"Когда погаснет маяк"

В самом начале набережной стояло кафе.

Небольшое, с деревянной вывеской: «У Костаса». На террасе — четыре столика, два занятых. Хозяин — крупный мужчина лет пятидесяти, с тёмными руками и белым фартуком — стоял в дверях и разговаривал с кем-то, кого Лера не видела. Разговаривал громко, жестикулируя, смеясь в конце каждой фразы. Потомок тех самых греческих рыбаков, подумала Лера — или просто человек, который здесь живёт достаточно долго, чтобы чувствовать себя частью места.

Мама притормозила у перекрестка. Костас посмотрел на их машину, на чужие номера. Кивнул — коротко, необязательно, просто признавая присутствие.

Машина поехала дальше.

* * *

Дом стоял там, где улица заканчивалась.

Не в смысле тупика — она просто переставала быть улицей и становилась тропинкой, которая уходила дальше к скалам и терялась среди камней. Дом был последним в ряду, и это чувствовалось: он стоял немного на отшибе, немного сам по себе, как будто не вполне решил, к городу он относится или уже к чему-то другому.

Двухэтажный. Когда-то был белым, но сейчас — краска взяла патину от соли и времени, стала чуть желтоватой, особенно на южной стене. Зелёные ставни, деревянные, с узором из прорезей в форме якорей. Черепичная крыша цвета терракоты — старая черепица, со мхом в стыках. С одной стороны двора рос инжир: огромный, раскидистый, с такими широкими ветвями, что тень от него накрывала полдвора и часть каменного забора. Листья у инжира крупные, тёмно-зелёные, немного жёсткие на ощупь — Лера это знала, хотя ещё не трогала.

С другой стороны — высокая каменная стена из известняка, такая высокая, что за ней не было видно ничего, кроме неба и верхушки маяка.

Маяк стоял метрах в трёхстах — к нему вела та самая тропинка. Круглый, белый, недействующий. Реконструкция, сказала мама, когда они смотрели фотографии онлайн. Скоро снова заработает. Лера тогда не ответила ничего. Она не понимала, почему это должно её интересовать.

— Ну как? — спросила мама. Голос осторожный, как рука, протянутая к чему-то горячему.

Лера вышла из машины.

Воздух здесь был другим — плотнее, насыщеннее, чем на набережной. Пахло солью, нагретым известняком, смолой с инжира и ещё чем-то, что она не сразу опознала: старым деревом. Не гнилым, не затхлым — просто деревом, которое долго стоит на одном месте и пропиталось всем, что вокруг него было. Солнцем, дождями, морским ветром.

Она глубоко вдохнула и сразу пожалела — не потому что было плохо, а как раз потому что было хорошо. Потому что хорошее сейчас ощущалось предательством. Предательством чего — она не могла сформулировать, но ощущение было именно такое.

Дверь открывалась ключом, который прислала хозяйка по почте — обычный, немного заржавевший, с деревянной биркой, на которой написано «Климов» зачёркнуто, а ниже, другим почерком: «Соколова». Прежние жильцы. Бывшие владельцы. Лера держала ключ в руке и смотрела на зачёркнутую фамилию дольше, чем нужно.

— Дай я, — сказала мама, и Лера отдала ключ.

Внутри дом был высоким.

Потолки — почти три метра, белёные, с лепниной по краям, которую кто-то когда-то покрасил золотой краской, и золото теперь облезло и стало бронзовым. Деревянные полы из широких досок, скрипящие в нескольких местах. Лера сразу нашла все: у входа, у лестницы и в правом углу кухни — просто прошлась туда-обратно, и они обозначили себя. К ним можно привыкнуть, сказала она себе. Это была осознанная уступка. Первая.

Лестница вела на второй этаж — узкая, с деревянными перилами, отполированными до атласного блеска множеством рук за множество лет. Сколько людей здесь жило? Сколько рук касалось этих перил? Лера провела ладонью и почувствовала тепло дерева, которое нагревается от прикосновений, — не от солнца, а именно от рук. Это было странно и немного трогательно.

Она выбрала комнату на втором этаже — ту, что с окном на скалы и маяк.

Мама хотела, чтобы она взяла другую: там окно на море, светлее, больше площадь. Говорила это мягко, предлагая, не настаивая. Лера поставила сумку на пол второй комнаты и сказала: «эта». Мама помолчала и кивнула.

Почему не с видом на море — Лера не объясняла. Просто море было слишком открытым, слишком много его было сразу. А маяк — один, конкретный, понятный. С ним можно было находиться в одной комнате.

* * *

Они разгружали машину два часа.

Коробки, чемоданы, сумки, свёрнутые ковры, разобранные полки, упакованные в пузырчатую плёнку зеркала. Лера таскала молча. Мама руководила — что куда, что оставить у двери, что сразу наверх. Это была её стихия: организация, распределение, порядок в хаосе. Лера думала иногда, что мама справлялась с горем точно так же — раскладывала его по коробкам, подписывала, убирала в определённые места. Может, это помогало. Лера не знала. У неё самой горе никуда не раскладывалось.

Между рейсами к машине она останавливалась и смотрела на город отсюда, с тропинки у дома.

Снизу Скальное выглядело иначе, чем с шоссе сверху. Здесь был только фрагмент: кусок набережной, крыши среднего яруса, вдали — труба рыбного завода. Ещё левее, за скалами, было видно открытое море — сегодня спокойное, в лёгкой дымке, с двумя рыбацкими лодками на горизонте. Лодки почти не двигались. Они там просто были.

Жарко. Полдень. Цикады орали где-то в зарослях за каменной оградой — монотонно, с какой-то механической настойчивостью, как будто им за это платят. Тень от инжира была прохладной, и когда Лера проходила сквозь неё с очередной коробкой, разница в температуре была градусов пять — резкая, ощутимая, приятная.

— Перерыв, — сказала мама в какой-то момент. — Пойди выпей воды.

Лера поставила коробку. Зашла на кухню. Кухня была маленькой, с окном во двор, с потускневшими медными ручками на шкафчиках — такие ручки не делают уже лет тридцать. На подоконнике стоял горшок с засохшим растением: прежние жильцы оставили или забыли. Лера налила воды из-под крана — холодная, чуть солоноватая — и выпила стоя, глядя в окно на двор.

Инжир. Ограда. Кусочек тропинки.

Мама зашла следом, поставила чайник, начала разбирать коробку с кухонными вещами. Раскладывала чашки, звякала ложками. Привычные звуки в непривычном месте — это производило странный эффект, как будто знакомая мелодия сыграна в другой тональности.

— Мам, — сказала Лера.

— Что?

Пауза. Лера не знала, что хотела сказать. Что-то само вырвалось — имя, без продолжения.

— Ничего. Просто.

Мама оглянулась. Посмотрела на неё секунду. Потом кивнула — медленно, как будто это был ответ на вопрос, который не был задан вслух.

* * *

Коробку с книгами она занесла последней.

Тяжёлая. Дно промялось, один угол подклеен скотчем крест-накрест — два слоя, потому что первый не держал. Лера поставила её на пол в своей комнате, разогнулась, потёрла поясницу. За окном маяк стоял белый и тихий. Тень от него к этому часу уже ушла куда-то вправо и не доставала до дома.

Она взялась за скотч. Стала разматывать.

Книги укладывала без системы — просто доставала и ставила на полку рядами: сначала большие, потом средние, потом маленькие в пробелы. Это был её способ распаковки, выработанный ещё в детстве после первого переезда — тогда они переезжали из меньшей квартиры в большую, ей было восемь, и папа помогал ей расставлять книги, и они потратили на это весь вечер, потому что из каждой второй вываливались закладки, и каждую закладку надо было обсудить. «Это откуда?» — «Это ты сам вложил, ещё в том году.» — «А, помню. Хорошее место».

Папа читал всё, что попадалось под руку. Это она унаследовала от него.

Под последним слоем книг, на самом дне коробки, лежал конверт.

Белый, плотный. Лера вытащила его, не понимая сначала, что это. Потом увидела надпись.

Её имя. Его почерк.

Валерия.

Не «Лера» — «Валерия». Полностью. Так он писал только в важных вещах: в поздравительных открытках на день рождения, в записке, которую оставлял под подушкой, когда уезжал в командировку. Крупно, с нажимом, как будто имя само по себе было высказыванием.

Лера стояла посреди своей новой комнаты — полупустой, с книгами на полке и пустым шкафом и чужими стенами — и держала конверт обеими руками, и не двигалась.

Откуда он здесь? Его не было в её вещах. Она точно знала — собирала сама, коробку за коробкой, пересмотрела всё. Значит, мама. Мама нашла его, не сказала ни слова и положила на дно коробки с книгами, зная, что Лера разберёт книги первой.

Знала, значит.

Лера перевернула конверт.

На обороте — тот же почерк, тот же нажим:

«Открой, когда поймёшь, что пора жить дальше».

Она долго стояла.

Потом подошла к окну и поставила конверт на подоконник, прислонив к стеклу. Отступила. Посмотрела на него со стороны.

Белый прямоугольник на фоне вечернего неба. Маяк за стеклом. Тень от маяка на камнях.

«Когда поймёшь, что пора жить дальше».

Лера думала об этих словах долго и думала только одно: а если не поймёт? А если это вообще не ощущение, а просто решение — встать однажды и сказать себе: пора, — и потом идти, ничего особенно не понимая, просто потому что нельзя всё время стоять? Может быть, папа имел в виду именно это. Может быть, он знал, что понимания не будет, и нарочно написал «поймёшь», чтобы оставить ей пространство, время, право не спешить.

Она не знала. Его не было, чтобы спросить.

Конверт остался на подоконнике.

Она не убирала его. Не открывала. Просто пусть лежит — там, где его видно, где на него можно смотреть и привыкать к тому, что он существует.

* * *

Вечер пришёл тихо.

Мама сварила суп — из запасов, которые привезли с собой, потому что идти в магазин уже не было сил. Они ели на кухне, за столом, который прежние жильцы оставили — круглый, деревянный, с царапинами и несколькими выжженными кольцами от горячих кружек. Стол, за которым ели другие люди. Лера думала об этом, пока ела, и не понимала — хорошо это или нет.

— Нравится суп? — спросила мама.

— Да. Хороший суп.

— Ты почти не ела сегодня.

— Ела.

— Бутерброды не тронуты.

Лера промолчала. Мама тоже помолчала. За окном зашелестел инжир — поднялся вечерний ветер с моря, и листья зашевелились все разом, крупные и тёмные в сумерках.

— Я рада, что мы здесь, — сказала мама тихо. Не Лере — просто вслух. — Я знаю, что ты не довольна. Но я всё равно рада.

Лера посмотрела на неё. Мама смотрела в окно, в темнеющий двор. У неё было усталое лицо — не сегодняшняя усталость, а та, которая накапливается месяцами и не уходит от одной ночи сна. Лера вдруг подумала, что мама тоже потеряла. Не только она. Это было очевидно и как-то всё равно каждый раз как открытие.

— Я знаю, — сказала Лера.

После ужина она поднялась к себе.

Комната уже чуть больше ощущалась своей — книги на полке это делали. Чемодан открыт, но не разобран. Постельное бельё они постелили ещё до ужина — быстро, без разговоров, это был совместный ритуал, в котором не нужны слова: мама натягивает простыню, Лера заправляет углы.

Она легла на кровать поверх одеяла, не раздеваясь. Смотрела в потолок.

Белёные балки. Деревянные, потрескавшиеся чуть по краям. За одной из балок торчал ржавый крюк — зачем он там, непонятно. Рядом — тонкая паутина, почти прозрачная, похожая на незаконченный чертёж. Хозяйка не убрала. Или не заметила. Или оставила намеренно — маленькая небрежность, которая говорит: всё живое.

На подоконнике белел конверт.

Лера смотрела на него долго, пока не стало совсем темно и конверт не превратился в бледный прямоугольник. Потом вообще пропал в темноте. Но она знала, что он там.

За окном шумело море — ровно, методично, без пауз. Это был звук, к которому городской слух не привык: не нарастающий, не убывающий, просто постоянный. Как дыхание. Лера лежала и слушала, и думала об отце, и о маме на кухне, и о конверте, и об этом доме, и о прежних жильцах — тех, чьё имя было зачёркнуто на деревянной бирке ключа.

Климов. Кто были эти люди? Долго ли они здесь жили? Почему уехали?

Она не знала. И, наверное, не стала бы узнавать — если бы завтра не пошла на чердак.

Но это будет завтра.

Сейчас она просто лежала и слушала море.

И море шумело — спокойно и без конца, как будто ему не было никакого дела до того, что кто-то приехал или уехал, открыл конверт или не открыл, понял или не понял. Море работало. Делало своё.И это, как ни странно, было успокоительно.

* * *

Глава 2

Дом

Лера проснулась от света.

Не от будильника, не от шума — просто от света, который лежал на её лице тёплой полосой и не собирался никуда уходить. Дома, в её прежней комнате, солнце по утрам не доставало до кровати: мешал соседний дом. Здесь мешать было некому. Здесь между её окном и солнцем стояли только скалы, маяк и триста метров воздуха, пахнущего морем.

В первые полсекунды она не поняла, где находится.

Потолок с белёными балками. Ржавый крюк. Паутина, похожая на незаконченный чертёж. Незнакомая тишина, в которой что-то ровно и глубоко шумело — не машины, не лифт, не соседи. Море. Ах да. Море.

А потом, как каждое утро, пришло второе пробуждение — то, которое она ненавидела и которого ждала. Полсекунды мир существовал целым, нетронутым, и в нём всё ещё можно было спуститься на кухню и увидеть папу с кружкой и телефоном, читающего новости и постукивающего пальцем по столу. А потом память просыпалась следом за телом и говорила: нет. И мир собирался заново — уже правильный. Уже без него.

Три месяца и двенадцать дней.

Лера лежала и дышала, пока это проходило. Она научилась: не сопротивляться, не отгонять, просто пережидать, как пережидают волну, накрывшую с головой. Сопротивляться было хуже. Сопротивление растягивало.

Внизу звякнула посуда. Запахло кофе — запах поднялся по лестнице, просочился под дверь, и это было настолько обычно, настолько из прежней жизни, что на секунду стало легче и тут же — стыдно, что стало легче.

На подоконнике белел конверт.

Ночью он растворялся в темноте, а сейчас стоял отчётливый, освещённый, с ровными краями. «Валерия». «Открой, когда поймёшь, что пора жить дальше». Лера смотрела на него с кровати долго, потом встала, прошла мимо — близко, в полуметре — и не взяла. Получилось почти естественно. Почти как будто это просто вещь на подоконнике, а не голос, который ждёт.

Где-то внизу, в городе, коротко и старомодно просигналила машина — два гудка, пауза, ещё один. Лера выглянула: по дальнему концу улицы полз белый фургон с синей надписью на борту, останавливаясь у калиток. К нему выходили — женщина в халате с бидоном, старик с сеткой.

— Молочный фургон, — сказала мама, когда Лера спустилась на кухню. — Представляешь, здесь до сих пор развозят молоко по домам. Хозяйка писала. Говорит, надо оставить записку в ящике, и тебя включат в маршрут. Я оставлю.

— Угу.

— Это же прекрасно. Молоко с фермы.

— Угу.

Мама налила ей кофе — в их чашку, привезённую, знакомую до последней щербинки. Чашка стояла на чужом столе с выжженными кольцами, и выглядела как гостья, которая не знает, куда деть руки. Лера пила и смотрела в окно на инжир. Вода здесь была чуть солоноватой даже в кофе — вчера она думала, что показалось. Не показалось.

На холодильнике висел лист бумаги. Мамин почерк, ровные пункты: «1. Магазин (список). 2. Разобрать кухню до конца. 3. Комнаты. 4. Узнать про интернет. 5. Школа — документы (до 15.08.2024!)».

Мамин способ жить дальше. Раскладывать по пунктам, подписывать, вычёркивать. Лера иногда думала, что если бы горе можно было внести в список — «6. Пережить» — мама бы внесла и, наверное, вычеркнула бы в срок. Это была недобрая мысль, и Лера её прогнала. Мама держала их обеих на плаву уже три месяца. Списками, бутербродами, ранними выездами. Тем, что умела.

— План такой, — сказала мама. — Сначала пройдёмся по дому, посмотрим, что нам вообще досталось. Потом магазин. Ты со мной?

Лера пожала плечом. Это означало «да». Мама научилась понимать её жесты.

* * *

Дом при дневном свете оказался больше, чем казался вечером.

Они пошли по комнатам вдвоём, открывая двери и ставни, и с каждым открытым окном дом менялся — свет входил в него полосами, и в полосах плавала пыль, медленная и золотая. Мама говорила: «так, здесь будет гостиная», «здесь можно кабинет, если что», «эти шторы выбросим» — размечала пространство словами, как флажками. Лера шла следом и смотрела на другое.

В гостиной на выцветших обоях остались прямоугольники — тёмные, насыщенного цвета, того самого, каким обои были лет двадцать назад. Прямоугольники шли по стене в два ряда, разного размера: большие, маленькие, один совсем крошечный, размером с открытку. Здесь висели фотографии. Много. Целая стена чьей-то жизни — а потом их сняли, все до одной, и обои вокруг продолжили выгорать, а под ними остались эти тёмные окна в прежний цвет.

Лера стояла перед стеной дольше, чем нужно.

Кто снимает со стены все фотографии? Тот, кто уезжает навсегда. Или тот, кому больно на них смотреть. Она знала кое-что про второе: у них дома мама убрала папины фотографии с полки в спальне через месяц — не выбросила, просто переложила в ящик, лицом вниз. Лера тогда молча достала одну и поставила обратно. Мама не сказала ничего. Фотография осталась.

— Лер, посмотри, какая кладовка! — позвала мама из-под лестницы.

Кладовка была глубокой, как маленькая комната. Пахло сухим деревом и керосином. На полках стояли пустые банки — рядами, по размеру, вымытые кем-то давным-давно и так и не пригодившиеся. Ящик с инструментами. Керосиновая лампа со стеклянной колбой, целая, только фитиль сгорел до основания. Свёрнутый гамак. Всё чужое, всё оставленное — не брошенное как попало, а именно оставленное: аккуратно, по местам, как оставляют вещи, когда верят, что кто-нибудь ими ещё воспользуется.

— Тут жили хозяйственные люди, — сказала мама с одобрением.

— А кто тут жил?

Мама выпрямилась, отряхнула ладони.

— Хозяйка — пожилая женщина. Тамара Ивановна. Я с ней только по телефону говорила и по почте. Продала дом, уехала к сестре, куда-то под Воронеж. Голос такой... усталый. Сказала: дом хороший, тёплый, стены толстые. Больше ничего особо не рассказывала.

— А до неё?

— Не знаю, Лер. Агент говорил — дом лет пять стоял пустой, она его даже дачникам не сдавала. Мог бы стоить дороже, если бы следили. Нам повезло, в общем. — Мама усмехнулась. — Он ещё сказал: «дом с историей». У них это, по-моему, значит «старая проводка».

Лера не улыбнулась. Она думала про бирку на ключе. «Климов» — зачёркнуто. Тамара Ивановна Климова, наверное. И кто-то ещё, потому что банки на полках, гамак и лампа — это не на одного человека жизнь. Это была семья.

Отметки она нашла на кухне, на дверном косяке, когда мама уже ушла наверх.

Карандашные чёрточки — от самого низа и выше, выше. Возле каждой дата, мелко, полустёршимся простым карандашом: 92. 94. 95. 97. Потом ещё: 99. 2001. Последняя — 2003, и возле неё, чуть в стороне, одна буква: «С.».

Кто-то рос в этом доме. Кого-то ставили спиной к этому косяку — не вертись, пятки прижми — и вели карандашом по макушке, и этот кто-то, наверное, требовал перемерить, потому что за год не могло быть так мало.

Лера, не думая, встала спиной к косяку, прижала пятки. Провела ладонью от своей макушки назад, к дереву. Обернулась.

Верхняя чёрточка — 2003, «С.» — пришлась ей ровно по брови.

Кто бы это ни был, они были почти одного роста. Лера стояла, приложив палец к чужой отметке, и чувствовала что-то странное — не страх, не грусть, а как будто сквозняк из года, в котором её ещё не было на свете.

— Лера! — крикнула мама сверху. — Иди сюда, тут люк на чердак!

Люк был в потолке коридора второго этажа — квадратная крышка, крашенная той же белой краской, что и потолок, с металлическим кольцом. Мама стояла под ним, задрав голову.

— Хозяйка писала, там остались вещи прежних жильцов. Сказала: можете разобрать, можете не трогать, ей ничего не нужно. — Мама подёргала кольцо, не дотянулась, махнула рукой. — Стремянка в кладовке, я видела. Но это потом. Сначала магазин, иначе ужинать будем макаронами без всего.

* * *

Список был длинный, и мама разделила его пополам — не потому что так быстрее, а потому что («я же вижу, Лер») ей хотелось, чтобы Лера прошлась одна, посмотрела город. Лера взяла ту половину, где был хлеб, сыр и «что-нибудь к чаю, выбери сама», и пошла вниз по Маячной.

Днём улица оказалась длинной и вся состояла из спусков. Булыжник под ногами был отполирован до глянца, между камнями росла трава. Дома по сторонам стояли белёные, невысокие, с деревянными ставнями — у кого голубыми, у кого зелёными, у кого давно никакими. Из-за одного забора пахло жасмином так, что кружилась голова. Из-за другого на неё внимательно посмотрела коза.

У аптеки — старой, с деревянными ставнями и жестяной вывеской на кронштейне — вывеска скрипела, раскачиваясь, хотя ветра почти не было. Скрип был ржавый, размеренный, как метроном. Наверное, он звучит тут всегда, подумала Лера. Годами. Такие звуки становятся частью места — их перестают слышать все, кроме приезжих.

Она ещё не знала, сколько человек за эти годы отсчитывало шаги от этой аптеки до автобусной остановки. И почему двадцать три.

Магазин назывался просто «Продукты» и был единственным на среднем ярусе. Внутри пахло свежим хлебом, картоном и почему-то немного школой. За прилавком стояла женщина лет шестидесяти, полная, в синем фартуке, с очками, сдвинутыми на лоб, — и она посмотрела на Леру тем особым взглядом, каким смотрят на незнакомое лицо в городе, где незнакомых лиц не бывает.

— Слушаю тебя, — сказала она, пока Лера складывала в корзину хлеб и сыр. И, не выдержав и трёх секунд: — Отдыхать приехали?

— Нет. Жить. Мы переехали. Вчера.

— Ну-у, — протянула продавщица с интересом, пробивая хлеб. — Жить. К нам обычно наоборот. А где поселились-то?

— На Маячной. Последний дом, у тропинки к маяку.

Рука с сыром остановилась. На секунду, не больше — потом поехала дальше, к весам, и весы пискнули, и всё продолжилось. Но Лера увидела. И ещё она увидела, как женщина у дальней полки — худая, в платке, перебиравшая банки с горошком — перестала их перебирать. Не обернулась. Просто замерла, спиной.

— Дом Климовых, — сказала продавщица. Не Лере — куда-то в пространство между кассой и дверью, как будто в этом пространстве кто-то требовал отчёта. Потом посмотрела на Леру и улыбнулась ртом: — Хороший дом. Крепкий. Печку только проверьте до осени.

— А кто такие Климовы? — спросила Лера.

Пауза была короткой, но какой-то плотной — в неё, как в дверную щель, успело протиснуться что-то большое.

— Жили здесь такие, — сказала продавщица ровно. — Давно. С тебя четыреста двадцать.

Она отсчитала сдачу быстро и точно, и стало понятно, что разговор закрыт — не грубо, а как ставни закрывают: на день, по привычке, от жары. Женщина в платке так и стояла к ним спиной. Лера забрала пакет и вышла.

На улице возле магазина, на лавочке в тени акации, сидел старик с газетой — тот самый, вчерашний, в белой рубашке с закатанными рукавами. Он посмотрел на Леру поверх газеты, и взгляд у него был не любопытный, а какой-то проверяющий, как у врача.

— Соколовы, значит, — сказал он. Не спросил — сообщил.

Лера остановилась.

— Откуда вы знаете нашу фамилию?

— Город маленький, — сказал старик, и это, судя по всему, было исчерпывающим ответом на любой вопрос, который она могла бы здесь задать. Он перевернул страницу. — Хорошая фамилия. Светлая.

И всё. Лера постояла ещё секунду и пошла дальше, чувствуя спиной, что он уже не смотрит ей вслед — потерял интерес или сделал вид. Здесь всё узнают раньше, чем ты успеешь представиться, поняла она. Вопрос только, что ещё они узнают раньше тебя самого.

Обратно она пошла через набережную — крюк, но ей не хотелось домой по той же улице. У кафе с деревянной вывеской «У Костаса» пахло жареным луком и кофе, и сам Костас — огромный, в белом фартуке — выставлял на террасу стулья, переворачивая их со спинок одним движением, как фокусник.

— О! — сказал он, увидев её, так радостно, будто ждал с утра. — Новенькая! С Маячной! Заходи, заходи, не бойся, я всех кормлю, даже тех, кто без денег, потом отрабатывают — посуду моют!

— Я с пакетами...

— Пакеты не люди, подождут. — Он поставил перед ней на перила террасы маленькую тарелку, на тарелке лежало печенье, светлое, в сахарной пудре. — Пробуй. Курабье. По рецепту моей бабушки, а её бабушка привезла его вон оттуда. — Он неопределённо махнул в сторону моря, где, по-видимому, находилась Греция. — Ну? Только честно.

Печенье рассыпалось во рту и было настолько вкусным, что Лера не сумела соврать, даже если бы захотела.

— Очень, — честно сказала она. И, чтобы не молчать: — А маяк давно на реконструкции? Мы рядом живём, он прямо у нас за стеной.