Измена. Прощения не жди, предатель

— Ты где?

— У больницы стою.

— Лови такси и дуй ко мне. Быстро. Чай поставлю. Жду.

— Лен, я...

— Никаких я. Приезжай, — она зевнула и добавила уже теплее: — Поговорим. Или молчать будем. Как захочешь. Просто приезжай.

Я нажала отбой и улыбнулась. Впервые за этот бесконечный день — улыбнулась.

Ленка.

Странно, подумала я, в этом мире, где рушится все, что казалось вечным, где муж оказывается предателем, а любовница наглой стервой, вдруг находятся такие люди. Медсестра Света. Врач Игорь, который потерял дочь. Ленка, моя подруга, готовая принять меня среди ночи.

Такси поймалось быстро, будто сам город пожалел меня и подогнал машину. Я села на заднее сиденье, назвала адрес и откинулась на спинку. За окном проплывали огни, люди, дома — чужая, спокойная жизнь, в которой у матерей не лежат в реанимации сыновья, а мужья не спят с любовницами на рабочих столах.

— Тяжелый день? — спросил таксист, пожилой мужчина с усами, глянув в зеркало заднего вида.

— Очень, — ответила я коротко.

Он кивнул и больше не приставал. Умный человек. Спасибо ему.

Мы остановились у старой хрущевки на окраине. Я расплатилась, вышла и вдохнула знакомый воздух — здесь пахло детством, беззаботностью, временем, когда все было просто. Ленкин двор, Ленкины тополя, Ленкина скамейка под окнами.

Ленка. Единственный человек, к которому я могла прийти среди ночи. Которая не спросит лишнего, не осудит, просто нальет чаю и будет молчать рядом, если нужно молчать. Или говорить, если нужно говорить.

Я поднялась на знакомый третий этаж и нажала кнопку звонка. За дверью зашаркали тапки, лязгнул замок, и на пороге появилась Ленка — в старом халате, с растрепанными после сна волосами и с испуганным лицом.

— Вер? Ты чего? Среди ночи? — она моргнула, вглядываясь в мое лицо, и вдруг осеклась. — Господи, что случилось? Ты белая как мел. Заходи быстро!

Глава 4.

Я перешагнула порог, и меня накрыло. Стены поплыли, пол ушел из-под ног, и я повисла на Ленкиной шее, вцепившись в ее халат мертвой хваткой.

— Лен Леночка — только и смогла выдавить я.

— Тише-тише, — она прижала меня к себе, прикрыла дверь ногой и повела в комнату, как маленькую. — Идем, идем, сядем. Сейчас чай сделаю горячий.

— Стас, — выдохнула я, когда мы плюхнулись на ее старый диван. — Стас разбился на мотоцикле.

Ленка побелела. Рука метнулась к сердцу.

— Господи Иисусе Жив?

— Жив. Я из больницы только что.

— Ну слава богу, слава богу, — она перекрестилась быстро, на автомате, и слезы блеснули у нее на глазах. — А чего ты одна? Глеб где? Почему не с тобой?

Я посмотрела на нее. И тут прорвало. Не просто слезы — настоящий поток, с криком, с хрипами, с какой-то животной болью, которая рвалась наружу и не могла остановиться.

— Он с любовницей был, Лен. Я прибежала к нему в офис, а он он на столе с этой с этой дрянью А я с кровью Стаса на руках стою, а она мне улыбается и говорит: «Мы уже год вместе».

Ленка смотрела на меня и не верила. Я видела, как в ее глазах надежда сменяется ужасом, а ужас — гневом.

— Год? — переспросила она тихо. — Целый год?

— Год.

Она встала, прошлась по комнате, схватилась за голову. Потом остановилась, посмотрела на меня и вдруг выдохнула:

— Вот сука Прости, Вер. Я знаю, он твой муж, но какая же сука!

— Он не мой муж, — ответила я. — Уже нет.

Ленка метнулась на кухню и вернулась с двумя стаканами и початой бутылкой коньяка — той самой, что мы открыли на Новый год. Плеснула щедро, почти до краев.

— Пей, — сказала коротко. — За Стаса. Чтобы поправился.

Я выпила. Обожгло горло, ударило в голову. Легче не стало, но внутри появилась какая-то точка опоры.

— Я не знаю, что делать, Лен, — прошептала я. — У меня внутри все умерло. Я на него смотрела и не узнавала. Двадцать пять лет. Четверть века. И все — ложь?

— Не все, — Ленка села рядом, взяла мою руку в свои. — Стас — не ложь. Ваши годы — не ложь. Ты — не ложь. Это он оказался фальшивкой. А ты настоящая. Ты всегда была настоящая.

— А вдруг я не справлюсь? Вдруг Стас вдруг он не встанет? Вдруг я останусь одна?

Ленка притянула меня к себе, обняла крепко-крепко, как в детстве, когда мы прятались под одеялом и шептались о мальчишках.

— Слушай сюда, — сказала она жестко. — Ты не одна. Поняла? Я здесь. Я всегда здесь. Мы вместе детский сад пережили, школу, институт, твою свадьбу, похороны моего мужа, роды, болезни, все. И это переживем.

Я уткнулась носом в ее плечо и разревелась. Плакала долго, навзрыд, размазывая слезы по Ленкиному халату. А она гладила меня по голове и приговаривала:

— Плачь, плачь. Это правильно. Слезы очищают. А завтра будем думать, что делать.

— Лен — всхлипнула я. — Я так устала.

— Знаю, родная. Знаю.

Мы сидели так долго. Потом Ленка встала, принесла плед, укрыла меня и ушла на кухню — греть чай. Я слышала, как она гремит чашками, как зажигает газ, как бормочет что-то под нос. Ругается, наверное. На Глеба. На судьбу. На весь белый свет.

А я лежала на ее старом диване, под старым пледом, и вдруг поняла: как хорошо, что она есть. Как хорошо, что есть хоть один человек, к которому можно прийти среди ночи, уткнуться носом в плечо и не бояться, что осудят.

Ленка вернулась с кружкой горячего чая, сунула мне в руки.

— Пей. С мятой. От нервов.

Я сделала глоток. Мятный вкус обволок горло, успокаивая.

— Лен, — сказала я тихо. — Спасибо.

— Заткнись, — ответила она. — Завтра наорешь на меня, когда я тебе скажу, что надо идти к адвокату. А сегодня просто пей чай и отдыхай.

— Я не усну.

— Уснешь. Я рядом посижу.

Она села в кресло напротив, поджала под себя ноги и уставилась на меня своими внимательными, добрыми глазами. И в этом взгляде было столько тепла, что я почти поверила: все будет хорошо.

С этими мыслями я и провалилась в сон. Но он оказался тревожным, липким, как паутина. Мне снилась кровь на асфальте, снился стол с голой девкой, которая все так же лениво улыбалась, снился Стас, весь в трубках, и Глеб, который смотрел куда-то мимо. Кадры мелькали, смешивались, наваливались друг на друга.

Я то проваливалась в темноту, то выныривала из нее. Несколько раз просыпалась от собственного всхлипа — мокрая подушка, колотящееся сердце и Ленкин голос откуда-то издалека: «Тише, тише, я рядом». Иногда просто вскрикивала во сне и тут же зажимала рот рукой, чтобы не разбудить подругу. Но она все равно слышала.

Утро ворвалось в комнату тонким лучом солнца, пробившимся сквозь щель между шторами. Я полежала еще несколько минут, прислушиваясь к тишине. Ленкина квартира никогда не была по-настоящему тихой — старые трубы гудели, холодильник на кухне периодически вздрагивал и начинал тарахтеть, за стеной у соседей лаяла собака. Но сейчас этот привычный шум казался уютным, почти родным.

— Проснулась? — Ленка заглянула в комнату, уже одетая в домашние спортивные штаны и растянутый свитер, волосы стянуты в небрежный пучок.— Давай завтракать.

Я села на диване, приглаживая спутанные волосы.

— Сергей уже ушел? — спросила я, вспомнив, что Ленкин гражданский муж обычно завтракает рано.

— Ага, еще в семь утра упорхнул, — Ленка махнула рукой в сторону кухни. — У него там какие-то переговоры с утра пораньше. Я ему вчера сказала, что ты поживешь у нас, он только обрадовался. Говорит, хоть мне веселее будет, а то я на него постоянно ворчу.

Я улыбнулась. Сергея я знала лет пять — он появился в Ленкиной жизни неожиданно, как-то незаметно прижился и стал своим. Спокойный, надежный, без лишних понтов.

— Ну идем, — Ленка потянула меня за руку. — Блины буду жарить. Ты любишь с маслом или со сметаной?

На кухне уже вовсю шипела сковорода, чайник закипал, на столе стояла вазочка с домашним вишневым вареньем

Я села на табуретку и наблюдала, как подруга ловко переворачивает блины, болтает без умолку о какой-то ерунде: что вчера в «Пятерочке» скидки были на сыр, что сосед сверху опять заливал, что у Петьки в Москве все хорошо, передавал привет.

Простое человеческое утро.

Я поймала себя на мысли, что дышу глубже, чем вчера.

— Лен, — сказала я, когда она поставила передо мной тарелку с горой блинов. — А как ты поняла, что Сергей — твой человек?

Ленка замерла на секунду с чайником в руках, потом поставила его на стол и села напротив.

— Знаешь, Вер, — она задумалась, теребя край свитера. — Когда с ним просто. Не надо играть, не надо казаться лучше, чем ты есть. Можно быть уставшей, злой, некрасивой по утрам, а он все равно смотрит и говорит: «Ты моя зайка». И ты веришь. Потому что глаза не врут.

Я улыбнулась и откусила блин. С вишневым вареньем, как в детстве.

А потом я поехала в больницу.

Глава 5.

В коридоре сидел Глеб. С красными глазами, небритый. Увидел меня — вскочил, загородил дорогу.

— Вера, можно поговорить?

— Нет.

Я шагнула в сторону, но он схватил за руку.

— Вера, пожалуйста. Я всю ночь не спал. Я думал...

— О чем ты думал, Глеб? — Я выдернула руку. — О сыне? Или о том, как тебе теперь разрываться между больницей и своей шлюхой?

— Ее больше нет. Я порвал. Сразу, как ты ушла.

Я посмотрела на него. Хотелось рассмеяться ему в лицо. Или ударить. Или просто плюнуть.

— Ты порвал? Как трогательно.

Я пошла к посту медсестры.

— Вера Степановна, — медсестра подняла голову и улыбнулась. — Хорошие новости. Он открывал глаза ночью. Спрашивал вас.

— Можно к нему?

— Да, конечно. Только недолго. И тихо.

Я обернулась к Глебу. Он стоял в двух шагах от меня.

— Пойдем, — сказала я коротко. — Пойдем вместе.

Он не поверил сначала. Смотрел и не верил.

— Ты серьезно?

— Глеб, наши с тобой проблемы не должны касаться нашего сына. Не сейчас.

Он кивнул. Улыбнулся. Криво, жалко, но улыбнулся.

Мы вошли.

Стас лежал на высокой больничной койке, весь в трубках, проводах, бинтах. Лицо бледное, под глазами синева, губы потрескались. Но глаза... глаза были открыты.

Он посмотрел на нас. Перевел взгляд с меня на Глеба, с Глеба на меня. И вдруг слабо, еле заметно улыбнулся.

— Мам... пап... — прошептал он. — Вы пришли.

— Конечно, сынок, — я подошла, взяла его за руку, наклонилась, поцеловала в лоб, куда не доставали трубки. — Если бы ты знал, как мы волновались.

Глеб встал с другой стороны. Положил руку ему на плечо — осторожно, боясь сделать больно.

— Привет, герой, — сказал он. Голос сиплый, чужой. — Напугал ты нас.

— Я к тебе ехал, пап. Я звонил тебе. Ты не брал трубку.

Глеб дернулся, как от пощечины. Я молчала. Смотрела на сына и молчала.

— Телефон разрядился, — выдохнул Глеб.

— Ага, — Стас прикрыл глаза на секунду, потом открыл снова. — Мам, не реви.

Я и не заметила, что по щекам текут слезы. Кивнула, утерлась свободной рукой.

— Я так волновалась, сынок, — я понимала, что нужно успокоиться, но получалось это плохо.

— Представляю, — он слабо улыбнулся. — Ты у меня всегда волнуешься. Это нормально. Я же твой сын.

Я сжала его пальцы. Такие родные, такие теплые. Живые.

— Все нормально. Я жив, — он слабо сжал мои пальцы. И вдруг нахмурился. — Мам, пап, я вспомнил. Меня подрезали. Это не сам я. Не случайно все это произошло.

Я замерла. Глеб замер тоже. Мы переглянулись.

— Что значит не случайно? — спросил Глеб. Его голос стал напряженный, металлический.

— А то и значит, — Стас попытался приподняться, но застонал и откинулся обратно. — Я выезжал с второстепенной, притормозил, смотрел по сторонам. А он будто ждал. Большой черный внедорожник, тонированный. Я краем глаза увидел, как он резко взял вправо прямо передо мной. Я начал уходить в сторону и слетел на обочину и в столб.

— Ты номера запомнил? — спросила я, чувствуя, как внутри все холодеет.

— Нет, мам. Не до того было. Я только цвет и что большой. Джип или "лексус", не разобрал. Но он специально это сделал. Он хотел, чтобы я влетел.

— Сынок, не напрягайся, — я погладила его по руке. — Ты отдыхай. Мы разберемся.

— Отдыхай, — повторил Глеб, но как-то неуверенно. — Главное, что ты жив.

Я поцеловала Стаса еще раз, в щеку. Кожа горячая, пахнет больницей и потом, но такой родной, что хочется прижать и не отпускать.

— Мы пойдем, сынок. Тебе отдыхать надо. Врачи сказали — нельзя долго. Мы еще придем.

— Вы главное не переживайте, — Стас перевел взгляд на меня. — Мам, я серьезно. Все будет хорошо. Я сильный.

— Знаю, сынок. Ты у меня сильный.

Мы вышли в коридор. Я закрыла дверь и повернулась к Глебу.

— Говори.

— Что говорить?

— Не ври мне, Глеб. Я видела твое лицо. Ты знаешь, кто это. Или догадываешься.

Он молчал. Отводил глаза. Я знала этот взгляд — за двадцать пять лет я изучила Глеба, как себя. Так он смотрел, когда врал. Когда скрывал. Когда боялся.

— Это из-за твоего бизнеса, да? — Мой голос звучал глухо, будто издалека. — Кто-то из твоих партнеров? Или конкуренты? Ты втянул сына в свои разборки.

— Вера, я не знаю точно... Я должен одному человеку. Крупно должен. Но чтобы так...

— Ты думаешь на него?

Глеб провел рукой по лицу. Вздохнул тяжело, как загнанный зверь.

— Не знаю. Может, он. А может, кто другой. Я многим должен, Вера. Я... я влез в долги. Думал, раскручусь, отдам. А они предупреждали... говорили, что если не отдам в срок...

— Кто они?

Он сглотнул. Отвел взгляд. И вдруг выпалил:

— Каверин. Константин Каверин. Он первый, кому я должен. Может, это и не он вовсе. Может, кто другой. Я не знаю, Вер. Честно, не знаю.

Я смотрела на этого мужчину — отца моего сына, с которым прожила двадцать пять лет, — и не узнавала. Чужой человек. Опасный чужой человек, который принес беду в наш дом.

— Ты знал, — прошептала я. — Ты знал, что нам может грозить опасность, и ничего не сказал. Ни мне. Ни сыну.

— Я думал, что справлюсь сам.

— Сам? — Мой голос сорвался на крик, и я вовремя прикусила губу — рядом реанимация, нельзя шуметь. — Ты чуть не угробил нашего сына своими "сам"!

— Вера, я все исправлю. Я найду деньги, я поговорю с ним...

— Ты даже не знаешь, он это или нет! — перебила я. — Ты просто ляпнул имя, потому что испугался!

Глеб молчал. Смотрел в сторону.

Я отвернулась и пошла по коридору. Надо было думать. Надо было искать помощь. Надо было что-то делать.

— Вера, постой! — Глеб догнал меня, схватил за локоть. — Я все исправлю! Я найду деньги, разберусь...

Я вырвала руку и пошла дальше, не оборачиваясь.

Глава 6.

Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Надо было выйти на воздух. Немедленно. Иначе я задохнусь здесь, среди этих белых стен, среди лжи и страха, которые накрыли меня с головой.

Я толкнула тяжелую дверь и вышла на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо, но легче не стало. Я оперлась о перила, пытаясь отдышаться, и тут услышала цоканье каблуков.

— О, а вот и та самая Вера! Брошенная женушка.

Я подняла голову. На крыльце стояла Алина. Дорогое пальто с меховым воротником, идеальный макияж, волосы уложены так, будто она не в больницу приехала, а на светскую вечеринку. В руке — тонкая дамская сумочка, на губах — снисходительная улыбка.

Я молчала. Просто смотрела на нее, хотя внутри все кипело от желания влепить ей пощечину.

— А я к Глебушке, — пропела она, приближаясь. — Вы не подскажете, где его найти? А то он трубку не берет. Наверное, занят. Или нервничает. Он такой ранимый, когда переживает.

Она остановилась рядом, достала зеркальце, поправила идеальную прядь. Даже не смотрела на меня — разглядывала себя.

— Вы знаете, Вера... можно я без отчества? Мы же почти родственники теперь. — Она хмыкнула. — Я все хотела с вами поговорить. Без сцен, без истерик. По-взрослому.

Я продолжала молчать. Она восприняла это как приглашение продолжать.

— Вы поймите, я ничего против вас не имею. Правда. Вы хорошая женщина, хозяйственная, наверное. Глеб говорил, вы борщи там варите, рубашки стираете. Это ценно. Для своего возраста вы вообще отлично выглядите.

Она сделала паузу, будто ждала благодарности.

— Но поймите и вы, — продолжила Алина, убирая зеркальце. — Глеб с вами уже давно не живет. По-настоящему не живет. Вы для него — привычка. Уют. Как тапочки домашние. А я — любовь. Он ко мне приходит и дышит, понимаете? Он со мной оживает.

Она говорила это спокойно, даже ласково, будто объясняла ребенку сложную задачку. И от этой ее ласковости мне еще больше хотелось ее ударить.

— Он мне говорит: «Лина, ты моя муза». А вам он что говорит? «Вер, ужин готов?» — Алина рассмеялась коротко. — Так что не надо на меня злиться. Я не разлучница. Я просто та, кого он любит. А вы... вы просто женщина, которую он разлюбил. Это жизнь, Вера. Все течет, все меняется.

Она выдержала паузу, давая мне переварить, и вдруг добавила с той же сладкой улыбкой:

— И да, я беременна. От Глеба. Так что теперь точно пора освобождать место. Чтобы малышу никто не мешал.

Мир качнулся. Внутри что-то оборвалось, но не от боли — от дикой, ледяной злости. Я сжала перила так, что побелели костяшки.

— Ты закончила? — спросила я тихо.

Алина удивилась. Наверное, ждала слез, истерики, мольбы. А я смотрела на нее и видела только пустоту. Красивую, холеную пустоту.

— Вообще-то да, — она пожала плечами. — Я просто хотела, чтобы вы понимали реальность.

— Реальность, — повторила я. — Хорошо. Тогда слушай мою реальность, девочка.

Я шагнула к ней. Она отступила на полшага — впервые в ее глазах мелькнуло сомнение.

— Ты права. Я варила ему борщи. Я стирала его рубашки. Я рожала ему сына и ночами не спала, когда он болел. Я была ему женой двадцать пять лет. А ты — просто интрижка на стороне, куда он сливал свою похоть, пока я стояла на месте аварии с кровью нашего сына на руках.

Алина побелела. Открыла рот, но я не дала ей вставить:

— И все свои фантазии про любовь засунь поглубже. Любовь — это когда выбирают. Он тебя не выбрал. Он просто спал с тобой в свободное от меня время. И если ты думаешь, что после развода он к тебе прибежит и сделает предложение — ты дура. Таких, как ты, у него будет еще двадцать штук. А я — мать его ребенка. И это, знаешь ли, совсем другой вес.

А ты еще своего роди.

В глазах Алины вспыхнула злость. Она уже собралась ответить, но вдруг за спиной раздался спокойный голос:

— Девушка, если вы не успокоитесь, я вызову полицию.

Мы обе обернулись. На крыльце, прислонившись к стене, стоял Игорь. В белом халате нараспашку, с недокуренной сигаретой в пальцах. Он смотрел на Алину спокойно и устало, как смотрят на надоедливую муху.

— А вы вообще кто? — окрысилась Алина.

— Врач этой больницы, — ответил Игорь ровно. — А это — лечебное учреждение. Здесь люди лежат, некоторые в реанимации. А вы тут цирк устраиваете. Поэтому либо вы проходите внутрь по делу, либо уходите. Иначе я вызову полицию. Честное слово.

Алина замерла, сверля его взглядом. Хотела что-то сказать, но передумала. Фыркнула, поправила сумку на плече.

— Ладно. Пойду найду Глеба. Он-то мне рад будет. — И уже с порога обернулась ко мне: — А вы, Вера, запомните: мужчины уходят от таких, как вы, к таким, как я. Потому что с нами интересно. А с вами — скучно. Просто удобно.

Она толкнула дверь и скрылась в больнице. На крыльце повисла тишина. Я выдохнула и только сейчас заметила, что у меня трясутся руки.

— Красивая девушка, — заметил Игорь спокойно. — И пустая, как барабан. Такие часто бывают красивыми.

Я посмотрела на него. Он курил, глядя куда-то вдаль, на серое больничное небо.

— Слышали все? — спросила я.

— Достаточно, — кивнул он. — Чтобы сделать выводы.

— И какие?

Он повернулся ко мне. В серых глазах — ни капли жалости, только спокойное, мужское уважение.

— Вы сильнее, чем думаете. И намного интереснее, чем она. Просто вы забыли об этом. А она об этом даже не догадывается.

Я усмехнулась горько.

— Врач, вы психолог по совместительству?

— Нет, — он улыбнулся краешком губ. — Просто мужик, который видел много женщин. И вранье и правду отличать научился.

Он затушил сигарету и спросил:

— Вы уже уходите?

— Да, я уже ухожу, — ответила я, поправляя сумку на плече. — Спасибо вам, доктор, за все.

Он пожал плечами, будто ничего особенного не сделал.

— Это моя работа, Вера Степановна.

Дневное солнце ударило в глаза, заставляя сощуриться. Я спустилась с крыльца и пошла по больничной аллее к остановке. Вокруг спешили люди, шуршали машины, где-то кричали дети — обычная жизнь, которая шла своим чередом, несмотря на то, что у меня внутри все перевернулось.

Я остановилась у скамейки, перевела дыхание. В голове крутилось одно: Стас жив. Это главное. А все остальное — Алина, Глеб, его долги, черный джип — это все решаемо.

Я достала телефон, набрала Ленку.

— Лен, привет. Я вышла из больницы.

— Ну как он? — выдохнула она в трубку.

— Жив. В сознании. Разговаривает.

— Слава богу! — Ленка перевела дух. — А ты куда сейчас? Ко мне?

Я посмотрела на небо. На часы. На свои руки, которые наконец перестали трястись.

— Нет, Лен. Я хочу пройтись. Нужно мысли в порядок привести. Тут такое случилось, не могу в себя прийти. У меня крыша едет.

— Что еще? — в голосе подруги мгновенно включилась тревога. — Вер, не молчи.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в голосе, но она все равно прорвалась:

— Я на крыльце эту встретила. Алину. Любовницу Глеба. Она прям к больнице приперлась, вся такая при параде, губы накрасила...

— Чего? — Ленка аж задохнулась. — Да, что она себе позволяет, эта шалава!

— Ой, Лен, сил моих больше нет. Подошла и давай вещать, какая я удобная жена-тапочки, а она — любовь всей жизни. Что Глеб со мной скучает, а с ней оживает, что я должна освободить место...

— Вот тварь! — перебила Ленка. — Ты хоть по лицу ей дала?

— Нет. Стояла как дура, слушала. А под конец она говорит... — голос сорвался, пришлось остановиться и сглотнуть ком. — Говорит: «Я беременна, Вера. От Глеба. Так что освобождайте место».

В трубке повисла тишина. Секунда, вторая, третья. А потом Ленка выдохнула так, будто сама получила удар под дых:

— Чего-чего?

— Беременна, Лен. Ребенка от него ждет. Представляешь? Пока я здесь под дверями реанимации сидела, пока кровь сына с асфальта стирала, они там ребенка делали.

— Сука... — протянула Ленка с такой ненавистью, что мне даже страшно стало. — Сука она, Вер. И он козел. Прости, но я по-другому не могу. Как он вообще? Как он смеет?

— А никак, — усмехнулась я горько. — Он даже не знает еще. Или знает, но молчит. Какая разница.

— Ты как? Держишься?

Я посмотрела на небо. Серое, низкое, но где-то там, за тучами, все равно светило солнце.

— Держусь. Стас жив — значит, и я справлюсь. А эти... пусть катятся. Вместе со своим ребенком, с любовью, со всем дерьмом.

— Золотые слова, — Ленка вздохнула. — Слушай, давай я сейчас приеду? Могу такси вызвать, через полчаса буду.

— Не надо. Ты на работе нужна. А я пройдусь. Я к тебе вечером приеду. Если можно.

— Дура, что за вопрос? Конечно можно. Мы же уже договорились. Напьемся, если надо.

— Не надо напиваться, — улыбнулась я сквозь слезы. — Просто чаю с мятой. И чтобы ты рядом была.

— Будет тебе чай, — пообещала Ленка. — И мятный, и ромашковый, и с бергамотом. Выбирай. Держись, подруга. Ты у меня сильная.

— Знаю.

Я убрала телефон в сумку и пошла к выходу из больничного парка. Солнце грело плечи, ветер шевелил волосы, и впервые за эти сутки я почувствовала, что могу дышать. Ровно. Глубоко. Без всхлипов.

Стас жив. А значит, я справлюсь. А Глеб с его новой семьей... это теперь не моя головная боль. И пусть катятся к черту.

Я вышла за ворота и просто пошла.

Глава 7.

Ноги сами понесли куда-то, без цели, без направления. Весь мой маленький мирок рухнул за один день, остался только холодный воздух, серое небо и пустота внутри.

Я шла по тротуару вдоль дороги, мимо припаркованных машин, мимо спешащих куда-то людей. Они смотрели в свои телефоны, пили кофе на ходу, смеялись, о чем-то переговаривались — обычная жизнь, которая шла своим чередом. А я плыла мимо них, как призрак, как тень, которую никто не замечает.

Свернула в парк. Здесь было тише. Старые липы тянули голые ветки к небу в ожидании тепла и солнца. Скамейки пустовали — будний день, люди на работе. Только где-то вдалеке молодая мама качала коляску, тихо напевая.

Я смотрела на нее и вдруг почувствовала, как защипало глаза. Она была такая спокойная, такая счастливая в своей обыденности. А я... я бы отдала все, чтобы сейчас просто качать коляску с моим малышом. Чтобы ему было три месяца, а не двадцать два года. Чтобы можно было взять его на руки, прижать к груди и защитить от всего мира. А он сейчас там, под капельницами, и я ничего не могу сделать — только ждать.