Пушкин. Быстрое обаяние гения.

Мурат Карадениз

Пушкин. Быстрое обаяние гения.

Вступление

Всё — правда, всё — смешно

Все рассказы в этой книге независимы друг от друга. Вы можете читать их в любом порядке. Мы расположили их по темам, а не по годам, чтобы вам было удобнее находить истории на интересную тему.

РАЗДЕЛ 1: ПУШКИН И ДЕНЬГИ

«Пушкин был великим поэтом и ужасным финансистом. Он зарабатывал много — и тратил всё. Долги, карты, авансы, векселя, переговоры с издателями — это была его вторая жизнь. И в ней он оставался таким же остроумным, как в стихах».

Десять рублей за бессмертие

В мае 1831 года Александр Сергеевич Пушкин с молодой женой Натальей Николаевной, наконец-то обвенчанный и счастливый, но как всегда без гроша в кармане, ехал из Москвы в Петербург. Дорога была долгой, почтовые станции сменяли одна другую, и на одной из них, где меняли уставших лошадей, произошла сцена, которую Пушкин потом пересказывал всем друзьям.

Когда карета остановилась, поэт вышел размяться и тут же был атакован. К нему подбежала дочь смотрителя — девица лет шестнадцати, румяная, глазастая, с растрёпанными косами. Она явно ждала этого момента и, судя по всему, репетировала речь всю ночь.

— Вы Александр Сергеевич? — выпалила она, дыша ему прямо в лицо. — Тот самый, который стихи пишет?

Пушкин, привыкший к провинциальному восторгу, снисходительно улыбнулся и кивнул. Девушка покраснела ещё сильнее и, достав из-за пазухи нечто, торжественно протянула ему.

Это был вязаный бумажник. Грубоватый, явно собственной работы, с любовью вышитыми незабудками по краям и даже с инициалами — двумя буквами «А.П.», выведенными синей ниткой. Видимо, девушка считала, что если уж дарить подарок великому поэту, то с инициалами — это обязательно.

— Это вам! — выпалила она, сияя. — На память. Чтобы вы всегда меня вспоминали, когда деньги будете считать!

Пушкин был тронут. Он взял бумажник, поклонился, поцеловал ручку девушке, поблагодарил с галантностью, на которую был великий мастер, и, положив подарок в карман сюртука, сел обратно в карету. Наталья Николаевна лишь иронично повела бровью:

— Ну, Александр Сергеевич, опять поклонница?

— Что поделаешь, — усмехнулся он. — Я же гений. Гениям положено иметь поклонниц. И вязаные бумажники.

Лошади тронулись, девушка долго махала вслед. История, казалось, была окончена. Но всё только начиналось.

Через неделю в квартире на Мойке раздался звонок. Лакей открыл дверь и увидел парня в потёртом кафтане и растоптанных сапогах — гонца из провинции. Гонец передал лакею плотный конверт, адресованный Пушкину, и велел ждать ответа.

Пушкин, заинтригованный странным визитом, вскрыл конверт, развернул бумагу и начал читать. Сначала недоумение, потом лёгкая улыбка, потом — хохот, от которого из соседней комнаты прибежала жена.

В письме, выведенном старательным, но не очень грамотным почерком, говорилось:

«Милостивый государь Александр Сергеевич, возвратите, пожалуйста, мой бумажник, который вы у меня взяли на почтовой станции, или пришлите за него десять рублей. Мне эти деньги очень нужны. С уважением, дочь смотрителя такой-то станции».

Пушкин, отсмеявшись, сказал жене:

— Понимаешь, Наташа, она мне подарила бумажник, а потом передумала. И теперь требует его вернуть. Или деньги. Причём деньги ей нужнее.

Наталья Николаевна улыбнулась:

— И что ты будешь делать?

— Заплачу, конечно, — ответил Пушкин. — Десять рублей — невелика сумма. Но бумажник я оставлю. Это же память. И, знаешь, я теперь понимаю, как надо делать бизнес: даришь подарок, потом требуешь его назад за деньги. Гениально!

Он отсчитал десять рублей, отдал гонцу и написал на обороте письма короткий ответ, который потом стал одним из любимых его экспромтов:

«Бумажник остаётся у меня как память о провинциальной галантности, а десять рублей — как напоминание о том, что даже муза иногда требует оплаты».

Гонец уехал, а Пушкин, обтирая слёзы, сказал жене:

— Вот так я и купил собственную популярность — за червонец. Недорого, правда? Считай, что я сделал выгодную инвестицию.

Говорят, этот вязаный бумажник потом долго лежал у него в столе, и каждый раз, попадаясь под руку, вызывал у поэта улыбку. Потому что история была идеальной: и трогательная, и смешная, и наглядно показывающая, что гениальность — это прекрасно, но деньги, к сожалению, пока ещё печатаются не в типографиях.

А дочь смотрителя, получив свои десять рублей, наверное, очень удивилась, почему великий поэт не вернул ей бумажник. Но мы-то с вами знаем: он не вернул его нарочно. Чтобы было что вспоминать. И чтобы было что рассказать нам. И, возможно, чтобы мы все поняли: даже великий поэт может купить бессмертие за десять рублей.

Свадебный торг

Александр Сергеевич Пушкин умел писать стихи лучше всех в России. Умел он и влюбляться — тоже лучше всех, а порой и глупее всех. Но вот с деньгами у него была особая, почти мистическая связь: они к нему липли, а он их — терял. И самая большая денежная авантюра в его жизни началась не в карточном доме, а в доме Гончаровых на Большой Никитской.

В апреле 1830 года Пушкин, которому уже стукнуло тридцать, решил, что пора кончать с холостой жизнью. Он сделал предложение Наталье Николаевне Гончаровой — первой красавице Москвы. Предложение было принято. И тут началось.

Наталья Николаевна была бесприданницей. Её мать, Наталья Ивановна Гончарова, дама властная и практичная, сразу поставила условие: у дочери должно быть приданое.

— Александр Сергеевич, — сказала она тоном, не терпящим возражений, — вы, конечно, гений. Но гении тоже должны обеспечивать своих жён. У моей дочери должно быть приданое. Иначе свет её не примет.

Пушкин, который готов был жениться хоть в чём мать родила, опешил:

— Наталья Ивановна, я готов жениться на вашей дочери даже без гроша. Мне не нужно приданое.

— Это вам не нужно, — отрезала теща. — А ей нужно. И мне нужно. И обществу нужно. Так что ищите деньги.

Поэту пришлось самому искать деньги на приданое, которое он, по идее, должен был получить, а не давать. Отец Пушкина, Сергей Львович, человек мягко говоря не щедрый, выделил сыну село Кистенёво с двумястами душами крестьян. Пушкин заложил эти двести душ и получил тридцать восемь тысяч рублей. Из них одиннадцать тысяч он тут же отдал теще.

— Вот, — сказал он, протягивая деньги. — Это на приданое.

— Спасибо, — ответила Наталья Ивановна и спрятала деньги в сейф. — Теперь можно готовиться к свадьбе.

Но на этом всё не закончилось. За несколько дней до свадьбы теща заявила, что торжество придётся отложить.

— Почему? — спросил Пушкин, чувствуя, как у него начинает дёргаться глаз.

— У меня нет денег на карету, — ответила Наталья Ивановна. — А без кареты я не могу доехать до венчания.

Пушкин посмотрел на неё, потом на свои пустые карманы, потом на жену, потом снова на тещу.

— Сколько? — спросил он сдавленным голосом.

— Тысяча рублей, — сказала теща.

Пушкин отсчитал ещё тысячу. И сказал себе: «Это последнее. Больше я ей не дам. Ни копейки». Но, как мы знаем, это было не последнее.

Поэт был в бешенстве. Он писал другу Плетнёву: «Жизнь жениха тридцатилетнего хуже тридцати лет жизни игрока. Дела будущей тещи моей расстроены. Свадьба моя отлагается день ото дня далее. Между тем я хладею, думаю о заботах женатого человека, о прелести холостой жизни. Словом, если я и не несчастлив, по крайней мере не счастлив».

Он так переругался с тещей, что даже вернул Наталье Николаевне её слово. Уехал в Болдино, не зная, жених он или уже нет. И только когда от невесты пришло письмо, где она писала, что готова выйти замуж без приданого, Пушкин выдохнул.

Свадьба состоялась. Пушкин в итоге получил не только жену, но и трёх сестёр Гончаровых, дедушку-разорителя и тещу, которая так и не вернула одиннадцать тысяч. Карета, на которую он дал деньги, довезла всех до места. А Пушкин потом долго шутил:

— Знаете, я купил себе жену. Это была самая дорогая покупка в моей жизни. Но, кажется, я не прогадал.

И когда друзья смеялись над его долгами, он добавлял:

— Если бы я знал, что женитьба так дорого стоит, я бы, наверное, остался холостяком. Но тогда бы я не был счастлив. А так — я беден, но счастлив. И это главное.

Поэт и ростовщик

Пушкин умел занимать деньги с такой же лёгкостью, с какой писал стихи. Разница была лишь в том, что стихи он писал каждый день, а долги отдавал — ну, скажем так, не каждый день. И если уж поэт заходил в тупик с деньгами, он пускал в ход своё главное оружие: перо.

В один из таких периодов безденежья он обратился к самому настоящему ростовщику. Не к другу, не к издателю, а к человеку, который давал деньги под проценты и не интересовался ни стихами, ни славой, ни судьбой русской литературы. Ему были интересны только цифры.

Ростовщик был известен своей строгостью: только под расписку, только под залог и только под сорок процентов годовых. Пушкин подписал вексель, получил деньги и ушёл, полный надежд, что как-нибудь разрулится. Как — он не думал.

Время шло. Срок платежа приближался, а денег, как водится, не было. И тогда Пушкин сделал то, что умел лучше всех. Он сел за стол и написал стихотворение. Не просто стихотворение, а целую поэму. С иронией, самоиронией и своим фирменным блеском. Он писал о деньгах, о долгах, о своей вечной борьбе с ними — и о ростовщике, который, как он надеялся, оценит поэзию выше процентов.

Готовую рукопись он перевязал шёлковой ленточкой и отправил с другом Нащокиным.

— Передай это ростовщику вместо денег, — сказал он. — Скажи, это будет дорогого стоить, когда я умру.

Нащокин только покачал головой, но пошёл. Ростовщик развернул рукопись, прочитал и... пришёл в восторг. Он смеялся, он был тронут, он чувствовал себя почти литератором. Но потом захлопнул рукопись и спросил с тоской:

— Это красиво. Но что мне с этим делать?

— Продайте, — сказал Нащокин.

— Кому? — удивился ростовщик. — Я — ростовщик. Ко мне приходят за деньгами, а не за стихами. Я знаю проценты, но не знаю, сколько стоит строчка Пушкина.

Он вернул рукопись и сказал:

— Пусть принесёт деньги. А стихи я оставлю себе. Как напоминание.

Пушкин, услышав это, расхохотался:

— Он оставил стихи себе? Значит, он понял их ценность. Просто не понял, как их продать. Но он поймёт. Лет через пятьдесят, когда я уже буду памятником.

Позже, когда рукопись действительно попала к издателю, она стоила в десять раз больше, чем сумма долга. Но к тому времени ни ростовщика, ни самого поэта уже не было.

А пока Пушкин снова остался должен. И снова без денег. Но с великолепным анекдотом для друзей. И он говорил им:

— Если у вас нет денег, не отчаивайтесь. Напишите стихи. Может быть, их оценят. Но лучше всё-таки иметь деньги.

Карточный проигрыш в «Зелёной лампе»

Общество «Зелёная лампа» было для Пушкина вторым домом. Здесь собирались молодые литераторы, поэты, вольнодумцы, будущие декабристы. Спорили о политике, читали стихи, пили и, конечно, играли в карты. Никита Всеволожский, основатель общества, был самым гостеприимным хозяином и самым страстным картёжником из всех, кого знал Пушкин.

В один из таких вечеров Пушкин сел за зелёный стол. Играли в банк — игру азартную, быструю и беспощадную. Пушкин метал банк. Он делал ставки, удваивал, поднимал. Азарт затягивал его, как омут. К утру он проигрался в пух и прах. По одним данным — на тысячу рублей, по другим — на все десять. В любом случае это были деньги, которых у поэта не было и не предвиделось.

Всеволожский смотрел на него с усмешкой:

— Ну что, Пушкин, расплачиваться будем?

Пушкин полез в карман, нашёл там только дыру и вздохнул:

— Никита, денег у меня нет.

— Тогда что будем делать? — спросил Всеволожский. — Мне нужны деньги, а не обещания.

Пушкин задумался. И вдруг он вытащил из кармана рукопись — сборник своих стихов, который готовил к изданию.

— Держи, — сказал он, протягивая её Всеволожскому. — Это мой долг. Полупродаю, полупроигрываю тебе мои стихи. Когда я издам их, ты получишь доход. Или просто станешь обладателем моих стихов. Это лучше, чем пустой кошелёк, правда?

Всеволожский взял рукопись, пролистал и усмехнулся:

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — ответил Пушкин. — Другого выхода нет.

Так рукопись стала собственностью Всеволожского. Пушкин ушёл без денег, но с чувством, что поступил честно.

Прошло время. Пушкин отошёл от проигрыша, но рукопись всё ещё была у Всеволожского. Поэт решил её выкупить. Он написал другу письмо, в котором, как всегда, смешал иронию с отчаянием:

«Милый Всеволожский, помнишь ли, что я тебе полупродал, полупроиграл рукопись моих стихотворений? Ныне решился я исправить свои погрешности. Продай мне назад мою рукопись за ту же цену — тысячу рублей. Даром же взять не хочу!»

Всеволожский прочитал письмо и ответил с благородством:

— Пушкин, ты мне друг. Бери рукопись за пятьсот. И давай считать, что мы в расчёте.

Пушкин был тронут до слёз. Но его благородство не позволило ему просто так взять рукопись. Он отправил брату Льву распоряжение передать Всеволожскому пятьсот рублей, хотя тот и не просил.

— Понимаешь, — сказал он друзьям, — Всеволожский мог бы заработать на моих стихах целое состояние. Но он предпочёл дружбу. Это дороже денег. Но я всё равно ему заплачу. Потому что я — должник чести.

Всеволожский позже рассказывал эту историю с улыбкой:

— Я держал в руках великую литературу. Но я не стал её продавать. Я предпочёл сохранить друга. И, знаете, я не жалею. Потому что Пушкин — это больше, чем деньги.

А рукопись, которую Пушкин полупродал-полупроиграл, ушла с молотка уже после его смерти за триста рублей. Но это были уже совсем другие времена и совсем другие деньги. И совсем другие люди.

Долг Жуковскому

С Василием Андреевичем Жуковским у Пушкина были особые отношения. Жуковский был старше, мудрее, спокойнее. Он был не просто другом — он был наставником, ангелом-хранителем, человеком, который вытаскивал Пушкина из долговых ям. И при этом Жуковский был поэтом, а поэты, как известно, деньги считать не умеют. Или умеют, но предпочитают не замечать их отсутствия.

Однажды Пушкин оказался в привычном положении: денег нет, жить не на что. И он пошёл к Жуковскому.

— Василий Андреевич, — сказал он с той особенной интонацией, которая означала: «Я знаю, что опять прошу, но ты же меня не прогонишь». — Выручи. Пятьсот рублей. До следующего гонорара. Честное слово.

Жуковский вздохнул. Он уже привык к этим визитам.

— Хорошо, Александр Сергеевич, — сказал он, открывая кошелёк. — Но ты мне должен.

— Я знаю, — улыбнулся Пушкин. — И я отдам.

Деньги растаяли быстрее утреннего тумана. А Жуковский ждал. Месяц, два, три. Пушкин писал, издавался, снова занимал, снова проигрывал. О долге он, казалось, забыл.

И тогда Пушкин нашёл гениальный выход. Он работал над поэмой «Руслан и Людмила» и решил: лучшей платы, чем посвящение, Жуковскому не придумаешь.

Он написал вступление, обращённое прямо к Жуковскому:

«Примите ж вы мой труд небрежный,

В нём сердце, чувства выражать,

И в нём нашли вы, друг мой нежный,

Чем наслаждаться и мечтать...»

Жуковский был растроган до слёз. Пушкин не просто отдал долг — он вписал имя друга в бессмертие.

— Ну что, Василий Андреевич, — сказал Пушкин при встрече. — Мы в расчёте?

Жуковский улыбнулся:

— В расчёте, Александр Сергеевич. Только знаешь... — он сделал паузу. — Я, конечно, растроган. И благодарен. И посвящение — это бесценно. Но если честно, я бы и деньги не вернул.

Пушкин расхохотался:

— Василий Андреевич, ты единственный человек, который умеет требовать деньги так, что я сам хочу их тебе отдать!

Жуковский так и не получил свои пятьсот рублей обратно. Но он получил посвящение, которое пережило их обоих. А когда кто-то упрекал Пушкина, что он не возвращает деньги, он отвечал:

— Я возвращаю их стихами. Это дороже. Деньги — бумага, а стихи — бессмертие.

И с этим никто не спорил. Даже Жуковский, который всё ещё ждал пятьсот рублей.

Ссора с издателем

Александр Филиппович Смирдин был издателем, каких в России ещё не видывали: честным, порядочным, платившим авторам больше всех. Он не грабил писателей, не задерживал гонорары. Настоящий подвижник книжного дела. И Пушкин это знал и уважал. Но даже с лучшим издателем в мире поэту и книготорговцу приходится торговаться.

Речь шла об «Истории Пугачёва» — труде, на который Пушкин потратил два года жизни. Он собирал материалы по архивам, ездил в места восстания, допрашивал стариков. Это был научный подвиг. И Пушкин рассчитывал на соответствующий гонорар.

В кабинете Смирдина начался торг.

— Александр Сергеевич, — начал Смирдин мягко, — книга серьёзная, научная. Тираж небольшой. Расходы на печать, бумагу...

— Я понимаю, — перебил Пушкин. — Но я потратил на неё два года жизни. Я ночевал в казачьих станицах. Я разбирал архивные дела, от которых у любого чиновника пошла бы голова кругом. Я заслужил гонорар.

— Публика покупает стихи, а не историю, — вздохнул Смирдин.

— Публика купит всё, если я напишу об этом, — парировал Пушкин.

Они препирались около часа. Смирдин называл одну цену, Пушкин — другую. Наконец Пушкин не выдержал.

— Александр Филиппович, — сказал он с иронией, — вы — крохобор. Настоящий крохобор. Торгуетесь за каждую копейку, как будто речь идёт о продаже старого сюртука на толкучке.

Смирдин замер:

— Я — крохобор?

— Крохобор, — повторил Пушкин. — Мелочный, скупой. Вы упускаете главное: вы имеете дело с Пушкиным.

Смирдин покраснел. Он был человеком чувствительным. Но потом увидел глаза Пушкина — в них смеялись чёртики.

— Александр Сергеевич, — сказал он другим тоном, — вы меня обижаете.

— Обижаю, — согласился Пушкин. — И правильно делаю. У меня жена, теща, долги. А вы могли бы стать моим благодетелем, а становитесь кредитором.

Смирдин выдержал паузу, вздохнул и сказал:

— А давайте я вас накормлю? Обед за мой счёт. И решим всё по-хорошему.

Пушкин улыбнулся:

— Согласен. Но обед должен быть хорошим. Не крохоборским.

Они поехали в ресторан. Ели, пили, говорили о книгах. В конце Смирдин протянул договор с цифрой, которая устраивала поэта.

— Вы — блестящий торгаш, — усмехнулся Пушкин.

— Я научился у вас, — ответил Смирдин.

Так они расстались друзьями. Когда кто-то спрашивал Смирдина, не обижен ли он за слово «крохобор», он улыбался:

— Александр Сергеевич — великий поэт. Он всегда прав. Иногда я действительно похож на крохобора.

Кошелёк на улице

В жизни Пушкина было много случаев, когда он оказывался в центре комических, нелепых и даже абсурдных ситуаций. Но в истории с кошельком на улице он оказался не жертвой, а добрым человеком. И это было так неожиданно для всех, что даже сам Пушкин над этим посмеивался.

Однажды, гуляя по Петербургу, он наткнулся на старый, потёртый кошелёк. Поднял, открыл — внутри деньги. Сумма небольшая, но, как он сам знал лучше других, даже небольшая сумма может быть очень нужной. Пушкин с минуту подумал: «Может, оставить? Всё равно никто не узнает. У меня, между прочим, тоже денег нет». Но совесть — она и в Петербурге совесть. Он посмотрел внутри и нашёл записку с адресом владельца. Им оказался бедный чиновник.

Пушкин отправился по адресу. Дом был старым, лестница тёмной, квартира бедной. Чиновник открыл дверь — седой, уставший, с глазами, которые уже не ждали ничего хорошего.

— Вы потеряли это? — спросил Пушкин, протягивая кошелёк.

Чиновник посмотрел на кошелёк, потом на Пушкина, потом снова на кошелёк. Его глаза наполнились слезами.

— Это мои последние деньги, — сказал он дрожащим голосом. — Я уже не надеялся их увидеть. Вы спасли меня!

Пушкин скромно улыбнулся:

— Я просто нашёл. Ничего особенного.

Чиновник начал доставать мелочь, предлагая награду. Пушкин мягко отстранил его руку:

— Не надо. Мне не нужны деньги. Я пришёл вернуть вам ваше.

Чиновник заплакал. Он сжимал кошелёк в руках и плакал. А Пушкин стоял, чувствуя себя неловко. Он не был героем — он был просто человеком, который не мог пройти мимо чужой беды.

Когда позже друзья спросили его, зачем он ходил через весь город из-за какой-то мелочи, Пушкин ответил:

— Представь, что это твой последний рубль. Ты потерял его и вдруг — звонок, тебе возвращают. Каково тебе было бы? Я просто вернул человеку веру в людей. Это дороже денег.

— Но ты бы мог оставить их себе, — заметил один из друзей.

— Мог бы, — усмехнулся Пушкин. — Но тогда мне пришлось бы жить с мыслью, что я обокрал бедного чиновника. А это, знаешь, тяжелее, чем быть без денег.

Вексель для издателя

Пушкин был доверчив. Это качество, в общем-то, замечательное для поэта — но для человека, живущего в мире денег и ростовщиков, оно было, мягко говоря, рискованным. Особенно когда дело касалось тех, кого он считал друзьями.

Речь шла об одном издателе, с которым Пушкин был знаком давно. Они встречались в литературных салонах, обсуждали книги, иногда вместе обедали. Пушкин относился к нему как к другу. И когда издатель попросил подписать вексель на небольшую сумму — просто чтобы «подправить дела» — Пушкин согласился без колебаний.

— Это формальность, Александр Сергеевич, — говорил издатель, протягивая бумагу. — Чистая формальность. Я верну вам вексель через месяц. Вы же мне доверяете?

— Конечно, доверяю, — ответил Пушкин, даже не глядя на мелкий шрифт. — Мы же друзья.

Он поставил подпись и забыл. А издатель поблагодарил, улыбнулся и ушёл.

Прошло время. Пушкин писал, гулял, играл в карты. Вексель вылетел у него из головы. Пока однажды к нему не явился сухонький, аккуратный господин с цепким взглядом.

— Александр Сергеевич, — сказал он, — я держатель вашего векселя. Срок погашения истёк. Прошу оплатить.

Пушкин опешил:

— Какого векселя?

— Вот этого, — незнакомец протянул бумагу. — Ваша подпись. Я купил его у вашего друга-издателя. С небольшой скидкой.

Пушкин взял бумагу и узнал свой почерк. Тот самый вексель. Тот самый, который он подписал, доверяя «другу». Оказывается, в бумаге был пункт, по которому вексель можно было перепродать. Издатель не врал — он просто не сказал всей правды.

Поэт был в ярости. Не на ростовщика — тот просто делал своё дело. А на того, кого считал другом.

— Подождите меня, — сказал он ростовщику. — Я напишу письмо. И вы передадите его моему «другу». Он заплатит. Или я напишу о нём стихи.

Он сел за стол и написал:

«Милостивый государь! Я думал, мы друзья. Вы оказались спекулянтом от литературы. Вы продали мой вексель, как ветошь, первому встречному. Если вы не заплатите — я напишу стихи о вас. И они не будут лестными».

Издатель, получив письмо, испугался. Через несколько дней он прислал деньги и извинения. Пушкин прочитал письмо, хмыкнул и отправил его в корзину.

— Друзья так не поступают, — сказал он жене. — Если друг подписывает тебе вексель — ты хранишь его до конца дней. Ты не продаёшь его первому встречному.

Потом он написал издателю ответ:

«Вексель оплачен. Но отныне наши отношения — исключительно деловые. Подписывать векселя я больше не буду. Даже для друзей».

И он сдержал слово. С тех пор он подписывал только стихи. Их он мог подписывать бесконечно. А векселя — никогда.

Шампанское за чужой счёт

Бывали в жизни Пушкина моменты, когда он оказывался в ресторане с пустым кошельком, но с горячим желанием хорошо поесть и выпить. И, надо сказать, он умел выходить из таких ситуаций с блеском — так, что окружающие не только не жалели о деньгах, но и считали себя счастливчиками.

Однажды Пушкин сидел в петербургском ресторане, разглядывал меню и с тоской думал о том, что в кошельке у него только ветер. Но голод, как известно, не тётка, а шампанское само не пьётся. И Пушкин принял решение, которое пришло бы в голову только ему.

— Официант! — громко позвал он. — Мне ужин. И шампанское. И чтобы всё было лучшим!

Официант, привыкший к разным клиентам, кивнул и ушёл. Пушкин откинулся на спинку стула и стал ждать. Он знал: сейчас или случится чудо, или ему придётся объяснять, почему у него нет денег.