История ислама том 4

Одновременно продолжалось противостояние с Византией: Харун лично возглавлял походы против императрицы Ирины, а затем против императора Никифора I, добиваясь выплаты дани и подтверждения границ. Эти походы служили не только военным, но и религиозным целям, укрепляя образ халифа как воина ислама (гази), продолжателя дела ранних завоеваний.

Харун ар-Рашид скончался в 809 году в городе Тус, на востоке державы, куда он направлялся для подавления восстания в Хорасане. Ещё при жизни он разделил державу между своими сыновьями — аль-Амином, которому досался Багдад и западная часть халифата, и аль-Мамуном, получившим Хорасан и восток, — раздел, который, вопреки надеждам отца избежать раздора, приведёт вскоре к одной из самых кровавых междоусобных войн в истории Аббасидов.

4. Двор Харуна ар-Рашида подробнее

Стоит также сказать подробнее о самом придворном укладе жизни при Харуне ар-Рашиде, ибо именно эта эпоха задала образец, которому в той или иной мере подражали многие последующие мусульманские дворы. Церемониал приёма послов и подданных был выстроен с тщательно продуманной пышностью, призванной внушить почтение к сану халифа: посетитель проходил через анфиладу залов, каждый из которых был убран богаче предыдущего, прежде чем достигал самого тронного зала, где халиф восседал в окружении визирей, военачальников и придворных поэтов.

При дворе Харуна процветало искусство музыки: такие музыканты, как Ибрахим аль-Маусили и его сын Исхак аль-Маусили, пользовались огромным уважением и щедрым покровительством халифа, хотя вопрос о дозволенности музыки в исламе оставался и остаётся предметом богословских споров между различными школами и учёными — вопрос, который мы, следуя за многообразием мнений самих факихов, не берёмся здесь разрешать в ту или иную сторону окончательно, ограничиваясь лишь констатацией того, сколь заметное место музыкальное искусство в действительности занимало в придворной жизни той эпохи.

Что же касается упомянутого нами посольского обмена с франкским королём Карлом Великим, то, по свидетельству западных хронистов, в частности анонимного жизнеописания Карла, франкские послы, прибывшие в Багдад, были поражены великолепием халифского двора и щедростью даров, среди которых, помимо упомянутого слона по имени Абу-ль-Аббас, значились также драгоценные ткани, ароматические вещества, водяные часы искусной работы и другие диковины восточной роскоши, произведшие на европейцев того времени, привыкших к куда более скромному быту собственных дворов, поистине ошеломляющее впечатление.

При этом важно отметить, брат мой: столь пышный придворный быт требовал огромных расходов, которые ложились в конечном счёте на плечи податного населения державы, и некоторые более благочестивые современники и позднейшие историки не без основания видели в подобной роскоши семена того морального разложения верхов, о котором мы уже говорили в главе о причинах последующего упадка халифата, — тонкая грань между заслуженным величием религии и правителя, с одной стороны, и излишним, обременительным для подданных мотовством, с другой, которую многие правители, включая и самого Харуна ар-Рашида, порой переступали.

Глава шестая. Братоубийственная война аль-Амина и аль-Мамуна

1. Раздел, погубивший мир

Харун ар-Рашид, желая избежать раздора между сыновьями, составил завещание, скреплённое клятвами в самой Каабе в Мекке: аль-Амин, сын арабской жены-курайшитки Зубайды, получал Багдад и западную часть халифата и титул халифа; аль-Мамун, сын персидской наложницы, получал обширный и богатый Хорасан с широкой автономией и признавался наследником престола после брата. Замысел отца был мудр в теории, но, как слишком часто бывает в делах престолонаследия, оказался бессилен перед честолюбием и недоверием людей.

Едва аль-Амин утвердился в Багдаде в 809 году, между братьями началось скрытое, а затем и открытое противостояние. Аль-Амин, подстрекаемый придворными, попытался лишить аль-Мамуна прав наследования и назначить наследником собственного малолетнего сына. Аль-Мамун в Хорасане отказался это признать, и в 811 году между братьями началась война — одна из самых горьких страниц в истории уммы, ибо это была война не с неверными и не с внешним врагом, а между сыновьями одного отца за престол халифа правоверных.

2. Осада Багдада

Полководец аль-Мамуна, Тахир ибн аль-Хусейн, прозванный «Обоюдоруким» за одинаковое искусное владение обеими руками в бою, разгромил войска аль-Амина и в 812 году осадил сам Багдад. Осада длилась больше года и обернулась подлинным бедствием для Города Мира: районы города обстреливались катапультами, горели кварталы, гибли простые жители, не имевшие никакого отношения к распре братьев. Мы должны честно признать, брат мой: сам Багдад, чудо архитектуры и учёности, впервые в своей истории познал ужас войны от рук самих мусульман, ещё за четыре с половиной века до нашествия монголов.

В 813 году город пал, аль-Амин попытался бежать, но был схвачен и убит воинами Тахира — деяние, которое многие современники и позднейшие историки осудили как недопустимое цареубийство, ведь аль-Амин, как ни суди о его правлении, оставался законным халифом и потомком Пророка. Аль-Мамун, узнав о смерти брата, по преданию, искренне скорбел и порицал излишнюю жестокость своих полководцев, но дело было сделано.

3. Аль-Мамун — халиф-философ

Абдуллах аль-Мамун правил долго, с 813 по 833 год, и вошёл в историю как один из самых образованных и любознательных правителей ислама, а вместе с тем — как правитель, чьи религиозные решения вызвали один из самых тяжёлых расколов в истории суннитской уммы, о котором мы расскажем ниже с полной откровенностью.

Первые годы его правления прошли в подавлении сопротивления в самом Багдаде, который поначалу не желал признавать халифом человека, пришедшего с востока с персидской и хорасанской свитой, и в успокоении державы после разрушительной гражданской войны. Постепенно аль-Мамун сумел утвердить свою власть и обратил свою неутомимую энергию на дела науки и веры.

4. Дом Мудрости и золотой век науки

При аль-Мамуне в Багдаде расцвело учреждение, начатое ещё при его предшественниках, но достигшее подлинного величия именно при нём — Байт аль-Хикма, «Дом Мудрости». Это было собрание библиотеки, обсерватории и школы переводчиков, куда стекались рукописи греческих, персидских и индийских учёных, переводимые на арабский язык такими мастерами, как Хунайн ибн Исхак, сириец-христианин, чьи переводы трудов Галена, Аристотеля и Евклида заложили основу для последующего расцвета арабо-мусульманской науки.

Именно в эту эпоху трудился Мухаммад ибн Муса аль-Хорезми, чьё имя дало миру слово «алгоритм», а его труд по решению уравнений — само слово «алгебра» (аль-джабр). Именно тогда в Багдаде велись наблюдения за звёздами, измерялась окружность земли с точностью, поражающей и сегодня, переводились и осмыслялись труды древних философов. Мы должны с гордостью и благодарностью Аллаху сказать: ни один народ того времени не сделал для сохранения и приумножения человеческого знания столько, сколько сделала умма Мухаммада, да благословит его Аллах и приветствует, в эти багдадские века. Наука не противоречила вере — величайшие врачи и математики того времени были одновременно и людьми глубокой набожности, видевшими в изучении творения путь к познанию Творца.

5. Михна — испытание сотворённости Корана

Но именно аль-Мамун повинен и в одном из самых тяжёлых потрясений в истории суннитского вероучения — в так называемой михне, «испытании». Под влиянием богословской школы мутазилитов, которые учили, среди прочего, что Коран, будучи Словом Аллаха, тем не менее сотворён (махлюк), а не совечен Аллаху, аль-Мамун в 833 году, незадолго до своей смерти, издал указ, обязывающий всех судей, учёных и мухаддисов (передатчиков хадисов) публично признать это учение под угрозой темницы, плети и лишения должности.

Для большинства мусульман-суннитов той эпохи, опиравшихся на понимание сподвижников и первых поколений (саляф), Коран есть несотворённое Слово Аллаха, и объявлять его сотворённым означало умалять само величие Всевышнего и Его атрибутов. Против этого насилия властей встал один человек, чьё имя навеки останется символом стойкости в вере — имам Ахмад ибн Ханбаль, да смилуется над ним Аллах. Брошенный в темницу, подвергаемый бичеванию, он отказался произнести то, что противоречило его убеждению об истине, и этим стойким сопротивлением, по милости Аллаха, в конечном счёте спас суннитское вероучение от насаждаемого сверху заблуждения.

6. Слова имама перед лицом темницы

Биографы имама Ахмада ибн Ханбаля, в частности его собственный сын Салих и позднейший составитель его жития Ибн аль-Джаузи, сохранили подробный рассказ о допросах, которым подвергался имам во время михны, — рассказ, заслуживающий того, чтобы привести его подробнее. Приведённый на допрос к халифскому наместнику в Багдаде, имам Ахмад, по этим свидетельствам, был спрошен напрямую: «Что ты скажешь о Коране?» — на что он неизменно отвечал: «Коран — Слово Аллаха», отказываясь добавить требуемое «сотворённое», сколько бы раз ни повторялся вопрос.

Когда увещевающие указывали ему на опасность, грозящую ему за подобное упорство — плеть, темницу, а возможно, и саму смерть, — имам Ахмад, по преданию, отвечал, что боится ослушаться Аллаха куда больше, чем гнева любого земного правителя, и что если он, обладающий определённым авторитетом среди простых мусульман, уступит и признает навязываемое учение, то простой народ, не разбирающийся в тонкостях богословского спора, последует за ним в заблуждение, тогда как его стойкость, если Аллах того пожелает, удержит многих от подобной уступки.

После продолжительного заключения и, по ряду свидетельств, публичного бичевания, от которого имам Ахмад едва не скончался, он тем не менее не отступил от своих слов. Когда испытание, наконец, закончилось при аль-Мутаваккиле, толпы простых багдадцев, по свидетельству современников, вышли встречать освобождённого имама с почестями, воспринимая само его освобождение как торжество истины над насилием власти. Имам Ахмад ибн Ханбаль скончался в 855 году, и, по преданию, на его похороны в Багдаде собралось поистине огромное число людей — свидетельство того почёта, каким его стойкость в вопросах веры была вознаграждена в глазах всей уммы.

Михна продолжалась и при преемниках аль-Мамуна — аль-Мутасиме и аль-Васике — и была отменена лишь при халифе аль-Мутаваккиле в 848 году, о чём мы расскажем ниже. Этот эпизод — суровое напоминание всякому мусульманину о том, сколь опасно, когда мирская власть халифа вторгается в дела вероучения и пытается навязать умме то, на чём нет согласия учёных и понимания благочестивых предков. Величайшие правители могут ошибаться в вопросах веры не меньше, чем в вопросах политики, и долг искреннего верующего — держаться истины, даже когда против него сама власть.

6. Подробнее о переводческом движении

Стоит рассказать несколько подробнее о самом переводческом движении, о котором мы уже упомянули в связи с Домом Мудрости, ибо это был не единичный проект одного учреждения, а многовековое, широко распределённое по всему халифату дело, в которое было вовлечено множество учёных различных вероисповеданий. Помимо уже упомянутого Хунайна ибн Исхака, значительный вклад в перевод греческого научного и философского наследия внесли его сын Исхак ибн Хунайн, а также Сабит ибн Курра — сабиец из Харрана, переводивший труды по математике и астрономии, в частности сочинения Архимеда и Аполлония Пергского, остававшиеся в противном случае утраченными для последующих поколений, поскольку многие греческие оригиналы этих трудов впоследствии не сохранились и известны нам теперь лишь по арабским переводам той эпохи.

Финансирование этого грандиозного переводческого предприятия осуществлялось как самими халифами, так и состоятельными покровителями наук при дворе, в частности семьёй Бану Муса — тремя братьями, сыновьями бывшего разбойника с большой дороги, ставшими впоследствии выдающимися математиками и покровителями учёных, снаряжавшими за собственный счёт целые экспедиции в Византию для розыска и приобретения греческих рукописей, порой за огромные деньги, что свидетельствует о том, сколь высоко в эту эпоху ценилось знание само по себе, независимо от его практической выгоды.

Важно отметить, брат мой, что мусульманские учёные того времени не просто механически переводили и заимствовали греческое наследие, но критически его перерабатывали, исправляли обнаруженные ошибки, дополняли собственными наблюдениями и открытиями и лишь затем передавали это обогащённое знание дальше — в частности, через мусульманскую Испанию, оно впоследствии дошло и до христианской Европы, где в двенадцатом-тринадцатом веках началась встречная волна перевода уже арабских научных трудов на латынь, заложившая основу для последующего европейского Возрождения. Так труды багдадских переводчиков и учёных девятого века через много столетий и посредством многих промежуточных звеньев послужили, по милости Аллаха, на благо всего человечества, а не одной только уммы.

Глава седьмая. Аль-Мутасим, тюркская гвардия и Самарра

1. Новая опора трона

После аль-Мамуна в 833 году престол занял его брат Абу Исхак, известный как аль-Мутасим биЛлях. Его правление примечательно прежде всего решением, последствия которого будут ощущаться в халифате столетиями: он начал в большом количестве набирать в свою личную гвардию тюркских воинов-мамлюков — рабов, привезённых или купленных в степях Центральной Азии и обученных военному делу с юных лет.

Замысел был по-своему разумен: аль-Мутасим желал иметь войско, преданное лично халифу, а не связанное узами родства и племенной солидарности с арабской и персидской знатью Багдада, чьё влияние и интриги причиняли трону немало хлопот. Но эта тюркская гвардия, чуждая местному населению по языку и обычаям, вскоре стала причинять столице новые беспокойства — стычки между тюркскими воинами и жителями Багдада участились настолько, что в 836 году аль-Мутасим принял решение перенести столицу из Багдада в новый город — Самарру, выстроенную выше по течению Тигра специально для размещения его гвардии в отдалении от беспокойной багдадской толпы.

Самарра оставалась столицей халифата около полувека, с 836 по 892 год, и превратилась в это время в один из крупнейших городов мира — с гигантской Соборной мечетью, чей спиральный минарет (Малуия) сохранился до наших дней как немой свидетель этой эпохи. Но, брат мой, за внешним великолепием Самарры скрывался опасный процесс: власть постепенно перетекала от халифа к военачальникам его же тюркской гвардии, которые, осознав свою силу, начали сами возводить и свергать халифов по собственной воле.

2. «Самаррская анархия»

После смерти аль-Мутасима и краткого правления аль-Васика, при котором михна ещё продолжалась, престол в 847 году занял аль-Мутаваккиль аль-Аллах — правитель, вошедший в историю ислама как восстановитель суннитской ортодоксии. Уже в первый год своего правления он отменил михну, освободил заключённых за отказ признать сотворённость Корана, вернул почёт имаму Ахмаду ибн Ханбалю и другим учёным-мухаддисам и объявил учение мутазилитов о сотворённости Корана более не обязательным для государственных должностей. Это решение было встречено с великой радостью большинством мусульман-суннитов по всему халифату, увидевших в нём торжество истины над навязанным сверху заблуждением.

Однако именно при аль-Мутаваккиле выявились и первые опасные плоды политики его отца: усилившаяся тюркская гвардия, почувствовав свою силу, в 861 году составила заговор и убила самого аль-Мутаваккиля руками его же приближённых, включая, по некоторым сведениям, его собственного сына аль-Мунтасира. Этот акт цареубийства открыл собой одну из самых мрачных страниц в истории Аббасидов, получившую у историков название «самаррская анархия» — десятилетие с 861 по 870 год, за которое на престоле сменилось четыре халифа, большинство из которых были возведены и низложены (а нередко и убиты) по воле собственной же гвардии, словно халиф стал игрушкой в руках военачальников, которым он сам некогда доверил свою защиту.

Этот период, брат мой, необходимо честно осмыслить: он показывает, к чему приводит правителя чрезмерная опора на наёмную силу, оторванную от народа и от корней самой уммы, силу, преданную не вере и не общему благу, а лишь собственной выгоде и жалованью. Урок самаррской анархии — один из первых больших предвестий той внутренней слабости, что в конечном счёте, спустя четыре столетия, откроет врата Багдада перед войском, пришедшим с востока.

Глава тридцать первая. Четыре несчастных халифа Самарры

1. Аль-Мунтасир — отцеубийца поневоле

Мы уже упоминали вкратце о десятилетии «самаррской анархии», но обстоятельства этого мрачного времени заслуживают более подробного рассказа, ибо в них ясно видны все те пороки, что подтачивали державу изнутри. После убийства аль-Мутаваккиля в 861 году престол занял его сын аль-Мунтасир, которого многие хронисты прямо обвиняют в соучастии в заговоре против собственного отца — тяжелейший грех, немыслимый, казалось бы, для наследника веры Пророка, но, увы, ставший возможным в атмосфере всеобщего разложения и борьбы клик за влияние на трон.

Аль-Мунтасир правил менее года и скончался при обстоятельствах, также вызывающих подозрение в отравлении — судьба, которая словно бы стала возмездием за грех, совершённый им против собственного отца. Аллах — лучший из судей, и участь аль-Мунтасира, скончавшегося вскоре после захвата власти, столь неправедно добытой, служит горьким назиданием для потомков.

2. Аль-Мустаин, аль-Мутазз и аль-Мухтади

После аль-Мунтасира тюркская гвардия возвела на престол аль-Мустаина, но вскоре часть той же гвардии, недовольная его правлением, низложила его и провозгласила халифом аль-Мутазза. Между сторонниками двух претендентов вспыхнула настоящая гражданская война в самом Багдаде и Самарре, завершившаяся низложением и вскоре смертью аль-Мустаина в 866 году.

Аль-Мутазз, в свою очередь, правил всего три года и в 869 году был свергнут и убит собственной же тюркской гвардией, недовольной задержками в выплате жалованья, — предельно циничная и горькая картина того, до какой степени институт халифата к этому времени зависел от прихотей наёмного войска, готового возводить и свергать повелителей правоверных ради собственного материального интереса. Его преемник аль-Мухтади, напротив, прославился личным благочестием и попыткой навести порядок в делах державы, за что заслужил уважение современников, но и он был свергнут и убит уже в следующем, 870 году, той же неуправляемой военной силой, что определяла судьбы халифов на протяжении всего этого десятилетия.

Лишь с приходом к власти аль-Мутамида в 870 году и, что важнее, благодаря энергичной деятельности его брата и фактического правителя аль-Муваффака — того самого полководца, что впоследствии подавит восстание занджей, о котором мы уже рассказывали, — держава начала медленно восстанавливать некоторое подобие порядка. Но, брат мой, десятилетие «самаррской анархии» оставило неизгладимый след в памяти уммы: оно наглядно показало, сколь хрупким может оказаться самое могущественное государство, если войско, призванное защищать его, само становится источником беззакония и произвола.

Глава девятнадцатая. Восстание занджей и смута карматов

1. Восстание занджей

Одним из самых тяжёлых внутренних потрясений, постигших халифат в разгар самаррской анархии, стало восстание занджей — так называли чернокожих рабов, преимущественно восточноафриканского происхождения, трудившихся в тяжелейших условиях на осушении засоленных земель и очистке их от селитры в окрестностях Басры на юге Ирака. В 869 году эти доведённые до отчаяния люди подняли восстание под предводительством Али ибн Мухаммада, объявившего себя потомком рода Пророка и обещавшего восставшим свободу и справедливость.

Восстание охватило огромные территории южного Ирака, повстанцы взяли и разграбили сам город Басру в 871 году, создали собственное государство, просуществовавшее почти пятнадцать лет и представлявшее серьёзную угрозу самому существованию халифата, ослабленного в это время внутренними распрями в Самарре. Лишь к 883 году, после долгой и кровопролитной войны, аббасидским войскам под командованием способного военачальника аль-Муваффака удалось разгромить последние оплоты восставших и восстановить контроль над южным Ираком.

4. Слова предводителя восставших

Хронист ат-Табари, чей труд остаётся главным источником сведений об этом восстании, приводит немало подробностей о речах и посланиях предводителя занджей Али ибн Мухаммада, обращённых к своим последователям и к противостоявшим ему аббасидским военачальникам. В одном из таких посланий, адресованном осаждённым жителям Басры, предводитель восставших, по свидетельству ат-Табари, обещал пощаду тем, кто добровольно откроет ему ворота города, и суровую кару тем, кто окажет сопротивление, — риторика, характерная для многих подобных восстаний той эпохи, сочетавшая обещания справедливости для угнетённых с прямыми угрозами в адрес несогласных.

Аббасидский полководец аль-Муваффак, о котором мы уже рассказывали, в свою очередь, по сообщению того же ат-Табари, в посланиях к восставшим невольникам призывал их одуматься и вернуться к повиновению законной власти, обещая амнистию рядовым участникам восстания, если те откажутся от дальнейшего сопротивления и выдадут своих предводителей, — политика кнута и пряника, в конечном счёте способствовавшая постепенному распаду сил восставших по мере того, как затягивалась и без того тяжёлая для обеих сторон многолетняя война.

Мы должны, брат мой, признать сложность и неоднозначность нравственной оценки этого восстания: с одной стороны, жестокости, чинимые восставшими невольниками над мирным населением захваченных городов, о которых также сообщают хронисты, не могут быть оправданы никакой прежней несправедливостью; с другой стороны, сами условия подневольного труда, толкнувшие этих людей на восстание, также представляли собой нарушение исламских норм обращения с невольниками, о чём мы уже говорили. История восстания занджей учит нас, что затянувшаяся несправедливость по отношению к любой группе людей, сколь бы низким ни было их положение в глазах общества, рано или поздно порождает ответное насилие, гибельное для всех сторон конфликта, — урок, актуальный далеко не только для той далёкой эпохи.

Восстание занджей, брат мой, при всей жестокости, проявленной обеими сторонами в ходе этой войны, заставляет нас честно задуматься о том, в какой мере условия труда и обращение с невольниками в некоторых частях халифата в действительности соответствовали тем строгим нормам исламского права, которые предписывают обращаться с рабами милосердно, кормить их той же пищей, что и себя, и облегчать им путь к свободе. Там, где эти нормы нарушались корыстью землевладельцев, накапливался гнев, который рано или поздно прорывался наружу с разрушительной силой.

2. Карматы и похищение Чёрного камня

Иным по своей природе, но не менее опасным для единства уммы стало движение карматов — ответвление исмаилитского шиизма, основанное Хамданом Кармата в конце девятого века и распространившееся особенно широко среди бедуинских племён Бахрейна и восточной Аравии. Карматы создали собственное государство и проповедовали учения, которые большинство суннитских и даже многие шиитские учёные того времени считали выходящими за пределы ислама вовсе.

Самым потрясшим весь мусульманский мир деянием карматов стало нападение на Мекку во время хаджа в 930 году, когда их предводитель Абу Тахир аль-Джаннаби учинил в святом городе резню паломников и, что вызвало наибольший ужас у мусульман всех толков, увёз из Мекки священный Чёрный камень (аль-Хаджар аль-Асвад) — с места его нахождения в Каабе. Камень оставался в руках карматов более двадцати лет и был возвращён на своё место в Каабе лишь в 951 году, причём, по преданию, в изрядно повреждённом виде.

Эти события произвели на всю умму глубочайшее потрясение и явились ещё одним горьким свидетельством того, до какой степени раздор и внутренняя смута, охватившая мусульманский мир в десятом веке, ослабили саму способность халифата защищать даже самые священные для всех мусульман места. Аббасидский халиф, лишённый в это время реальной военной силы, не смог ни предотвратить это святотатство, ни быстро добиться возвращения святыни — красноречивое свидетельство глубины упадка центральной власти в эту эпоху.