, быстро да дети и не желали выполнять то, что она говорит. Только потом она поймет, что с этим классом вообще почти невозможно работать устно, а уж тем более первого сентября, в неучебный день.

Поняв, что ситуация вышла из-под контроля, Ольга отпустила детей по домам. Класс с воплями и гиканьем полетел на улицу.

Ольга оглядела кабинет. Парты были сдвинуты, один стул перевернут. Кругом валялись бумажки, мусор, разорванные и смятые смайлики, которые для «урока дружбы» вырезала она накануне.

А точно ли она хорошо подумала?

Творческий подход

После «урока дружбы» на душе у Ольги было, конечно, тяжело. Но что было делать, не увольняться же. Так легко сдаваться она не привыкла. Да и когда ты работаешь в школе, тебе просто некогда впадать в депрессию и рефлексировать. Второго сентября у нее было четыре урока, и к ним надо было готовиться.

Что представлял из себя класс, руководство которым ей поручили? Двадцать девять человек по списку. Всего десять девочек, девятнадцать парней. Двое состояли на учете в КДН. Двое имели условный перевод (по старым правилам это были «второгодники», дети, получившие двойки в году). Одна девочка была под опекой. В классе был один отличник и восемь хорошистов.

Впрочем, почти сразу ребят стало двадцать восемь, одного из состоящих на учете в КДН мальчишек отправили в закрытую школу. Ольга увидела его только 1 сентября. Но то, что она о нем слышала, заставляло от всего сердца порадоваться его исчезновению.

- Когда был Бурлаков, было еще хуже, - рассказывала ей Маша Ласточкина, маленькая большеглазая девочка. – Парты по классу летали.

Хуже? Но куда хуже? Ольга просто не могла это понять.

В тот год в школу пришло шесть новых учителей. Не все из них были молодыми. Была там взрослая женщина с тремя детьми, закончившая пединститут давным-давно (ее поставили на коррекционный класс в началке), и даже одна из мам ее класса, которой спешным порядком дали классное руководство в одном из четвертых классов, а так же труды, рисование и основы православной культуры (любопытно, что эта мама, биолог по образованию, в прошлом судмедэксперт, была убежденной атеисткой и терпеть не могла Церковь и церковников). Вообще в школе была очень большая текучка, люди приходили и уходили, не доработав не только до конца года, но иногда и четверти.

Математику, историю и, понятно дело, русский и литературу у ее шестого класса преподавали теперь молодые специалисты. На этих уроках шестой «а» стоял на ушах. Ольгу как классного руководителя часто вызывали успокаивать детей. Она шла к коллегам и читала нотации, говоря слова, в которые сама не верила. Собирала дневники и грозила звонками домой. Звонить и вправду приходилось, ведь иначе ее словам никто бы не поверил (помогало это, скажем прямо, на день-два).

Но и на других уроках класс не сидел. Было всего два учителя, которые с ним справлялись, две суровые, закаленные в педагогическом аду тетки – географ и биолог. И больше всего Ольгу поражало, когда она шла по коридору и к ней подходили другие учителя и начинали жаловаться на детей. Не молодые коллеги, а вполне взрослые люди.

Они видели в ней классного руководителя и считали, что она может воздействовать.

Ольга пыталась. Да. Получалось плохо.

Очень скоро она поняла, что устно работать с этими детьми нельзя. Если они были не заняты, то они тут же начинали выпрыгивать из штанов. Их энергии мог позавидовать бы любой. Поэтому уроки русского языка превращались в сплошную писанину. Конечно, Ольга знала, что форм и приемов работы множество, но если только ее дети не писали, значит, они начинали орать. Урок можно было считать потерянным.

Поэтому они чертили схемы, таблицы, без конца списывали с доски.

Но не заставишь же их писать на литературе! И поэтому литературы в классе почти что не было. Что можно обсуждать, если все орут?

Да, такого Ольга не ожидала.

Добро бы она раньше не видела детей Но ведь это было не так. У нее было три педпрактики в лицее, по которым она имела отличные отметки. Хорошо, пусть педпрактики – это не то, но на пятом курсе ей пришлось замещать заболевшую учительницу. Целый месяц она преподавала русский и литературу у шестого класса, без методиста, без предметника, и ей даже заплатили какие-то деньги. И класс тоже считался сложным, и поначалу у нее были сорванные уроки. Но потом она подобрала интересный материал, подготовилась, и ребята слушали ее, раскрыв рот. Ольга знала, что она интересно рассказывает, ей многие об этом говорили. В классе стояла идеальная тишина и не потому, что дети боялись, она сумела их увлечь.

Расставались чуть ли не со слезами.

У нее остались конспекты с практик, она пыталась использовать их в работе. И это было абсолютно невозможно. Эти дети не выполняли то, что делали ее лицейские ребята. В большинстве своем они не понимали сути заданий. А то, что она пыталась до них донести, было им просто неинтересно.

Например, когда они изучали «Станционного смотрителя», Ольга начала рассказывать про Болдинскую осень, помолвку с Натальей Гончаровой, о том, как Пушкин стеснялся своей жены, которая была выше его, и на приемах старался не становиться с ней рядом. В лицее это заинтересовало ребят: оказывается, у поэта тоже были комплексы! Все мы люди, все мы человеки.

Тут и Пушкин, и Гончарова были всем по барабану.

Катились бы они со своими комплексами, со своим Болдиным и «Станционным смотрителем».

Кому они нужны?

Спустя две недели ее урок осчастливила своим появлением зауч Татьяна Константиновна.

Это был русский. И по меркам Ольги урок был неплохой. Во-первых, дети вели себя тихо. Во-вторых, у нее была грамотная логичная таблица, она не забыла про вступительное слово и итог.

- Покажите ваш конспект, - велела завуч.

Ольга протянула тетрадку. По привычке отличницы она добросовестно подходила к подготовке к урокам, конспекты у нее были всегда, несмотря на то, что никто не предупредил о том, что их будут проверять.

Следующим уроком у нее было «окно».

- Давайте поговорим, - предложила завуч.

Ну, поговорим так поговорим.

Ольга ждала, что сейчас, как на практике, будут разбирать плюсы и минусы ее урока. Она прекрасно понимала, что минусы будут.

Но ее ждало нечто иное.

- Во-первых, это не конспект, это план. Где цели и задачи? – начала завуч. – Во-вторых, вы выбрали устаревшую форму работы

Ольга не стала спорить с начальством, но про себя-то, конечно, подумала: на фига нужны эти цели и задачи? Если у тебя тема «Имя существительное», это и ежику понятно, о чем ты будешь говорить. Неужели надо каждый раз расписывать, как в вузе, обучающую, развивающую и воспитательную цели, а к ним по две-три задачи? Зачем это, к чему, сколько времени уходит на это... И потом, работающие учителя на практике ей говорили, что воспитательную цель уже не пишут, да она почти всегда одна и та же, или «прививать любовь к родному языку», или «воспитывать любовь к Отечеству».

Но если начальство считает, что так надо, хорошо Со своим гуманитарным складом ума Ольга могла сочинить любые цели и задачи за пять минут. Времени было только жаль.

Ольге не повезло. Будь ее зауч математиком или физиком, что она могла бы сказать по сути ее урока? Увы, Татьяна Константиновна была русистом, двадцать пять лет проработавшим в школе. Сравниться с ней было невозможно.

Оказалось, что работать с учебником ныне уже немодно. Нужно рисовать кластеры, «дерево стремлений», «лестницу ожиданий» и тому подобные современные вещи. Задействовать интерактивную доску (Ольга задействовала, с компьютером она была, слава те Господи, в ладах, но в основном на литературе).

- Мы должны сделать так, чтобы детям было интересно учиться, - заключила завуч. – Нужно использовать творческий подход.

Творческий подход...

Что-что, а в отсутствии креатива Ольгу никогда не обвиняли.

Вот только какой творческий подход может быть в этих условиях, она понять не могла.

Девятый КРО и индивидуальник

Ольга никогда не могла бы подумать, что полюбит девятый коррекционный класс. Но Боже, после шестого там действительно было хорошо! Во-первых, там было всего семь человек. Во-вторых, все они были взрослыми, никто не скакал по партам и не орал, как обезьяна. Уже это заставляло ее сердце замирать от радости.

На уроках в девятом классе она отдыхала.

Там было только три девочки. В том числе цыганка, читавшая со скоростью сорок слов в минуту. Все девчонки были очень приличными людьми, да и с парнями у нее сложились неплохие отношения. Заставить некоторых из них писать, правда, было невозможно. Ольга пыталась орать, обращаться к классному руководителю. «Не тратьте вы на них свои нервы», - подмигивала ей в ответ классная 9 «г», очень пожилой физик. Ольга вообще заметила интересную особенность: пожилых учителей часто ставили на коррекцию. Считали, что они хуже не сделают?

Один из парней приходил на уроки и ложился на парту. Приходил, правда, редко. Вскоре Ольга узнала, что он частенько полеживает в находившемся по соседству наркодиспансере. Потом девятый КРО отдадут другому учителю, и Ольга так и не узнает, закончил он школу или нет. Во втором полугодии он вроде вовсе бросит ходить.

Поначалу, по неопытности, она пыталась завалить их двойками (на которые всем было плевать), но что-то щелкнуло внутри, сработал какой-то предохранительный клапан: а может ли она их поставить? Ольга осторожно поинтересовалась у ребят: а двойки в четверти у вас вообще бывают? Ей сказали: нет, никогда. Она аккуратно спросила о том же у коллег (к заучу идти не хотелось). Да, в коррекционных классах нельзя было ставить итоговые неудовлетворительные отметки.

Ну что ж! Все это превращалось в игру в образование. Но ведь Татьяна Константиновна обещала, что у нее будут и другие классы.

Что касается обучения, то, по мнению Ольги, все это было бесполезно. По русскому языку они изучали синтаксис, обособленные члены предложения и сложноподчиненные и сложносочиненные конструкции, а эти ребята не усвоили правописание чу, щу с буквой у и безударной гласной в корне – то, что проходят в первом-втором классе.

Читали они плохо. Потом Ольга изумленно обнаружит, что и в общеобразовательных классах ребята читают часто по слогам. Что с этим делать, ей было совершенно непонятно. Нужно как можно больше тренироваться, но как, если дома они не читают совсем...

По литературе они изучали «Горе от ума», Жуковского. Ольга требовала, чтобы обязательно приносили тексты, читала с ребятами по ролям. Гордилась тем, что один из мальчишек впервые за девять лет дошел до школьной библиотеки. Там даже удивились, его увидев. Это были ее маленькие, крошечные победы.

Ее забавляли их суждения. Несмотря на кажущуюся наивность, часто в них содержалось здравое зерно. К примеру, Чацкий им не понравился, потому что он «слишком много говорит». А ведь это в самом деле герой-резонер, герой, который говорит, а не делает... Этим он и раздражает.

С дополнительными часами для подготовки к экзаменационному изложению в девятом классе у нее выходила ставка. Но на ставке она просидела недели две, вскоре к ней прикрепили мальчика-индивидуальника, который не смог учиться в общеобразовательном классе из-за непонятного неврологического заболевания. У него часто кружилась голова, он был какой-то болезненный и тихий. Ольга смотрела на него, сравнивала со своими бандитами и понимала, что в самом деле, наверно, ему лучше дома... затопчут...

Итак, теперь у нее было двадцать два часа. Четыре-пять урока в день. Она приходила в школу к восьми часам, ставила детей на питание (нужно было сбегать к своему шестому классу, узнать, кто отсутствует, и отнести список в столовую), давала уроки. После шестого нужно было проследить, как подежурят ее шестиклассники, оставлять детей одних администрация категорически запрещала (и, как понимала Ольга, справедливо). В это же время к ней на дополнительные занятия по подготовке к изложению приходили девятиклассники (вернее, те из них, кто дошел, иногда это была одна-единственная ответственная девочка). Когда дежурные забивали, Ольга мыла класса сама. Освобождалась она в три часа, но предпочитала не идти домой, а проверять тетради в кабинете. В школе ей работалось лучше. Там же она писала конспекты.

Домой она отправлялась в пять-полшестого. Иногда в шесть. В школе в это время уже никого не было, кроме вахтера. Дома Ольга каждый день что-то смотрела к урокам, искала разработки, подбирала иллюстративный материал для показа на проекторе. Домашний компьютер ее уже был забит вирусами, которые прилеплялись к презентациям и прочему, что она скачивала.

Директор предлагал ей еще шесть часов в наркодиспансере, малолетних пациентов которого должна была обучать школа, но Ольга сумела отбрехаться. Еще таскаться туда ей не хватало. «Для учителя ответственности никакой...» - намекнул он. Но это не волновало Ольгу, она не боялась ответственности, она просто хотела сэкономить время.

Столовая

Особым испытанием нервов Ольги были походы в столовую. Как классный руководитель она обязана была сопровождать туда детей и следить за порядком (то есть за тем, чтобы они не кидались булками). В целом ребята вели себя там еще более-менее прилично (по меркам этого класса).

Однако были инциденты. Как-то раз тем, кто ел платные обеды (так же выдавались они малообеспеченным), положили пюре с рыбой. Естественно, рыбу ребята терпеть не могли. Мальчишки собрали ее на тарелку с хлебом и воткнули сверху карточку «6 А».

На следующий день ее подозвала к себе работница столовой. Огромная желеобразная тетка была зла как черт.

- Вы классный руководитель шестого «а»?! Вы знаете, что сделал ваш класс?! – у нее был такой вид, словно она готова лично притряхнуть Ольгу за то, что натворили ее ребята.

- Послушайте, я виновата, - Ольга старалась сохранять спокойствие. – Но я работаю с ними всего две недели. Вы считаете, я такими их сделала?

Тетка колыхнулась вперед.

- А чей это класс?

- Тамары Федоровны.

- Ах, Тамары Федоровны Ну, понятно. У нее был неуправляемый класс. Неуправляемый! Так вы их третий классный руководитель? Ведь она их выпустила и из школы ушла. И Галина Николаевна из-за них ушла. Вот у меня сын тут учился, у них каждый год менялась классная! Каждый год! Я, бывало, заведу на кухню, как съезжу по ушам, атата! Меня все боялись.

Ольга примирительно кивает. Ссориться с работниками столовой у нее нет никакого желания.

В целом она не могла сказать, что ее дети злы. Нет. Они были только бешеными и на учебу им было наплевать. Некоторые подворовывали, но как она потом узнала, бывает и хуже. К Ольге они относились с интересом и стремились заслужить ее внимание.

Государство обеспечивало всех обязательными экспресс-завтраками: булочка и чай или печенье и компот. Некоторые их вообще не ели, не любили. Естественно, это были дети из сытых, богатых семей. Одну лишнюю порцию дети непременно сберегали для нее: это для Ольги Валерьевны. Сначала она стеснялась брать, но потом дала себя уговорить. «А Галина Николаевна ела с нами!» - галдели ребята. Они всегда сравнивали ее со старыми учителями.

А жрать хотелось, как в юности. Видимо, сказывался стресс.

После завтрака положено было убирать посуду на специальные столы. Кто-то убирал, кто-то бросал. Скрепя зубы Ольга убирала оставшиеся стаканы сама. Так делали почти все учителя. Ей помогал Денис Мединский – гиперактивный мальчик-условник с двумя двойками за пятый класс. Почему он это делает, было понятно. Ольга должна была принимать у него работу за прошлый год, от нее зависело, останется ли ребенок в школе. И это бесило ее до глубины души. Бесила роль судьи, бесило подхалимство подученного мамой ребенка. Она много раз говорила: «Денис, не убирай, иди в класс», - но он ее не слушал. В то, что он делает это бескорыстно, Ольга не верила.

Но это была лишь меньшая из неприятностей, связанных со столовой. Гораздо хуже было другое. После второго урока дети завтракали, а после четвертого обедали – те, кто платил полную сумму, малообеспеченные, питавшиеся бесплатно, и социальники, платившие тридцать процентов. Все данные о том, сколько детей каких категорий у нее сегодня ест, Ольга давала столовой утром. Всего у нее обедало семнадцать человек.

Почти сразу Ольга заметила, что вместе с теми, кого она ставит на питание как обедающих, ходят и другие. Тот же Мединский. И всегда Саша Котиков.

Саша Котиков был щуплым взъерошенным мальчиком с испорченными зубами и хитроватым взглядом. Он был тем единственным, кто состоял на учете в КДН. По способностям он мог бы быть даже хорошистом, если бы в семье кто-то хоть немного им интересовался. Но на его школьные успехи дома было всем наплевать. Да какие там успехи, он ходил голодным. Вместе с Мединским они ждали, не откажется ли кто-то от своей порции и съедали ее. Например, иногда в обед давали рис – почти никто из «платников» его не ел. Тогда эту порцию съедали Котиков, Мединский или кто-то еще из столовской шантрапы. Смотреть на это Ольге было очень тяжело.

Она вспоминала свое детство, отнюдь не золотое, пришедшееся на тяжелые 90-е годы, и понимала, что такого у них просто не было. Не было этого расслоения. Все ее одноклассники жили примерно одинаково плохо, ходили в вещах с рынка и из секонд-хенда. Никакой формы тогда не существовало (Ольга искренне считала, что она и не нужна). Питались чем бог послал. Ольга сама какой-то период ела бесплатные обеды (о этот крик поварихи на всю столовку «Малоимущие, пятый стол!»), вкус этих холодных, несоленых макарон, слипшихся в склизкий осьминожий комок, она забудет разве что в гробу. Но это было как-то не стыдно. Или не особо стыдно. Потому что так жили почти все.