Исток

Грейвс почувствовал, как по спине пробежал холод. Не от ветра — тот стих. Не от сырости — он привык к ней за годы жизни в Норидже. Холод был другим. Он шёл изнутри.

«Первый» — это имя? Счёт? Предупреждение?

Он сунул пластинку во внутренний карман кафтана, туда, где носил деньги, которых почти не было. Потом встал, оглядел комнату ещё раз и замер.

На стене, на уровне детского роста, кто-то нарисовал углём рисунок. Детский рисунок — неправильные пропорции, толстые линии, схематичные фигуры. На рисунке были изображены люди. Взрослые и дети. Дети держали взрослых за руки. Но лица у взрослых были странными — круглыми, без черт. И каждый взрослый стоял на коленях.

Грейвс присмотрелся и понял, что это не взрослые. Это деревья. Дети держали за руки деревья. А между деревьями — что-то круглое, похожее на солнце или на...

Он не успел додумать.

Снизу, с первого этажа, раздался треск. Кто-то наступил на гнилую доску.

Грейвс мгновенно пригнулся, вытащил дубинку и замер. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук слышен во всей мельнице. Он ждал. Тишина. Ещё минута тишины.

Потом — скрип шагов. Осторожных, крадущихся.

Кто-то был внизу. И этот кто-то не хотел, чтобы его слышали.

Грейвс медленно, стараясь не шуметь, подполз к краю провала в полу. Сквозь щели между досками он видел часть первого этажа — пятно света от разбитого окна, груду камней, и...

Тень. Чья-то тень скользнула по стене, бесшумно, как привидение. Грейвс не разобрал, мужчина это был или женщина. Но тень двигалась к лестнице.

Выхода у Грейвса не было. Лестница, по которой он поднялся, держалась на честном слове — если по ней спускаться, она рухнет. Придётся прыгать вниз, на первый этаж, с высоты в два человеческих роста. Рискованно, но другого пути не было, если только...

Тень остановилась. Повернулась. Уставилась прямо в щель, где лежал Грейвс.

Он поклялся бы, что они встретились глазами. Хотя сквозь щель невозможно было разглядеть лица. Только темнота и два бледных пятна — глаза.

А потом тень исчезла. Бесшумно, как и появилась.

Грейвс выждал ещё минуту, потом другую. Ни звука. Он решился и прыгнул вниз, стараясь приземлиться на ноги. Пол под ним хрустнул, но выдержал. Он выбежал из мельницы, огляделся.

Никого.

Только ветер шуршал в сухой траве, и где-то далеко кричала птица.

Грейвс постоял, отдышался, убрал дубинку. Потом посмотрел на мельницу — на её тёмные окна, на провалившуюся крышу, на стены, покрытые мхом. Ему показалось, что из одного окна за ним кто-то наблюдает. Он заставил себя не бежать, а идти спокойным шагом, хотя каждый нерв в теле кричал «убирайся отсюда».

Он вернулся к дубу с куклой, снял её с корня, завернул в тряпицу и сунул в мешок. Потом пошёл к городу, не оглядываясь.

По пути он думал о том, что сегодня узнал слишком много и слишком мало одновременно. Кто-то живёт на мельнице. Кто-то оставил куклу на дубе. Кто-то смотрел на него из темноты. И все эти «кто-то» — возможно, один человек. Возможно, тот самый, кто открыл окна в домах Хауарда и кузнеца. Тот, кто увёл детей.

Но зачем ему кукла? Зачем знаки? Зачем слово «ПЕРВЫЙ»?

Эти вопросы не давали покоя.

К тому времени, как Грейвс вышел к городской стене, солнце начало клониться к западу. Он не заметил, как прошёл почти весь день. В животе урчало — он не ел с утра. Но есть не хотелось. Он хотел только одного — добраться до дома, сесть за стол и записать всё, что увидел, пока не забыл детали.

Но дома его ждала Маргарет. А на столе — кусок холодной каши и новость, от которой у Грейвса опустились руки.

— Томас, — сказала жена, не глядя на него. — Пока тебя не было, прибегал мальчишка от сэра Хэвиленда. Сказал, что нашли тело.

Грейвс замер у порога.

— Кого?

— Дочь трактирщика. Элли.

Она подняла глаза. В них были слёзы, но не от жалости — от страха.

— Говорят, с ней что-то сделали, Томас. Что-то страшное.

Грейвс опустился на лавку, не снимая грязных сапог. Маргарет бы заворчала, но сегодня она молчала.

— Где она? — спросил он.

— В амбаре за бойней на Кинг-стрит. Сэр Томас велел тебе прийти немедленно.

Грейвс закрыл глаза. Ему вдруг захотелось, чтобы весь этот день оказался сном. Чтобы он проснулся сейчас, в своей постели, под боком у тёплой жены, и за окном было ещё темно, и крысы ещё не съели окорок.

Он знал, что не проснётся.

Он встал, взял со стола кусок хлеба, сунул его в рот, не жуя, и вышел на улицу. Норидж встречал его вечерними тенями и запахом дыма из печей — люди жгли пижму, чтобы отогнать чуму.

Грейвс шёл на Кинг-стрит и впервые в жизни думал о том, что, может быть, чума — это не худшее, что может случиться с городом.

Глава 6. Первая кровь

Амбар за бойней на Кинг-стрит был местом, куда нормальные люди не ходили без нужды.

Бойня работала с утра до вечера, и запах крови въелся в землю так глубоко, что даже после дождя здесь пахло железом и смертью. Сам амбар стоял в двадцати шагах от бойни — длинное, низкое здание из чёрного дерева, без окон, с одной только широкой дверью. Раньше в нём хранили шкуры и кости. Потом хозяин разорился, и амбар пустовал. Теперь он снова понадобился.

Грейвс подошёл к дверям. Снаружи уже собралась толпа — человек двадцать, не больше. Сэр Томас Хэвиленд, разумеется, разогнал всех, кто не имел отношения к делу, но любопытные всё равно жались по краям, вытягивая шеи. Среди них Грейвс заметил Бейли — писарь стоял в стороне, бледный, сжимая в руках потрёпанную книгу в кожаном переплёте.

— Констебль, — сказал Бейли, когда Грейвс поравнялся с ним. — Я боялся, что вы не придёте.

— Куда я денусь, — буркнул Грейвс. — Кто нашёл тело?

— Мальчишки. Играли в прятки за амбаром и нашли её. Она лежала у задней стены, прикрытая шкурами.

— Шкурами? Какими шкурами?

— Коровами. Овцами. Козьими. Здесь их полно — бойня рядом.

Грейвс кивнул и вошёл внутрь.

В амбаре было темно и душно. Сэр Томас Хэвиленд стоял у дальней стены, заслоняя собой что-то на полу. Рядом с ним — двое понятых, которых судья призвал для осмотра: аптекарь Эдмунд Клоуз и церковный староста Саймон Баркер. Оба выглядели так, будто их сейчас вырвет.

— Грейвс, — сказал Хэвиленд, не здороваясь. — Идите сюда. И, ради Бога, не падайте в обморок. Мне нужны глаза, а не ваша бледная физиономия.

Грейвс подошёл и посмотрел.

Потом пожалел, что посмотрел.

Девочка лежала на спине, руки вдоль тела, ноги вместе. Кто-то уложил её очень аккуратно, как будто готовил к погребению. На ней была та же одежда, в которой она ушла за хлебом — серое льняное платье, грубые чулки, стоптанные башмаки. Волосы — русые, длинные — были расчёсаны и расправлены по плечам.

Но не это приковывало взгляд.

На лбу у девочки был вырезан знак. Неглубоко, почти косметически — как будто кто-то водил лезвием по коже, не желая убивать, только метить. Грейвс узнал его мгновенно. Круг. Треугольник. Точка.

Глаз.

И не просто глаз. От знака во все стороны расходились тонкие линии — лучи? трещины? — будто кто-то пытался изобразить солнце или паука.

— Это не всё, — сказал Хэвиленд тихо. — Посмотрите на руки.

Грейвс опустил взгляд. Руки девочки были сжаты в кулаки. Он осторожно разжал один — пальцы не поддавались, пришлось приложить усилие. Внутри оказалась зажата горсть земли. Обычной земли, чёрной, с болота — он узнал её по запаху.

— Она держала землю, — сказал Грейвс.

— Это не земля, — возразил аптекарь Клоуз. Голос у него дрожал. — Это торф. Торф с болота. Я нюхал его сто раз, я знаю.

— С какого болота?

— С Торпландского, конечно. Какого же ещё.

Грейвс выпрямился. В голове у него вертелось слишком много мыслей — кукла на дубе, подстилка на мельнице, тень, смотревшая на него из щели, и теперь эта девочка со знаком на лбу и торфом в ладонях.

— Есть что-то ещё? — спросил он.

— Есть, — ответил Хэвиленд. — Самое странное.

Он отошёл в сторону, и Грейвс увидел стену амбара. На ней, на уровне глаз девочки, кто-то написал углём. Не рисунок — слова. Неровные, детские буквы, как будто писавший только учился грамоте.

«ОНА ПЕРВАЯ. НО НЕ ПОСЛЕДНЯЯ»

Грейвс прочитал это три раза. Потом повернулся к Бейли, который стоял в дверях, не решаясь войти.

— Писарь, — сказал он. — Идите сюда. Посмотрите на это. Ваша «Демонология» может объяснить, что это значит?

Бейли подошёл, взглянул на девочку, побледнел ещё сильнее, потом перевёл взгляд на стену. Он молчал так долго, что Грейвс уже хотел повторить вопрос.

— Это посвящение, — наконец сказал Бейли. Голос его звучал глухо, как из-под земли. — В некоторых обрядах дьяволопоклонников... они приносят жертву, а потом пишут её имя на стене. Или слово, которое её обозначает.

— Она — жертва?

— Она — первая жертва, — поправил Бейли. — Понимаете? «Первая» означает, что будут другие.

— Откуда вы знаете?

— Я читал, — сказал Бейли. — В книгах. В трактатах Мэттью Хопкинса, главного охотника на ведьм. Он описывал такие вещи. Он говорил, что дьявол требует не одной души, а многих. Он хочет собрать урожай.

— Урожай? — переспросил Грейвс. — Детей?

— Детей, взрослых, неважно. Души. Он метит их знаком, чтобы забрать в свой час.

Грейвс посмотрел на девочку. Ей было девять лет. Девять лет, и кто-то вырезал на её лбу дьявольскую метку, зажал в руках болотный торф и написал на стене, что она — первая.

«Исток», — подумал он вдруг. Откуда взялось это слово? Он никогда не думал о нём раньше. Но сейчас оно пришло само, как приходит ответ на вопрос, который ты ещё не задал.

Исток.

Начало реки. Начало чего-то.

Он боялся узнать — чего именно.

— Сэр Томас, — сказал Грейвс, поворачиваясь к судье. — Я хочу обыскать Торпландское болото. И старую мельницу. Я был там сегодня. Кто-то живёт на мельнице. И этот кто-то может быть связан с девочкой.

Хэвиленд посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Берите людей. Бейли, понятых, кого хотите. Но чтобы к завтрашнему вечеру у меня был ответ. Я не хочу, чтобы дети Нориджа боялись засыпать.

— Они уже боятся, — сказал Грейвс. — И правильно делают.

Он вышел из амбара. На улице смеркалось. Толпа разошлась — остались только самые упёртые, которые ждали, что им покажут тело. Грейвс молча прошёл мимо них, не отвечая на вопросы.

Он шёл домой и думал о том, что завтра ему предстоит вернуться на болото. И на этот раз он будет не один.

Вопрос был только в том, кого он там встретит — человека, зверя или что-то, для чего у людей ещё не придумали названия.

Глава 7. Облава

Грейвс не спал эту ночь.

Он лежал на спине, глядя в потолок, где плясали отблески догоравшего очага, и слушал дыхание Маргарет. Она уснула быстро — усталость и страх сморили её, как тяжёлая рука. Дети тоже спали. Томас-младший — тёзка, которого Грейвс всё никак не мог привыкнуть называть по имени, не путая с собой — зарылся носом в подушку и иногда всхлипывал во сне. Ему было шесть. Он ещё не понимал, что происходит, но чувствовал, что мир вокруг стал другим.

Грейвс думал о девочке.

Он видел мёртвых и раньше. В сорок седьмом, когда через Норидж шли отряды парламентской армии, он помогал убирать тела после стычки на Сент-Стивенс-лейн — тогда убили пятерых солдат, и их сложили в телегу, как дрова. В прошлом году, когда чума пришла в соседний приход, он носил мешки с негашёной известью и засыпал ямы, где лежали умершие. Но то была смерть понятная. Солдаты умерли от пуль и клинков. Зачумлённые — от гнева Божьего, как говорили священники, или от грязной воды и блох, как шептались в тавернах.

А эта девочка умерла не от пули и не от чумы.

На её теле не было ран, кроме знака на лбу. Её не душили, не били, не травили. Королевский хирург, которого вызвал сэр Томас из лазарета при соборе, осмотрел тело и развёл руками — никаких следов насилия. Девочку не насиловали, не резали, не ломали ей кости. Она просто... перестала дышать. Как будто кто-то выключил свечу.

«Умерла от страха», — сказал хирург, но по его глазам Грейвс понял, что тот сам не верит в это.

От страха не вырезают знаки на лбу.

Грейвс перевернулся на бок и закрыл глаза. Завтра будет долгий день. Нужно было выспаться. Но сон не шёл.

Он встал до рассвета, когда небо за окном было ещё тёмно-синим, почти чёрным. Маргарет заворочалась, но не проснулась. Он надел кафтан, проверил дубинку — на месте. Потом подумал и сунул за пояс ещё и нож — тот самый, которым резал свиней в прошлом году. Лезвие было острым, рукоять потёртой. Он не знал, зачем ему нож. Но чувствовал, что сегодня он может понадобиться.

На улице было холодно. Лето в Норидже никогда не было по-настоящему тёплым — ветер с Северного моря приносил сырость и туман, которые не рассеивались даже в июле. Грейвс зашагал к ратуше.

Бейли уже был там. Он сидел на ступенях, поджав колени к подбородку, и читал свою книгу — ту самую, в кожаном переплёте. При виде Грейвса он вскочил, чуть не уронив фолиант.

— Констебль! Я думал, вы не придёте так рано.

— Я почти не спал, — сказал Грейвс. — Вы спали?

Бейли покачал головой. Под глазами у него залегла такая тень, будто он не спал не одну ночь, а целую неделю.

— Я читал, — сказал он, поднимая книгу. — Всю ночь. О знаках. О метках. О том, что означает глаз в треугольнике.

— И что же он означает?

Бейли открыл книгу на заложенной странице и прочитал вслух, старательно выговаривая латинские слова:

— «Оculus in triangulo est signum videndi quod non est videndum. Oculus videt animam. Triangulus claudit eam. Punctus in medio est anima ipsa».

Грейвс не знал латыни.

— По-английски, — попросил он.

— Глаз в треугольнике — знак видения того, что не должно быть увидено. Глаз видит душу. Треугольник заключает её в клетку. Точка посередине — сама душа.

— То есть тот, кто вырезал этот знак, хотел захватить душу девочки?

— Или освободить её, — сказал Бейли. — В некоторых текстах говорится, что знак открывает дверь между мирами. Если жертва отмечена им, её душа может перейти на другую сторону.

— На другую сторону чего?

— Ада. Рая. Чистилища. Или... куда-то ещё. Тексты не уточняют.

Грейвс помолчал. Потом спросил:

— Вы верите в это, писарь? По-настоящему?

Бейли посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах Грейвс увидел что-то, чего не замечал раньше — не просто учёную одержимость, а настоящую, глубокую веру. Или страх.

— Я видел такое однажды, — сказал Бейли тихо. — В другом городе, когда был мальчишкой. Там тоже пропадали дети. А потом их находили с метками. Местный констебль сказал — волки. Все поверили, потому что легче поверить в волков, чем в правду. Но я видел знак. Тот же самый. Глаз в треугольнике.

— И что случилось с теми детьми?

Бейли промолчал.

— Пойдёмте, — сказал Грейвс. — У нас сегодня много работы.

Они собрали отряд к восьми часам. Сэр Томас дал Грейвсу четырёх человек: двух понятых — рослых мужиков с дубинами, которые обычно помогали констеблю на рынке; Бейли, конечно; и ещё одного — низкорослого, юркого человека по имени Саймон Кроу, который работал могильщиком на кладбище Святого Григория. Саймон знал все окрестные тропы лучше любого охотника, потому что копал могилы и на городских кладбищах, и за городской стеной, где хоронили бродяг и безымянных.

— Торпландское болото? — переспросил Саймон, когда Грейвс объяснил задачу. — Туда никто не ходит. Даже я.

— А ты пойдёшь, — сказал Грейвс. — Я заплачу.

— Сколько?

— Шесть пенсов.

— Шиллинг.

— Восемь пенсов.

— Идёт.

Они выдвинулись через северные ворота, мимо того самого пролома в стене, который Грейвс прошёл накануне. Утро было серым, небо затянуто облаками. Птицы молчали. Грейвсу это не понравилось — птицы всегда молчат перед грозой или перед чем-то плохим.

Тропа к болоту была знакома, но вчерашние ориентиры сегодня казались чужими. Куст, который Грейвс завязал узелком, пропал — вернее, узелок был на месте, но куст почему-то сдвинулся. Или просто Грейвс ошибся?

— Здесь кто-то ходит, — сказал Саймон, осматривая землю. — И не один. Следы старые и новые. Вот эти — вчерашние, ваши. А вот эти — сегодняшние.

— Откуда вы знаете, что сегодняшние?

— Края не обветрены, — объяснил Саймон. — Если следу день, земля уже осыпается. А если несколько часов — держит форму. Вот эти — несколько часов. Идут с болота к городу.

Грейвс посмотрел на следы. Те же грубые башмаки с железными подковами, что и вчера. Тот же размер — взрослый мужчина, тяжёлый, крупный. Или женщина в мужской обуви.

— Можете их выследить? — спросил он.

— Могу, — сказал Саймон. — Но не обещаю, что нам это понравится.

Они пошли по следам. Отряд двигался медленно, осторожно. Понятые то и дело оглядывались, будто ждали нападения сзади. Бейли шёл с книгой в руках, но не открывал её — просто сжимал так крепко, что побелели костяшки пальцев. Грейвс вёл отряд, стараясь не показывать страха.

Следы привели их не к мельнице.

Они привели их к колодцу.

Старый колодец стоял на краю болота, в низине, заросшей ивняком. Никто не помнил, кто и когда его выкопал. Может быть, монахи из распущенного монастыря. Может быть, просто местные, давно, когда здесь ещё было сухо. Сейчас колодец был наполовину разрушен — каменные кольца треснули, вода внизу стояла чёрная и неподвижная.

Рядом с колодцем лежала детская рубашка.

Грейвс поднял её. Льняная, грубая, испачканная чем-то тёмным. Не кровью — чем-то другим. Торфом? Или просто грязью?

— Чья? — спросил он.

Никто не ответил.

Бейли подошёл ближе, взял рубашку, понюхал и закашлялся.

— Полынь, — сказал он. — Ею пропитана ткань. Зачем кому-то пропитывать детскую рубашку полынью?

— Чтобы отогнать злых духов, — ответил Грейвс. — Или чтобы привлечь.

— Или чтобы надеть на ребёнка, который уже мёртв, — сказал Саймон. — Покойников иногда наряжают в травы. Чтобы душа не вернулась.

Грейвс посмотрел в колодец. Вода была чёрной, но на поверхности плавало что-то белое. Он нагнулся, вглядываясь. Перо. Гусиное перо. Такими писали письма, такие лежали на столах у писарей и священников.

— Бейли, — позвал он. — Ваше перо?

Писарь покачал головой. Но когда он подошёл к колодцу и заглянул внутрь, лицо его стало совсем белым.

— Там что-то ещё, — прошептал он. — В воде. В глубине.

Грейвс прищурился. Сначала он ничего не увидел — только чёрную воду и белое перо. Потом, когда глаза привыкли к темноте, он заметил.

Под водой, на дне колодца, лежало что-то, что не должно было лежать в колодце.

Кости.

Мелкие кости. Детские.

Он насчитал три черепа. Маленьких, с провалившимися глазницами. Рядышком — рёбра, позвонки, обрывки ткани.

— Господи Иисусе, — выдохнул один из понятых. — Тут их несколько.

— Сколько? — спросил Грейвс, не поворачиваясь.

— Трое, — ответил Бейли, не отрывая взгляда от воды. — Нет, четверо. Один череп меньше других — младенец.

Младенец.

Грейвс выпрямился и отошёл от колодца. Ему хотелось вырвать. Он сдерживался из последних сил.

— Саймон, — сказал он могильщику. — Вы умеете с этим работать?

— Умею, — ответил тот без энтузиазма. — Но это не на один день. Нужно вычерпывать воду, поднимать кости, записывать. Это работа для коронера, а не для меня.

— Коронер будет. Сейчас вы — мои глаза. Что вы видите?

Саймон ещё раз заглянул в колодец, потом отошёл, достал глиняную трубку, набил её табаком и закурил. Курил он молча, выпуская клубы дыма в сырой утренний воздух.

— Кости старые, — наконец сказал он. — Некоторые — года два-три. Другие — больше. Вон тот череп, — он ткнул пальцем в колодец, — лежал в воде не меньше пяти лет. А вон тот — может, полгода.

— То есть детей бросали сюда не один раз?

— И не два, — сказал Саймон. — Я насчитал как минимум пять разных скелетов. Но точнее скажу, когда вытащим.

Грейвс обернулся к понятым. Те стояли, переминаясь с ноги на ногу, и отводили глаза.

— Вы, — сказал Грейвс одному из них. — Бегом к сэру Томасу. Скажите, что мы нашли колодец с костями. Пусть присылает коронера и людей с верёвками. И пусть пришлёт священника.

Понятой кивнул и побежал к городу, ловко перепрыгивая через кочки.

— Что теперь? — спросил Бейли.

Грейвс посмотрел на небо. Облака сгустились, стало темнее. Болото молчало. Даже птиц не было слышно — только ветер шуршал в камышах.

— Теперь мы ждём, — сказал Грейвс. — И думаем.

— О чём?

— О том, кто это сделал. И о том, где сейчас остальные.

— Какие остальные?

Грейвс повернулся к нему. В его глазах была такая усталость, какой Бейли не видел никогда — даже у стариков, которые доживали свой век в богадельне.

— Те, чьих костей здесь нет, — сказал Грейвс. — Те, кто ещё жив. Те, кого уводят, а не убивают сразу. И те, кого учат...

Он не договорил. В голове крутилось то, что сказал найденный мальчик — «я научился резать быстрее всех». Грейвс тогда не поверил до конца. А теперь начинал верить.

Колодец с детскими костями на краю болота. Мельница, где кто-то жил. Знаки на телах. Полынь на подоконниках.

Всё это складывалось в картину, которую Грейвс боялся увидеть целиком.

— Идёмте к мельнице, — сказал он. — Пока не пошёл дождь.

Они пошли. И дождь пошёл. Мелкий, противный, северный. Он стучал по листьям ив, по спинам людей, по камням. И казалось, что сама земля плачет по детям, которых больше нет.

Глава 8. Травница

Мельница была пуста.

Когда Грейвс и его люди вернулись туда, подстилка исчезла. Кружка исчезла. Хлеб исчез. Даже солома была аккуратно сметена в угол, как будто кто-то прибрался после ухода. Знак на стене — глаз в треугольнике — остался, но кто-то попытался затереть его. Слабо, небрежно, будто второпях.

— Он знал, что мы придём, — сказал Бейли.

— Или она, — поправил Грейвс.

Он обыскал мельницу снова, теперь тщательнее. Под половицами, в щелях между камнями, в трухлявых балках перекрытий. Нашёл немного — обрывок ткани (такой же, как на кукле), засохшую головку полыни (повязанную чёрной ниткой), и маленький, почти игрушечный кинжал. Настоящий, острый, но маленький — для детской руки.

— Посмотрите на это, — сказал он, протягивая кинжал Бейли.

Писарь взял его, покрутил в руках, провёл пальцем по лезвию.

— Точили недавно, — сказал он. — И не на точильном камне — на бруске, как ножи для разделки туш.

— Его использовали, чтобы резать?

— Или чтобы учить резать.

Грейвс вспомнил куклу на дубе. Тело первой девочки. Угольные надписи на стенах. И слово «ПЕРВЫЙ», вырезанное на деревянной пластинке.

— Это школа, — сказал он вдруг. — Не убежище. Не логово. Школа.

— Школа чему?

— Школа смерти, — ответил Грейвс. — Кто-то учит детей убивать.

Повисла тишина. Даже дождь, казалось, замер.

— Вы не можете этого знать, — сказал наконец один из понятых.

— Могу, — сказал Грейвс. — Потому что я видел мальчика, которого нашли живым. Он пытался ударить меня заточенной щепой. У него на руках была чужая кровь. И он улыбался, когда говорил об этом.

Понятой перекрестился.

— Что будем делать? — спросил Бейли.

— Искать того, кто здесь жил. Он не мог уйти далеко — слишком тяжёлая обувь, слишком глубокие следы. Саймон?

Могильщик кивнул и вышел из мельницы. Через минуту он вернулся.

— Следы ведут к городу, — сказал он. — К северным воротам, потом на запад, к улице Беддингем-лейн.

— Там живёт пекарь, у которого работала Элли Хауард, — вспомнил Грейвс. — И там же — лавка травницы.