"Когда погаснет маяк"

Костас посмотрел на неё, потом на мыс, где над скалами белела башня.

— Маяк-то? — Он взял полотенце, стал вытирать руки — медленно, палец за пальцем. — Двадцать лет тёмный стоял. Теперь вот чинят, осенью обещают зажечь. Давно пора.

— Двадцать лет? Почему так долго?

Костас вытер уже сухие руки и посмотрел на море. Лицо у него оставалось добродушным, но что-то в нём прикрылось — как окно, в котором задёрнули занавеску, а свет оставили.

— У города спроси, — сказал он и засмеялся, но смех вышел короче, чем всё, что он говорил до этого. — Ты вот что. По средам я рыбу жарю, вся набережная слюной давится. Приходи с мамой. Скажешь — Костас звал.

Он подхватил очередной стул, и разговор кончился сам собой — легко, дружелюбно и абсолютно непроницаемо.

Поднимаясь по Маячной с пакетами, Лера думала о том, что за одно утро с ней поговорили четыре человека, и все четверо в какой-то момент сделали одно и то же движение — внутри, не снаружи. Как будто в каждом разговоре была дверь, мимо которой они её проводили, ускоряя шаг. Продавщица. Женщина в платке, замершая спиной. Старик со своим «город маленький». Костас со своим «у города спроси».

Все здесь говорили полфразы. Вторую половину город оставлял себе.

* * *

После обеда мама засела разбирать документы для школы, а Лера принесла из кладовки стремянку.

Она сама не могла бы объяснить, почему ей так хотелось на этот чердак. Может быть, потому что это было первое в новом доме, чего хотелось ей — не по списку, не по маминому плану, а просто. А может быть, из-за прямоугольников на обоях, и зарубок на косяке, и того, как продавщица сказала «дом Климовых» — в пространство, никому.

Крышка люка поддалась туго, с сухим деревянным стоном, и сверху дохнуло жаром — плотным, накопленным, пахнущим пылью, нагретой черепицей и старым деревом. Лера поднялась по стремянке и села на край проёма, свесив ноги, давая глазам привыкнуть.

Чердак был просторный, во весь дом. Свет входил через единственное слуховое окошко в торце — мутное, в разводах соли — и лежал на полу косым столбом, в котором медленно, торжественно плавала пыль. Крыша сходилась над головой тёмными стропилами. Было очень тихо — море сюда почти не доставало, только жара звенела, как звенит она в закрытых местах.

И там были вещи.

Мебель под простынями — белые силуэты у стены, как декорации после спектакля, который давно отыграли: угадывался комод, кресло-качалка, что-то высокое, может, зеркало. Санки с гнутыми полозьями. Швейная машинка с ножным приводом, чёрная, с золотыми стёршимися буквами. Коробки — много, десятка полтора, перевязанные шпагатом, с надписями на боках химическим карандашом: «Посуда», «Зима», «Шитьё», «Разное».

И у дальней стены, под скатом крыши — книжная полка.

Самодельная, из широких досок, крашенная белой краской, которая пожелтела и потрескалась. Полка была заставлена книгами — плотно, в два ряда, корешок к корешку, и по тому, как они стояли, было видно: их не сваливали сюда, их переносили. Кто-то поднял сюда целую библиотеку — и расставил. На чердаке, где никто не будет читать. Аккуратно, корешками наружу, как для людей.

Лера подошла, пригнувшись под стропилами. Провела пальцем по верхней доске — пыль лежала на ней серым войлоком, толстым, многолетним. На корешках угадывались собрания сочинений, детские книжки с потрёпанными углами, учебники — старые, с потёртыми обложками, наверняка исписанные на полях.

Ей вдруг очень захотелось сесть тут и перебрать всё — книгу за книгой, коробку за коробкой, эту законсервированную, накрытую простынями чужую жизнь. Не из любопытства даже. Из какого-то чувства, которому она не знала названия: когда людей нет, а их вещи стоят и ждут, кто-то же должен к ним прийти.

— Лера! — Голос мамы снизу был приглушённым, как из другого мира. — Ты где там? Темнеет уже, а тут ни одной лампочки в коридоре, иди помоги мне со шкафом!

Свет в слуховом окошке и правда стал густым, вечерним. Лера оглянулась на полку, на белые силуэты под простынями.

— Завтра, — сказала она им вслух, негромко. И сама удивилась, что сказала.

Это было решение. Первое её собственное решение в этом доме: она разберёт чердак. Всё, до последней коробки. Это будет её дело здесь — не по списку.

Она спустилась и закрыла за собой люк.

* * *

Вечером они ели макароны — всё-таки с сыром — и мама рассказывала про школу: документы почти собраны, директор ответила на письмо, в сентябре одиннадцатый класс, «класс маленький, четырнадцать человек, представляешь, у вас было тридцать два». Лера кивала и не представляла. До сентября оставалось два месяца, а два месяца отсюда, из этой кухни, были расстоянием, не поддающимся измерению.

— Я записку молочнику оставила, — сказала мама. — В ящик. Как в прошлом веке. Мне нравится.

— Угу.

— Лер.

— М?

Мама помолчала, крутя вилку.

— Ты сегодня разговаривала. С людьми. Я видела с террасы — с этим, из кафе. — Она сказала это осторожно, почти небрежно, но небрежность была отрепетированной. — Он вроде хороший дядька.

— Он дал мне печенье и позвал на рыбу по средам.

— Пойдём?

Лера посмотрела на маму. У мамы было такое лицо, как будто от ответа зависело гораздо больше, чем рыба.

— Пойдём, — сказала Лера.

Мама кивнула и стала смотреть в тарелку, и по тому, как старательно она туда смотрела, Лера поняла, что мама боится заплакать, и заговорила про чердак — быстро, про санки и швейную машинку, про коробки с надписями. Про полку она почему-то не сказала. Оставила себе.

Ночью она лежала в кровати и слушала море.

Оно шумело так же, как вчера, — ровно, без пауз, как дыхание, — но сегодня в этом звуке уже было чуть меньше чужого. Одна ночь, а уже меньше. Тело привыкало быстрее, чем она успевала ему разрешить, и Лера не знала, благодарить его за это или стыдиться. Хорошее всё ещё ощущалось предательством. Но уже не каждую минуту. Может быть, так это и происходит, думала она. Не решением, не пониманием — просто минутами, в которые забываешь не чувствовать.

Конверт на подоконнике был почти неразличим — бледное пятно на фоне неба.

Она уже засыпала — по-настоящему, тяжело, всем уставшим за день телом, — когда наверху раздался звук.

Стук.

Негромкий, но отчётливый: что-то твёрдое коротко ударило о дерево. Прямо над её головой. Прямо над потолком её комнаты — там, где чердак.

Лера открыла глаза.

Тишина. Море внизу, за окном, — ровное, ни при чём. Балки над головой едва угадывались в темноте. Она лежала не шевелясь и считала про себя, сама не зная зачем — восемь, девять, десять, — и уже почти убедила себя, что звук ей приснился, что это дом оседает, дерево остывает после жаркого дня, старые дома всегда разговаривают по ночам...

И тогда наверху раздался скрежет.

Долгий, протяжный — как будто что-то тяжёлое протащили по доскам. Полметра. Может, метр. И — три коротких удара, глухих, деревянных, один за другим, как будто что-то покатилось, подпрыгивая, и остановилось.

Потом стало тихо. Совсем.

Лера лежала на спине, вцепившись пальцами в одеяло, и смотрела в потолок, за которым был чердак — запертый на крышку с кольцом, с белыми силуэтами под простынями, с коробками и полкой, — чердак дома, простоявшего пустым пять лет.

Дома, в котором, кроме них с мамой, никого не было.

Сердце стучало так, что отдавалось в подушку. Море шумело. Больше сверху не доносилось ни звука — но она уже знала, что не уснёт.

И ещё она знала — так же ясно, как своё имя, — что завтра всё равно туда поднимется.

* * *