Измена. Прощения не жди, предатель

Я вспомнила, как он родился. Крошечный, красный, сморщенный. Как я боялась брать его на руки — вдруг сломаю. Как он впервые улыбнулся мне во сне. Как пошел. Как сказал первое "мама". Как в пять лет принес с улицы бездомного щенка и плакал, когда мы отдали его соседям. Как в десять разбил коленку и просил не жалеть , "я же мужчина". Как в пятнадцать влюбился впервые и прятал от меня глаза.

А теперь он лежит в реанимации, и неизвестно, когда встанет. И встанет ли вообще.

Я зажмурилась, прогоняя страшные мысли. Нет. Не смей. Он встанет. Он сильный. Мой мальчик.

Ждать. Самое страшное слово на свете.

Я остановилась у пруда. Вода стояла темная, неподвижная, как зеркало. В ней отражалось то же серое небо, те же голые деревья. Красиво. До слез красиво. Или это просто слезы уже подступают, ищут повод вылиться?

Я села на скамейку. Руки замерзли, хотя на мне было теплое пальто. Я сунула их в карманы и наткнулась на что-то бумажное. Вытащила — чек из супермаркета. Позавчерашний. Мы с Глебом заезжали за продуктами перед тем, как все рухнуло. Покупали его любимый сыр, мой хлеб, йогурты для Стаса. Обычный семейный набор. Я смотрела на этот чек и не понимала, как такое возможно. Как можно вчера покупать сыр, а сегодня...

Слезы потекли сами. Я даже не пыталась их вытирать. Пусть. Здесь никого нет. Можно просто сидеть и плакать, глядя на эту темную воду, на эти голые ветки, на это безнадежное небо.

Я плакала о Стасе. О том, как он лежит там, белый, чужой, в этих дурацких трубочках. О том, что я не могу быть рядом, не могу держать его за руку, гладить по голове, шептать, что все будет хорошо.

Я плакала о Глебе. Не о том, который предал, а о том, которого я любила двадцать пять лет. О том парне с гитарой, который дарил цветы без повода и мог посреди ночи поехать за клубникой. О том Глебе, которого больше нет. И, кажется, никогда не было. Был просто мираж, красивая картинка, за которой оказалась пустота.

Я плакала о себе. О той Вере, которая верила, ждала, терпела. Которая прощала командировки и ночные звонки, которая придумывала оправдания его равнодушию. Дура. Какая же я была дура.

А еще я плакала от усталости. Просто от дикой, выматывающей усталости, когда не можешь уже ни думать, ни чувствовать, только сидеть и смотреть в одну точку, пока слезы катятся по щекам.

Двадцать пять лет. Четверть века. Я вспомнила тот день, когда мы познакомились. Он пришел в гости к моему брату, такой уверенный, красивый, в кожаной куртке, с гитарой наперевес. Я влюбилась с первого взгляда. Дура. Влюбленная дура.

Я снова провалилась в прошлое. Наша первая квартира — маленькая, в хрущевке, с обоями в цветочек, которые я клеила сама. Глеб тогда работал на трех работах, я тоже не сидела дома, мы выживали, но были счастливы. Помню, как он купил мне цветы просто так, без повода. Просто зашел в подземный переход и купил. Розы, красные, длинные. Я поставила их в банку, потому что вазы не было, и плакала от счастья.

А потом появились деньги. Квартира побольше, машина, дача, рестораны. И цветы перестали быть просто так. Только на Восьмое марта и день рождения. И то — по пути с работы, в ларьке у метро, откуда-нибудь по пути.

Когда он перестал меня любить? Когда я превратилась из женщины в функцию? Из жены в домработницу? Из любимой в удобную?

Или я просто не замечала? Закрывала глаза, придумывала оправдания, делала вид, что все хорошо. Потому что боялась остаться одной. Потому что двадцать пять лет — это не шутка.

Сколько я так просидела — не знаю. Может, пять минут, может, час. Время потеряло смысл. Оно измерялось не часами, а ударами сердца. Ту-тух. Ту-тух. Ту-тух.

Мимо прошла пожилая женщина с палочкой, остановилась, посмотрела на меня.

— Дочка, тебе плохо? Может, скорую вызвать?

Я покачала головой, вытирая слезы рукавом.

— Нет, спасибо. Я просто... просто устала.

Она постояла еще секунду, вздохнула и пошла дальше. Что она могла сделать? Чем помочь чужой женщине, которая плачет на скамейке в парке? Ничем. Только не мешать.

Я поднялась. Ноги затекли, спина ныла. Холод пробрался под пальто, заставил поежиться. Надо идти. Нельзя застыть здесь, как тот памятник несчастной женщине. Надо двигаться, надо жить, надо быть сильной. Хотя бы ради него.

Я пошла дальше по аллее. Мимо детской площадки — пустой, качели замерли в ожидании детей. Мимо киоска с мороженым — закрыт, не сезон. Мимо скамеек с одинокими стариками, которые читали газеты и смотрели на мир с усталым равнодушием.

Вышла из парка, оказалась на какой-то незнакомой улице. Дома, магазины, аптека, снова дома. Город жил своей жизнью, равнодушный к моему горю.

Я остановилась у витрины. Там, за стеклом, продавались платья — красивые, яркие, праздничные. А я стояла в том самом пальто, в котором вчера примчалась в офис к Глебу. На рукаве до сих пор темнело пятно — кровь Стаса? Или просто грязь? Я не знала. И не хотела знать.

Интересно, я когда-нибудь еще смогу надеть красивое платье? Пойти куда-то, не в больницу, не по делам, а просто так — гулять, смеяться, жить? Или теперь навсегда останусь здесь, в этом сером дне, с этой болью в груди?

Глупые мысли. Конечно, смогу. Надо только пережить это. Пережить, перетерпеть, переждать. Как всегда.

Я достала телефон. Экран засветился, показывая время — почти два часа. Час прошел. Или два? Неважно.

Ленка. Надо ехать к Ленке. Там тепло, там чай, там плечо, в которое можно уткнуться и не бояться, что осудят.

Я поймала такси. Села на заднее сиденье, назвала адрес. Водитель кинул быстрый взгляд в зеркало заднего вида — наверное, заметил опухшие глаза, мокрые щеки — но промолчал. Умный человек.

За окном снова поплыл город. Люди, дома, машины. Обычная жизнь. А я ехала к единственному человеку, который мог сделать эту жизнь чуточку выносимее.

Ленка. Моя подруга. Моя опора. Мое спасение в этом сошедшем с ума мире.

Я закрыла глаза и прислонилась головой к стеклу. Мысли путались, усталость наваливалась тяжелым одеялом.

Но где-то глубоко внутри, под этой усталостью и болью, теплилось маленькое упрямое пламя. Стас жив. А значит, я справлюсь.

Я справлюсь. Обязательно справлюсь.

И тут в моей голове возникла мысль.

Каверин.

Я открыла глаза и посмотрела в окно такси. Город проплывал мимо — огни, вывески, где-то там, в этой вечной суете, ездили люди, спешили по домам, смеялись, жили.

А Стас... Стас лежит в реанимации. Один. Под капельницами, под приборами, под этим белым безмолвием. И я ничего не могу сделать — только ждать.

Мысль не отпускала. Каверин.

Криминальный авторитет, про которого в городе рассказывают шепотом. Человек, которому Глеб задолжал столько, что расплачиваться приходится жизнью сына.

Я представила его. Наверное, толстый, с золотыми цепями, с противными маленькими глазками. Сидит в своем кабинете, попивает коньяк и отдает приказы: этого убрать, тому — по почкам, а сына должника — под машину. Чтоб неповадно было.

Интересно, он знает, что Стас выжил? Что мальчик видел машину, которая его подрезала? Что теперь я знаю, кто он и где его искать?

Наверное, нет. Иначе прислал бы кого-то в больницу. Добить.

В голове запульсировала одна мысль: Каверин. Он должен ответить. Он чуть не убил моего сына.

И тут меня как током ударило. А почему, собственно, я еду к Лене? Чтобы прорыдать ей в жилетку всю ночь? Чтобы она меня утешала и говорила, какой он козел? Я это и без неё знаю. Нет. Хватит. Хватит быть тряпкой, которая тихо страдает в углу. Я должна разобраться в этой истории и я все выскажу этому Каверину. Прямо сейчас. Пока злость не остыла и не сменилась привычной тупой болью.