Запах табака на розовом поле

— Уведите девчонку и скрытно переправьте её в Низины. Вас никто не должен видеть. Сдадите её на окраине и уходите, — приказал Калеб.

Двое молча кивнули, увлекая Полли за собой. Когда дверь захлопнулась, в комнате стало так тихо, что я слышала стук собственного сердца. Я осталась один на один со своим главным кошмаром.

Калеб замер у стола, небрежно перебирая старые бумаги, и вдруг вытянул один плотный лист, бросив его передо мной.

— Ты должна подписать это кровью.

Я вскинула брови, не веря собственным ушам:

— Что? Ты серьезно?

— Ты меня слышала, Рита. Подпиши. Если нарушишь договор или задумаешь предательство — бумага сгорит, а ты превратишься в пепел вместе с ней. Тебе некуда бежать.

Я опустила взгляд на текст, выведенный острым, как когти, почерком: «Клятва на крови. В случае обмана бумага поглотит плоть клятвенника».

— Ты настолько жесток? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё леденеет.

— А тебе есть чего бояться, если ты не лжешь? — альбинос усмехнулся одними губами. — Если оступишься — от тебя не останется даже памяти.

— Чертов ты... архар, — процедила я сквозь зубы, перехватывая острый клинок, лежавший на краю стола.

— Ты меня козлом назвала? — Калеб вдруг хрипло, по-настоящему рассмеялся, откидываясь на спинку стула. — Знаешь, ты первая, кто рискнул так со мной разговаривать после того, как увидел Рута в деле.

— Надеюсь, не последняя. Желаю тебе побольше таких «собеседников».

Я резко полоснула сталью по ладони. Вспышка боли от пореза на мгновение притупила душевные терзания. Я прижала окровавленную ладонь к пергаменту и тут же вскрикнула, отдергивая руку. Лист не просто впитал кровь — он запульсировал алым, и кожу на ладони обожгло, словно к ней приложили раскаленное клеймо.

— Что это значит?! — выкрикнула я, прижимая раненую руку к груди.

— Нить, которая привязала твою жизнь к этой клетке, — спокойно ответил он, аккуратно сворачивая документ.

— Ты хотел сказать — к клятве?

— Я сказал именно то, что хотел, Сокол.

Калеб поднял пергамент, любуясь тем, как моя кровь исчезает в волокнах бумаги.

— Вечером зайдет Мила, перевяжет руку. Свободна.

— Он наконец удостоил меня коротким, оценивающим взглядом. — Дорогу до своей конуры помнишь или приказать проводить?

— Сама справлюсь. Больно ты мне нужен, провожатый.

— А ты с характером... — Он вдруг резко, по-звериному сократил дистанцию, оказавшись вплотную ко мне. — Таких слаще всего ломать, Рита. Медленно, по одному перышку.

— Пока что я хочу сломать тебе только нос. И желательно — навсегда.

Я вылетела за дверь, не оглядываясь. Спина гудела, ладонь горела огнем, а в голове билась одна отчаянная мысль: без регенерации я быстрее истеку кровью или просто сойду с ума в этом месте, чем дождусь момента, когда смогу нанести ответный удар.

На негнущихся ногах я вошла в сумрак своей хижины и едва не закричала, заметив движение в тени угла. Сердце заколотилось в ребра, как пойманная птица. Из тени медленно вышел тот самый парень в светлых одеждах.

— Испугалась? — усмехнулся он, сверкнув глазами.

— Вы как мыши! Зачем так пугать?! И что ты вообще забыл в моей комнате?!

— Я твоя тень, Сокол. Твоя охрана и твой конвой. И здесь, и в городе. За его пределы тебе выходить запрещено — один шаг без сопровождения вождя, и твоя клятва сработает.

— Ты больше на надзирателя похож, — я захлопнула дверь и прошла вглубь, к единственной свече, которая дрожала от малейшего сквозняка.

Оборотень молчал, мерно выхаживая из угла в угол, как хищник в вольере.

— Сядь, в глазах рябит! — рявкнула я, чувствуя, как силы окончательно покидают меня.

— Нервничаешь из-за клятвы? Разумно. До тебя тут уже сгорело парочку бедолаг, — голос парня звучал обыденно.

— Кто они? — я замерла, боясь услышать знакомые имена. В Сокольих низинах каждый был кем-то кому-то: братом, сватом, соседом.

— Ваши. Две девушки. Клялись помогать, обещали золотые горы, но решили сбежать в первую же ночь. Сгорели заживо, как сухой хворост, едва коснулись границы леса.

Я сглотнула ком в горле. Представила, как алое пламя клятвы пожирает плоть, и в хижине стало как будто холоднее.

— Как их звали?

— Понятия не имею. Мы не спрашиваем имен у заложников, Рита. Лишняя информация мешает спать.

— А моё откуда узнали?

Он наконец удостоил меня взглядом.

— Калеб давно следил за тобой. Он знал, на кого ставить.

Сердце ухнуло в бездну. Значит, нападение на площадь не было случайностью? Охота велась именно на меня?

— Что?!

— Не ори, — парень поморщился, поправляя ремень. — У меня тоже кнут имеется, если тебе вчерашнего мало.

Лучше бы еды предложил, надзиратель недоделанный... Живот скрутило от голода. Я была голодна как... нет, не как волк. Просто истощена. Но признаться в слабости этим тварям? Никогда.

— Калеб продумал этот план еще до того, как стал вождем, — продолжал он, мерно шагая по комнате. — Твой брат и отец сюда не сунутся. Не надейся.

— Это еще почему? Тео не оставит меня здесь.

— Девочка передаст письмо. В нем сказано, что тебя похитили Охотники и увезли на север, в сторону Железных пустошей. Печать на конверте чужая, подделана идеально. На нас не подумают.

— Ксандер не идиот, он узнает подделку по запаху или по почерку!

— Это уже не наша забота. Если придут — значит, конец игре и начало большой войны, в которой Соколы сгорят первыми.

— Может, хоть ты объяснишь, зачем я вам так нужна? — я медленно поднялась, хотя ноги предательски подкашивались. «Не давай слабину, Рита! Соколы не падают!» — приказала я самой себе, впиваясь ногтями в ладони.

— Понятия не имею, — парень безразлично пожал плечами. — Может, потому что ты самая бойкая из своего рода. Еще и стреляешь без промаха… Насколько я знаю, у тебя феноменальный «соколиный глаз». Ты видишь то, чего не видят другие.

Этого я никогда не скрывала. Мой отец был лучшим лучником трех поколений, и я унаследовала его дар вместе с цветом глаз. Большинство в нашем племени теперь — старики, чье зрение давно затянуло серой пеленой лет. А детей почти никто не заводит. Страшно представить, в какой ад попадут новорожденные, когда кругом вечная резня: Охотники, волки... Я бы тоже до смерти боялась за своего ребенка в таком мире.

— Ладно… а Охотники? — я сделала осторожный шаг вперед, сокращая дистанцию. — Что вам от них нужно?

— Они забрали то, что принадлежит не им. И мы это вернем.

Он отчеканил это так холодно, что слова застряли у меня в горле. Допрос был окончен.

Вечером заглянула Мила. Увидев моего охранника, она даже не кивнула ему — просто прошла мимо, словно он был предметом мебели. Молча опустилась на табурет и принялась обрабатывать мои раны. Они всё еще кровоточили, края рваной кожи не желали стягиваться, выставляя мою слабость напоказ. Я с тревогой смотрела на розовую воду в тазу — розы были далеко, в закрытых садах Низин, а без их сока моё тело отказывалось бороться.

Когда Мила закончила, она так же безмолвно исчезла. Ощущение, будто она здесь не член стаи, а… рабыня. Пленница, как и я, только сломленная годами.

— Я так и не узнала твоего имени, «охрана», — я выпрямилась, стараясь не морщиться от боли в спине.

Тот обернулся с едкой, вызывающей усмешкой:

— Что, понравился? Уже глазки строишь?

Играет со мной? Прощупывает почву? Что ж, я тоже умею принимать вызов и бить по больному.

— Может быть, — я заставила себя улыбнуться самой обворожительной из своих улыбок.

Радости ему это не принесло. Ухмылка мгновенно погасла, лицо темно русого превратилось в каменную маску. Он резко отвернулся и сорвал кнут с гвоздя на стене.

— Думаешь меня этим напугать? — огрызнулась я, не отступая ни на шаг. — Ты только на это и способен?

Он сверкнул глазами, в которых плескалось глухое раздражение:

— Не смей нести эту ересь, Сокол. Не испытывай моё терпение.

— А то что? Ударишь? Давай, бей! Одним шрамом больше, одним меньше!

Тот не ответил. Он замер, повернувшись ко мне спиной. Эта тишина взбесила меня больше, чем крик. Не выдержав, я вскинула руку и мертвой хваткой вцепилась в его волосы на затылке, дергая на себя.

Он зарычал — по-настоящему. В мгновение ока он перехватил мои запястья, вывернул их и впечатал меня в стену. Его глаза полыхнули ярким желтым светом, зрачки сузились в тонкие щели. Казалось, он вот-вот сорвется, обернется и перегрызет мне горло прямо здесь. Но он сдержался, тяжело дыша мне в лицо.

— Тони. Моё имя Тони. Довольна, сумасшедшая?

Я незаметно выдохнула, чувствуя костями его силу, но продолжая сверлить его взглядом. Говорят, нельзя смотреть волкам в глаза — разорвут на куски. Но я не из пугливых.

— За что вы убили Джейса? — мой голос прозвучал удивительно ровно, хотя внутри всё дрожало от застарелой боли.

— Джейса? — он нахмурился, не спеша отпускать мои руки.

— За что вы убили моего жениха?! Он был безоружен! Мы собирались пожениться через несколько дней!

Тони отпрянул так резко, что я чуть не сползла по стене.

— Твой Джейс знал слишком много. А был он с оружием или нет — нам плевать. Он зашел на нашу территорию.

— Его нашли около водопада! Это земля Соколов, и ты это знаешь! — выкрикнула я ему в спину.

— Знаешь ли, Рита, оборотни тоже частенько кутят на том водопаде. Территория общая, — он обернулся у самой двери, и в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на жалость, что разозлило меня еще больше. — А раз он был один и без меча, значит, он сам знал, что идет на верную смерть. Ложись спать.

Глава 7

Я не сомкнула глаз ни на минуту. Ворочалась на жестком топчане, до крови кусая губы, чтобы не стонать от боли, которая волнами расходилась от спины. Тони всё это время оставался в комнате, неподвижной тенью застыв у двери. Неужели всерьез думает, что я сбегу? Из лачуги без окон, где единственная дверь заперта на тяжелые засовы?

Я резко распахнула глаза, уставившись в потолок. В таких лачугах, по старым рассказам матери, часто бывали подполы, а через них — тайные лазы, вырытые еще в те времена, когда наши племена грызли друг другу глотки с особым остервенением. Пленники десятилетиями прорубали пути к свободе.

Пока Тони сосредоточенно пялился в темноту за порогом, я медленно, почти не дыша, обвела комнату взглядом. Пусто. Может, под половицей у кровати? Но как проверить, если надзиратель не отходит ни на шаг? Да и клятва… Впрочем, плевать. Лучше один раз вспыхнуть пеплом на ветру, чем медленно гнить заживо в этой сырости.

Внезапно в хижину, едва не сорвав дверь с петель, ворвался Рут. На этот раз он был без маски, и я невольно отшатнулась. Страшнее зрелища я не видела: один глаз затянут белесой пеленой бельма, всё лицо — сплошное месиво из багровых шрамов, наползающих друг на друга. Уродство было настолько пугающим, что в голове бился только один вопрос: «Как ты вообще выжил после такого?».

— Тони! — бросил Рут, даже не взглянув в мою сторону. — Взлетай со мной, нужен напарник. Срочно. На северной границе движение.

Тони не задавал вопросов. Их тела синхронно окутала густая, тяжелая черная дымка, пахнущая озоном и сталью. Секунда — и вместо двух мужчин передо мной возникли два огромных, грозных орла с размахом крыльев почти во всю комнату. Мощный взмах, поднявший тучу пыли и старых перьев, — и они вылетели в распахнутую дверь, даже не потрудившись задвинуть засов. Видимо, считали, что я никуда не денусь.

Выйти через дверь? Слишком просто. Сразу заметят часовые на вышках. Я вскочила с кровати, и мышцы тут же отозвались резкой, выкручивающей судорогой — проклятое дерево, проклятая неволя! Я снова впилась взглядом в пол. Одна из досок рядом с ножкой кровати выпирала чуть сильнее остальных. Присев на корточки, я подцепила её ногтями, не обращая внимания на боль в изрезанной ладони. Дерево со скрипом поддалось, приоткрывая черную щель, но в тот же миг за моей спиной раздался вкрадчивый, бархатистый голос:

— Сбегаешь? Или клад ищешь?

Калеб. Словно сидел в засаде всё это время, выжидая моего первого промаха.

— Половица скрипит, решила починить, пока твои цепные псы улетели, — огрызнулась я, не оборачиваясь и продолжая ковырять дерево. — Мужчин-то в этом доме явно нет, раз пол проваливается!

Калеб хрипло, утробно рассмеялся. Я ждала, что он начнет кричать, ударит или вцепится мне в глотку, но он лишь медленно подошел ближе, обдавая меня могильным холодом своей ауры.

— Хижина древняя, Рита. Зачем ей реставрация, когда мы храним здесь всякий бесполезный хлам?

Значит, я для него — просто хлам? Очередная вещь в коллекции? Я поднялась, вскинув подбородок и сверля его яростным взглядом. Мы были почти одного роста, разве что он казался выше из-за своей пугающей, хищной стати.

— Хочешь узнать, что там, под полом? — альбинос кивнул на доску и, не дожидаясь моего ответа, одним резким рывком выдрал её с корнем. Гвозди со стоном вышли из пазов.

Там была земля. Плотная, сырая, мертвая земля. Никаких лазов. Никаких путей к спасению. Истории матери оказались просто красивыми байками для тех, кто не хочет терять надежду.

Калеб резко перехватил мою руку, больно сжимая запястье.

— Хочешь сгореть заживо прямо сейчас или всё-таки начнешь слушать указания, птенец? Клятва не любит нетерпеливых.

— Хватит меня так называть, псина блохастая! — я попыталась вырваться, но его хватка была подобна капкану. — Зачем ты следил за мной? Что тебе действительно нужно?

Он усмехнулся и, склонившись к самому моему уху, зарычал — тихо, глубоко, по-волчьи. По коже пробежала колючая дрожь, волоски на затылке встали дыбом.

— Псина, которая может откусить тебе ногу… или вырвать сердце. Смотря куда морда дотянется. Ты мне нужна, потому что о тебе идет слава как о лучшей лучнице Соколов. Мне нужны твои глаза, Рита. Завтра я иду на охоту, и ты идешь со мной. В первой линии.

— А я там зачем? Хочешь использовать меня как живой щит?

— Будешь моими глазами. Мы заходим на территорию Охотников. Твоя задача — выследить засаду и бить врага прежде, чем он успеет вскинуть ружье и всадить серебро в кого-то из моих людей.

— Тогда сделка на сделку, — я отпрянула от него, пытаясь вернуть себе хотя бы крупицу самообладания и унять дрожь в коленях.

— М-м-м, торговаться вздумала? И какова цена? Сколько золотых монет стоит твоя лояльность? — он лениво вскинул бровь, глядя на меня сверху вниз.

Я резко выдохнула, чувствуя, как закипает кровь. Невыносимый, самовлюбленный оборотень!

— Мне нужны розы с Розового поля. Свежие. С пыльцой.

— Я еще не твой суженый, чтобы дарить тебе цветы, Сокол, — парировал он с издевкой.

— Заткнись!

Калеб вновь рассмеялся — этот его бархатистый, грубый смех раздражал меня сильнее, чем скрип ржавых петель.

— Зачем тебе розы? Вы же на том поле только трупы своих воинов сжигаете. Хочешь устроить здесь поминки?

Я сглотнула. Секундное замешательство. Скажу правду — выдам главную тайну племени о регенерации. Совру — не получу лекарство и просто загнусь от заражения крови.

— Хочу отравить тебя и проверить, как быстро сдохнет великий вожак, — я обессиленно опустилась на край кровати. Ноги дрожали так сильно, что стоять дольше было просто невозможно.

— Меня ни один известный яд не берет, зря потратишь время. Так зачем тебе цветы на самом деле?

— Они… — я выдохнула, на ходу сочиняя легенду, в которую сама бы едва поверила. — Благодаря их пыльце я вижу цель за несколько километров даже в тумане. Это наш секрет. Без них глаз «замыливается», зрение становится обычным, человеческим.

Калеб прищурился, его светлые глаза изучали моё лицо, пытаясь найти признаки лжи. Кажется, его самолюбие вожака, желающего владеть идеальным оружием, победило скепсис.

— Значит, в этом секрет вашего хваленого зрения? В цветах с кладбища?

— В сущности — да. Пыльца стимулирует нерв. Иногда без неё глаза показывают морок… а ты ведь не хочешь, чтобы в завтрашнем походе я стреляла в пустоту или, чего доброго, в твою спину из-за «замыленного» взгляда?

Я врала так убедительно, что он заглотил наживку, даже не поморщившись. Видимо, жажда получить идеальное оружие в моем лице перевесила его звериное чутьё.

— Хорошо. Рут!

Я ошарашенно перевела взгляд на дверь. Рут вошел в комнату уже в человеческом обличье — оказывается, он и не улетал далеко, кружил где-то поблизости, охраняя покой своего вожака. Следом за ним, бесшумной тенью, появился и Тони.

— Достань парочку бутонов с Розового поля для этого птенца, — приказал Калеб, не глядя на подчиненного.

Рут коротко, по-военному кивнул и растворился в наступающих сумерках. Калеб же перевел тяжелый взгляд на Тони:

— Следи за ней в оба глаза, пока нас не будет. А то она скоро сама подкопы под стенами рыть начнет ногтями.

Он коротко усмехнулся собственной шутке и вышел вон, оставив после себя шлейф ледяного спокойствия.

Наутро я проснулась не от пения птиц, а от того, что мне в лицо прилетел увесистый, влажный сверток.

— Фу! Что за вонь?! — Рут, стоявший в дверях, брезгливо поморщился, прикрывая нос ладонью. — Забирай свои сорняки, Сокол, иначе я тут задохнусь к чертям собачьим.

У роз с нашего поля была одна странная особенность: каждый чувствовал их аромат по-своему, в зависимости от того, что лежало у него на душе. Для меня это всегда был запах густого меда и свежего предрассветного луга. Мой брат Тео говорил, что они пахнут железом и горьким цитрусом. Видимо, для зверя внутри Рута, привыкшего к запаху крови и сырого мяса, наши розы пахли невыносимой, болезненной гнилью.