Семеро Ждут

- Post mortem, - сказал он вслух, ровно.

- Что? - спросил Морен из-за его спины.

- Язык вырван посмертно. Нет аспирации. Нет отёка. Нет рефлекторного кровотечения, какое было бы при жизни. Кто-то очень хотел, чтобы архиепископ молчал. Но мёртвый архиепископ и так молчит. Значит - кому-то было важно, чтобы молчание было видимым. Это не убийство. Это - послание.

Вэл расстегнул стихарь. Золотые пуговицы, тонкая работа. На груди архиепископа, чуть левее сердца, было клеймо. Свежее. Ещё припухшее по краям, но без признаков активного воспаления. Нанесено при жизни, в последние минуты. Круг с семью лучами, расходящимися от центра. Вэл смотрел на него три секунды. Потом - четыре. Потом - пять.

Это был не знак Семерых. Это было - клеймо. Хирургическое. Такое оставляет раскалённый металл, приложенный на две-три секунды к коже через влажную ткань. Ровный круг, симметричные лучи. Никакой еретической неровности, никакой дрожащей руки. Кто-то очень опытный приложил это. Кто-то, кто много раз клеймил. Или много раз прижигал. Или и то, и другое. Вэл записал: Клеймо. Техника - прижигание. Длительность - 2-3 секунды. Температура - высокая, но контролируемая. Рука - уверенная. Гипотеза: исполнитель имел хирургический опыт.

- Гаудер, - Морен понизил голос. - Это не еретики.

- Я вижу.

- А кто?

- Я ещё не знаю. Но я знаю, что это не деревенщина с лопатой и не фанатик с ножом. Это - профессионал. Профессионалы не вырезают языки из ненависти. Они вырезают их из протокола.

Он встал. Ровно. Без помощи рук. Обошёл тело кругом. Ногти на левой руке архиепископа - обломаны. Под ними - синее. Вэл присел снова. Поднёс лицо ближе. Понюхал. Синие чернила. Свежие. Не простые - голубая индиго-краска, какой пишут в медицинских трактатах. Он знал этот запах. У него самого - такой же пузырёк в кармане.

- Брат Морен, - сказал Вэл. - Эльдред писал ночью.

- Я заходил в его келью. Чисто.

- Писал здесь. Или у него отняли то, что он писал. И отняли вместе с языком. Потому что он мог бы сказать, что писал. А без языка - уже не скажет.

Вэл записал. Потом - ещё одну запись: Синяя краска под ногтями. Индиго. Та же, что используется в анатомических атласах. Запросить у библиотекаря - какие книги в соборе написаны или проиллюстрированы этой краской.

Он снова присел. На этот раз - к рукам. Левая кисть Эльдреда была сжата в кулак - посмертно, в виде руки акушера: пальцы приведены, большой прижат. Знакомая картина. Вэл видел её - у Сшитых. У тех, у кого удалены паращитовидные железы. У тех, у кого - гипокальциемия. Он осторожно, двумя пальцами, разжал мизинец архиепископа. Сустав поддался - посмертное окоченение ещё не установилось. Но - форма кисти. Положение пальцев. Точно такое, какое он видел в протоколах. Он записал: Левая кисть - manus obstetricia. Подозрение на гипокальциемию. Сопутствующие признаки - subicterus кожи. Гипотеза: у Эльдреда была удалена паращитовидная железа. Когда - неизвестно. Кем - неизвестно. Запросить у брата-лекаря Освальда данные о здоровье архиепископа за последние 5 лет.

Он посмотрел на Морена. Морен стоял у двери, прижавшись спиной к белой стене, и его лицо имело тот особенный цвет, какой бывает у теологов, когда они сталкиваются с физиологией. Серый. Восковой. Почти такой же, как у Эльдреда.

- Гаудер, - сказал Морен. - Что вы делаете.

- Я считаю, - ответил Вэл. - Я всегда считаю. Это - работа.

- Вы говорите так, как будто Эльдред - подопытный.

- Эльдред - тело. Все тела - подопытные. Это - не оскорбление. Это - метод.

Он поднялся. Подошёл к окну исповедальни - единственному, незастеклённому, с белой деревянной решёткой. Из него был виден главный неф. Братья в белом проходили по нему - молча, не оглядываясь. Вэл смотрел на них - секунду, две, три. Потом - повернулся обратно к телу. Записал последнюю заметку на сегодня: Подозрение: Эльдред не был тем, за кого себя выдавал. Подозрение: Эльдред был - хирург. Подозрение: Эльдред был - пациент. Гипотеза: одно не исключает другого. Гипотеза: хирург, который оперировал себя - наиболее интересный тип субъекта. Необходимо - келья. Необходимо - бумаги. Необходимо - образцы тканей при вскрытии.

- Брат Морен, - сказал Вэл. - Я хочу видеть келью.

Он работал ещё двадцать минут. Зарисовал клеймо в блокнот - точно, с пропорциями, с указанием расстояния от соска до центра круга. Зарисовал края раны во рту. Зарисовал расположение тела. Каждая зарисовка - с подписью, датой, временем. Когда закончил, аккуратно закрыл блокнот, протёр перчатки белой тряпицей, сложил тряпицу вчетверо, убрал в левый карман. Снял перчатки. Положил в специальный мешочек для стирки. Достал новые - из правого кармана. Надел. Эта процедура была для него такой же естественной, как для других - дыхание.

- Потом - тело перевезём в нижний склеп, для вскрытия, - продолжил он. - Братьям-лекарям - полный протокол: вес органов, цвет паренхимы, наличие или отсутствие опухолей, состояние желёз. Особенно - желёз. Паращитовидных. Щитовидной. Поджелудочной. Все железы - отдельно, в формалине.

- Зачем?

- Потому что, - Вэл чуть наклонил голову, - меня интересует не кто его убил. Меня интересует - что с ним было сделано при жизни. И что он делал с другими.

Морен посмотрел на него. Вэл знал этот взгляд. Это был взгляд человека, который не понимает, говорит ли собеседник метафорой или буквально. Вэл не говорил метафорами. Метафоры - слишком абстрактно. Он говорил - буквально. И Морен, который знал его семь лет, всё равно каждый раз пытался найти в его словах подтекст. Подтекста не было. Был - только текст.

- И ещё, брат Морен, - Вэл помолчал. - Я хочу спуститься в подвал.

- В какой подвал.

- В тот, где Сшитые.

Морен побледнел. Это было видно даже в ровном свете исповедальни - на щеках проступила серость, губы стали тоньше. Вэл заметил. Записал бы, если бы это было важно. Но Морен был не субъект, а коллега. Морен не записывался.

- Гаудер, - сказал Морен. - Они не для допросов. Они - брат-командора Мэллуса.

- Я знаю, чьи они. Я не собираюсь их допрашивать. Я хочу их - осмотреть. Как патологоанатом. Я хочу проверить кое-что.

- Что.

- Я хочу проверить, - сказал Вэл, и на его лице медленно, очень медленно, проступила улыбка - детская, странная, неуместная в этой комнате с мёртвым архиепископом, - могу ли я причинить им боль. Они ведь, насколько я понимаю, не должны её чувствовать. Им удалили паращитовидные. Им замкнули вагус медной скобой. У них - полная парасимпатическая блокада. Боль не должна проходить. Но я хочу убедиться. Мне нужно - убедиться.

Морен смотрел на него долго. Потом - медленно - кивнул.

- Я поговорю с брат-командором Мэллусом.

- Поговорите. Скажите ему, что это по протоколу. Что я заполню протокол. Что я не причиню субъекту необратимых повреждений - только диагностические воздействия. Что я отдам ему копию всех записей.

Морен кивнул снова. Вэл поднялся. На секунду задержался у тела. Посмотрел на лицо архиепископа. На восковую кожу. На запёкшуюся полость рта. На клеймо с семью лучами. Эльдред, верховный иерарх Церкви Пламенного Ока, главный борец с ересью. Которого Вэл теперь подозревал - не в ереси. В хирургии.

- Ну что, ваше преосвященство, - сказал Вэл тихо, ровно, без иронии, потому что ирония была ему недоступна, - вы мне, конечно, не ответите. Но я всё равно спрошу. Кто вас так. И главное - за что. И главное - что вы сами делали с другими, раз с вами сделали вот это.

Архиепископ молчал. Это было ожидаемо. Мёртвые молчат. Живые - тоже, но по-другому. Живые молчат, потому что боятся. Мёртвые молчат, потому что не могут. Вэл записал оба вида молчания в блокнот - два разных термина, два разных наблюдения. Это была его работа. Эта работа была единственной, что у него было.

Он вышел в собор. Свет - ровный, рассеянный, без теней. Где-то в боковых приделах пели - без слов, без эмоций, как метроном. Белые рясы братьев скользили между колоннами. Никто не знал, что в трёх шагах от их колен, за деревянной перегородкой, лежит мёртвый архиепископ. Или знали, но молились о другом. Молиться о мёртвых - напрасный труд. Мёртвые не возвращаются. Это Вэл знал точно. Он проверял.

Глава 3. Цепные псы.

- Вэл Гаудер -

Подвал собора Пламенного Ока. Тридцать две ступени ниже главного нефа. Вэл Гаудер считал. Он всегда считал. Тридцать две ступени. Камень. Ровный. Белая плитка. Без щелей. Стены - белые. Потолок - белый. Низкий. Свет - ровный. Масляные лампы с зеркальными отражателями. Через каждые четыре метра. Температура - восемь градусов. На стене у входа висел спиртовой термометр. Вэл проверил. Восемь. Как в операционной. Как в морге. Как везде, где ткань должна быть сохранена.

Запах - озон. От ламп. Карболка. От утренней уборки. И - третий. Медь. Вэл знал этот запах. Медь - консервант. Медь - антисептик. Медь в больших дозах - токсин. Здесь, внизу, меди было много. Вэл записал в блокнот: Запах меди. Концентрация - значительная. Гипотеза: источник - медные скобы на шейных симпатических узлах субъектов. Гипотеза 2: воздухообмен - недостаточный. Запросить у брата-командора Мэллуса схему вентиляции.

Его сопровождал брат-командор Мэллус. Высокий. Худой. Лысый - бреет голову, по гигиеническим соображениям. Белая ряса. Белые перчатки. Светлое, спокойное лицо. На губах - едва заметная тёплая полуулыбка. Мэллус не подчинялся Вэлу. Мэллус не подчинялся никому, кроме покойного Эльдреда. Фактически - никому. Мэллус стоял в любой иерархии чуть сбоку и чуть выше. Вэл это знал. Вэл это записал. Не в блокнот - в голову. Блокнот был для субъектов. Голова - для коллег.

- Брат Гаудер, - сказал Мэллус. Голос тихий. Мягкий. С паузами. - Я предупреждаю. Они хрупкие. Они наша гордость. Они мученики. Вы будете обращаться с ними бережно.

- Я понимаю. Я обращусь бережно. Я исследователь. Я не садист.

Мэллус посмотрел на него. Долго. С тем особым выражением, какое бывает у искренне верующих, когда они смотрят на того, кого считают - не врагом, но близко. Вэл знал это выражение. Он его не понимал. Он бы записал, если бы мог. Но для него это было слишком абстрактно.

- Вы странный человек, Гаудер. Вы не чувствуете боли. Я чувствую. Поэтому я мученик вместе с ними. А вы нет. Вы словно ангел. Без души.

- Я не ангел. Я человек с редким синдромом. CIPA. Врождённая нечувствительность к боли с ангидрозом. Это физиология, не теология. Но если вам удобнее - ангел. Хорошо. Покажите субъекта.

Мэллус кивнул. Повёл по коридору. Мимо ниш. В нишах - кресла. В креслах - Сшитые. Вэл считал. Пять ниш слева. Пять ниш справа. Десять кресел. В восьми - тела. В двух - пусто. На подлокотниках - свежие царапины от ремней. Недавно освободились. Вэл записал: 10 ниш. 8 занято. 2 свободны - освобождены недавно. Срок годности субъектов - 2-3 года. Двое вышли из строя за последние дни. Запросить - когда именно.

Сшитые тихо дёргались. Не тетания. Тремор. Постоянный, мелкий. Пальцы подрагивали. Кисти - в лёгком тонусе. Не скрюченные, как при тетании. Приведённые. Лица - неподвижны. Глаза - закрыты. Все. Кожа на глазницах - сшита суровыми нитками. Швы - грубые, старые. Некоторые уже почти не держали. Вэл записал: Глаза - хирургически удалены. Орбиты - зашиты. Подпись процедуры - старая, предположительно первые недели после конверсии. Гипотеза: ослепление - часть протокола. Зачем - уточнить.

Кресла - обитые белой кожей. Ремни - кожаные, с медными пряжками. Кожа ремней - тёмная от пота и опиумной мази. Опиум - в воздухе. Вэл уловил. Записал: Опиатный фон. Воздух насыщен. Возможно - per inhalationem. Подавляет базовый тремор. Не убирает. Не отменяет триггер.

Мэллус остановился у последней ниши справа. Четвёртой.

- Этот. Самый стабильный. Семьдесят три дня после процедуры. Наш лучший образец.

Вэл подошёл. Ровно. Без напряжения. Сшитый в кресле был - мужчина. Лет тридцати. Бывший мужчина. Бывшие мужчины в таком состоянии не имеют возраста - у них есть только срок годности. Семьдесят три дня. Это возраст.

Сшитый дрожал. Постоянно. Мелко. Веки на пустых глазницах - подрагивали. Шея - обнажена. Под кожей - рельеф медной скобы. Чуть ниже уха. Слева. Вэл видел. Вэл знал - это не вагус. Это шейный симпатический узел. Вэл записал: Медная скоба - на верхнем шейном симпатическом узле. Слева. Контур рельефен через кожу. Гипотеза: постоянная симпатическая стимуляция. Подтверждение - пульс.

Вэл достал из кармана рясы стетоскоп. Тонкий. С эбонитовой головкой. Приложил к груди Сшитого - слева, между третьим и четвёртым ребром. Слушал. Двенадцать секунд. Записал: Пульс - 138 в минуту. Ритм - синусовый, с эктопиями. Аускультативно - акцент второго тона на аорте. Гипотеза: начинающаяся лёгочная гипертензия. Это ожидаемо. Срок - 73 дня.

Вэл опустился на колено. Осмотрел руку. Левую. Кисть. Пальцы. Постоянный мелкий тремор. Не тетания. Не рука акушера. Тремор. Субклиническая гипокальциемия. Баланс на грани. Вэл записал: Тремор в покое. Диффузный. Мелкий. Не карпопедальный. Состояние - пограничное. Гипотеза: миллиметровый фрагмент паращитовидной - функционален. Поддерживает баланс. Триггер должен сместить баланс в тетанию. Триггер - пульс наблюдателя. Через слух. Через гиперакузию. Цепочка: звук пульса - симпатоадреналовый криз - гипервентиляция - дыхательный алкалоз - падение ионизированного Ca - спазм. Гипотеза: один из этих субъектов в полевых условиях - оружие. В кресле - датчик. Двойное назначение. Записать.

Кожа на руке Сшитого - серовато-медная. Диффузно. Не локально. Не под скобой - везде. Вэл провёл пальцем. Сухо. Шершаво. Тургор снижен. Вэл записал: Кожа - медный оттенок. Диффузный. Системно. Медь в тканях - выходит через кожу. Склеры недоступны осмотру - веки сшиты, но при пальпации - уплотнение конъюнктивы. Гипотеза: кольца Кайзера-Флейшера - возможны. Необходимо - вскрывать шов на глазах. Не сегодня. Он не стал вскрывать. Не сегодня. Сегодня - другое.

Он отошёл на четыре метра. Стоял. Молчал. Ждал. Сшитый продолжал дрожать в том же ритме. Вэл записал: Дистанция - 4 метра. Реакции - нет. Потом он сделал шаг вперёд. Один. Три метра. И Сшитый повернул голову.

Не резко. Медленно. Плавно. Как будто кто-то взял его за подбородок и потянул влево. Голова повернулась на - Вэл прикинул - двенадцать градусов. И замерла. Пустые веки смотрели в пустоту - но не в ту, что были раньше. Вэл записал: Дистанция - 3 метра. Субъект реагирует поворотом головы на 12 градусов. Запуск - по пульсу. Подтверждение детекторной функции. Гипотеза: гиперакузия. Стременной нерв пересечён. Акустический рефлекс отсутствует. Субъект слышит кровоток в сосудах наблюдателя.

Вэл достал маленькие карманные часы. Открыл крышку. Считал пульс у себя - по секундной стрелке. Семьдесят два удара в минуту. Нормальный. Спокойный. Он не чувствовал волнения - потому что не чувствовал ничего. Но пульс был. Семьдесят два. Вэл снова подошёл к креслу. Вплотную. Сшитый не двигался. Тогда Вэл глубоко вдохнул - пять секунд - задержал - пять секунд - резко выдохнул. И одновременно сжал левую руку в кулак. Пульс должен был подскочить - до восьмидесяти, может, до девяноста. И - Сшитый снова повернул голову. Вправо. На двадцать градусов. Угол больше. Чем сильнее учащение пульса, тем больше угол. Линейная зависимость. Вэл записал: Зависимость: угол поворота головы пропорционален учащению пульса наблюдателя. Линейная. Расстояние - до 4 метров. Гипотеза: зрительная кора - после хирургического ослепления - компенсаторно перестроена на аудио. Подтверждение: 73 дня достаточно для нейропластической перестройки (2-3 месяца по литературе).

Вэл улыбнулся. Маленькой, странной, детской улыбкой. Так улыбаются дети, когда находят что-то новое под камнем. Он улыбнулся - потому что нашёл. Не потому что обрадовался. Он не умел радоваться. Он умел находить.

Он протянул руку. Медленно. Аккуратно. Погладил Сшитого по предплечью. Левому. Вниз, от локтя к запястью. Кожа - сухая. Тёплая. Под кожей - мышцы в гипертонусе, как верёвки. Реакции нет. Сшитый не отдёрнул руку. Не повернул головы. Не изменил ритма тремора. Вэл записал: Тактильный контакт - нет реакции. Подтверждение: кожная чувствительность снижена. Сенсорный канал - работающий только через слух.

Тогда Вэл достал из кармана маленькую стальную иглу. Длинную, тонкую - хирургическую, для подкожных инъекций. Дезинфицированную кипячением. В стерильном холщовом мешочке. Он взял левую руку Сшитого - ровно, без усилия. Поднял указательный палец. Поднёс иглу к ногтю. Надавил. Проколол ноготь - игла вошла под пластину, в ногтевое ложе, на три миллиметра. Это болевой раздражитель, который в норме вызывает у любого человека мгновенное отдёргивание и крик. Кричат все. Дети, взрослые, воины, женщины. Все.

Сшитый не дёрнулся. Палец остался неподвижен. Лицо не изменилось. Плечо не напряглось. Голова не повернулась. Но - Вэл считал - пульс подскочил. Со ста тридцати восьми - до ста пятидесяти шести. На восемнадцать ударов. За полторы секунды. Это реакция. Не мышечная. Не кожная. Вегетативная. Сердце отозвалось. Где-то что-то почувствовало. Вэл записал: Игла под ноготь - нет мышечной реакции. Вегетативная реакция - учащение пульса на 18 ударов. Гипотеза: спиноталамический путь пересечён на уровне спинного мозга. Осознанной моторной реакции на боль нет. Но симпатическая цепь - цела. Болевой сигнал проходит через симпатические ганглии. К сердцу. К надпочечникам. Подтверждение: пульс +18. Необходимо повторить.

Вэл повторил. На правой руке. На среднем пальце. Та же игла. Тот же прокол. Тот же результат. Никакой мышечной реакции. Пульс подскочил снова - со ста пятидесяти шести до ста семидесяти четырёх. Снова на восемнадцать. Вэл записал: Повторное раздражение - правая рука. Реакция идентична. Пульс +18. Линейная зависимость. Симпатический ответ - стереотипен. Субъект не способен к привыканию. Каждый болевой стимул - полный отклик.

Вэл улыбнулся снова. Та же детская, странная улыбка. Он вытащил иглу. Капля крови - тёмная, густая - выступила под ногтем. Вэл промокнул её белой тряпицей. Сложил тряпицу вчетверо. Убрал в левый карман. Он всегда убирал в левый карман. Это было ритуал. Не ОКР-ритуал, не компульсия. Просто порядок. В правом кармане - чистые тряпицы. В левом - грязные. Левый пустой, когда он приходит. Левый полный, когда уходит. Так - видно, сколько работы сделано.

Он стоял. Записывал. И вдруг Сшитый повернул голову к нему. Полностью. Не плавно - рывком. Голова дёрнулась на шее. Пустые веки смотрели - туда. На Вэла. Рот открылся. И из этого рта вырвался звук.

- Больно, - сказал Сшитый.

Тихо. Хрипло. Почти шёпотом. Но - слово. Первое слово. За семьдесят три дня. За все дни - Вэл знал из протоколов - Сшитые не говорили. Ни одного слова. Ни звука, кроме стонов и хрипов. И вот - слово. И слово - про боль.

Вэл замер. Блокнот в его левой руке дрогнул. Один раз. Потом замер. Он стоял неподвижно. Сердце - он бы поспорил - забилось чаще. Но он не чувствовал этого. Он не мог чувствовать. Но где-то - что-то - в его голове, что не было ни сердцем, ни кожей, ни мышцей - отозвалось. Слово больно висело в воздухе. Как камертон, который ударили. Который звенит. И звенит. И звенит.

- Больно, - повторил Сшитый. Тише. Глуше.

Вэл медленно наклонился. Близко. К самому лицу. Запах слюны, меди, опиума. Запах тела, которое умирало уже семьдесят три дня.

- Ты чувствуешь боль? - спросил Вэл. Голос ровный. Спокойный. Академический. Как на лекции. Он не умел иначе.

- Больно, - сказал Сшитый в третий раз.

И умер.

Это было - мгновенно. Без агонии. Без предсмертного хрипа. Просто - сердце остановилось. Сто пятьдесят шесть ударов в минуту - и ноль. Как будто выключили. Вэл приложил стетоскоп к груди. Тишина. Абсолютная. Он посмотрел на часы. 14:32. Записал: 14:32. Остановка сердца. Внезапная. Без предшествующей аритмии (по аускультации). Гипотеза: острый инфаркт миокарда. Прорывной болевой шок. Сердце - изношено 73 днями постоянной тахикардии 120-140. Симпатическая перегрузка. Когда что-то в болевом канале прорвалось - сердце не выдержало. Подтвердить при вскрытии.

Потом - ещё одна запись. Медленнее, чем обычно. С длинной паузой между строками:

Последнее слово субъекта - больно". Первое слово за 73 дня. И - про боль.

Гипотеза: спиноталамический путь пересечён. Осознанной реакции нет. Но болевой сигнал проходит. Через симпатическую сеть. Через что-то ещё - что я не понимаю. Субъект чувствовал боль. Молчал 73 дня. Заговорил - только чтобы сказать, что ему больно. И умер.

Это первая вербализация боли от Сшитого в протоколах инквизиции. Это важно. Это очень важно.

Необходимо повторить. С другим субъектом. Необходимо - услышать ещё раз.

Вэл закрыл блокнот. Снял перчатки. Надел новые. Аккуратно, по традиции, убрал грязные в мешочек. Потом выпрямился. Посмотрел на мёртвого Сшитого. На каплю крови под ногтем, уже запёкшуюся. На пустые, зашитые веки, которые медленно меркли. На медную скобу под кожей шеи - её было видно, потому что кожа над ней истончилась от постоянного отторжения. Скоба была на шейном симпатическом узле. Не на вагусе. Это Вэл теперь знал точно. Это было важно. Это меняло всё.

Он не чувствовал ничего. Но где-то - что-то - он не мог подобрать слово - отозвалось. Не жалость. Не ужас. Не отвращение. Что-то другое. Скорее - голод. Тот голод, какой бывает у исследователя, когда он находит что-то, чего не должно быть. Чего-то, что противоречит всему, что он знал. Боль там, где боли не должно быть. Голос там, где голоса не должно быть. Слово больно там, где не должно быть слов вообще.

Вэл поднялся по лестнице. Тридцать две ступени. Снова считал. На двенадцатой - встретил брата-командора Мэллуса. Тот ждал. Сложив руки перед собой. С той же тёплой, едва заметной полуулыбкой.

- Ну как, брат Гаудер?

- Субъект умер. В 14:32. Остановка сердца. Вскрытие завтра, я заполню протокол. Перед смертью - вербализация. Одно слово.

Мэллус не изменился в лице. Только полуулыбка стала чуть глубже. Чуть теплее. Как будто он слышал радостную новость. Не страшную.

- Какое слово, брат?

- Больно.

Мэллус помолчал. Потом медленно кивнул.

- Они мученики. Они несут боль, чтобы мы не несли. Они умирают, чтобы мы жили. Это любовь, Гаудер. Вы, наверное, не понимаете. Но это любовь.

- Я не понимаю. Я хочу понять. Мне нужен новый субъект. Сегодня. Сейчас. Я хочу повторить. Я хочу услышать ещё раз.

Мэллус посмотрел на него долго. Потом снова кивнул.

- У нас есть один. Свежий. Двенадцать дней после процедуры. Я вам его покажу. Но бережно, брат Гаудер. Бережно. Они не ваши. Они Господа.

- Я понимаю. Я бережно. Я всегда бережно. Я заполню протокол.

Он достал блокнот. Открыл новую страницу. Записал дату, время, имя субъекта - Субъект 4. Срок - 73 дня. Время смерти - 14:32. Последнее слово - больно". Потом, ниже: Субъект 11. Срок - 12 дней. Назначен к осмотру. Он аккуратно закрыл блокнот. Убрал ручку в карман. Снял перчатки. Надел новые. И пошёл за Мэллусом - вниз. Снова тридцать две ступени. Снова белый камень. Снова озон, карболка, медь. Снова кресла, ремни, дрожащие тела, зашитые веки, медный цвет кожи, рельеф скоб под шеями.

Где-то наверху, в соборе, пели хорал. Без слов. Без эмоций. Ровно. Как метроном. Вэл считал - ступени, удары пульса, секунды до нового субъекта. Это была его работа. Эта работа была единственной, что у него было.

Глава 4. Невеста без жениха.

- Айла вэн Хаард -

Поместье Дейма Эльдреда-младшего стояло в получасе езды от Грандмарка, на пологом холме, окружённом тремя рядами живой изгороди и одним рвом с дождевой водой, и Айла вэн Хаард знала это поместье лучше, чем собственное имение, хотя в собственном имении она провела первые шестнадцать лет жизни, а здесь - всего три месяца, и это, в сущности, и есть плен, подумала она: не решётки и цепи, нет, просто дом, который ты знаешь лучше, чем свой собственный, потому что твой собственный остался где-то в другой жизни, и в той жизни ты была кем-то, а в этой ты - невеста без жениха, и скоро будешь женой без мужа, и разница между ними только в том, что невесту ещё можно вернуть, а жену - уже нет, и Дейм, конечно, это знает, и потому не торопится, и потому не трогает, и потому пьёт по утрам кислятину, которую выдаёт за тоник, и ждёт, как ждёт кот у норы, не потому что голоден, а потому что привычка.

Три месяца. Из них первые две недели она почти не спала, и это было самое простое, потому что не спать - легче, чем спать, во сне приходили лица, а наяву можно было считать трещины на потолке, и трещины былибезвредны, и считать их былобезвредно, и к утру на рукаве ночной рубашки оставались пятна - иногда крови, иногда просто слюны, она кусала рукав, чтобы не закричать, и это, в общем, было единственным, что у неё оставалось от ночей. Потом она научилась спать - урывками, по часу, по два, и почти каждую ночь просыпалась от собственного крика, и Дейм приходил дважды, первый раз ударил, второй раз пригрозил подвалом, и она научилась молчать, и затыкала себе рот подушкой, и подушка пахла чужим потом, и это было отвратительно, но не так отвратительно, как крик, потому что крик приводил Дейма, а Дейм приводил кулак, и кулак был хуже подушки.