Исток

Елизавета Шишкина

Исток

Глава 1. Здесь

Норидж сегодня — это город, который забыл, что когда-то умел бояться.

Туристы бредут по Элм-Хилл с бумажными стаканчиками кофе и щёлкают телефонами. «Вот это, — говорит гид, указывая на кривую мощёную улочку, — одна из лучших сохранившихся средневековых улиц в Британии». Все послушно фотографируют. Кто-то делает селфи на фоне вывески паба «Адам и Ева» — тот самый, что открылся в 1249 году и до сих пор наливает эль. Экскурсовод улыбается и шутит про английские традиции. Никто не знает, что виселицы для ведьм стояли в двух кварталах отсюда.

Нориджский собор возвышается над городом, как всегда. Его шпиль — второй по высоте в Англии — виден из любой точки. Сегодня там органный концерт. Билеты проданы за месяц. Внутри пахнет ладаном и старым камнем. Экскурсовод показывает готические своды и рассказывает, что строительство началось в 1096 году при епископе Герберте де Лозинге. Она не говорит, что в подвалах собора в семнадцатом веке держали «ведьм» перед судом. Там сыро, темно и до сих пор водятся крысы, но это не для туристических буклетов.

На Рыночной площади — самой большой в Англии среди крытых рынков — торгуют сырами, овощами и вьетнамским фастфудом. Мальчишка лет двенадцати в кепке навыкате продаёт пончики с корицей. Его мать перекрикивает шум через плечо: «Не отходи далеко!» Он отмахивается и бежит к фонтану. Площадь живёт своей обычной жизнью: кто-то торгуется за фунт клубники, кто-то пьёт чай из термоса, кто-то читает «Eastern Daily Press» на скамейке у Зала Справедливости.

Никто не обращает внимания на пожилую женщину, которая сидит на той самой скамейке. Она смотрит на шпиль собора и перебирает в пальцах засохшую веточку полыни. На ней старый твидовый жакет, потрёпанный, но чистый. Рядом — полиэтиленовый пакет с продуктами из «Tesco».

— Вы здесь живёте? — спрашивает её турист с рюкзаком, кивая на старые фахверковые дома за спиной.

— Здесь, — отвечает женщина. — Всю жизнь.

— И как тут, ничего?

Она смотрит на свои руки. На морщины. На веточку, которую никто из прохожих не замечает.

— Здесь всегда было тихо, — говорит она. — Если не знать, куда смотреть.

Турист ждёт продолжения, но женщина замолкает. Встаёт, поправляет платок, уходит в переулок Гусиное Перо — такой узкий, что солнце никогда не касается мостовой. Стены по бокам покрыты мхом и копотью веков. В переулке всегда пахнет сыростью и почему-то апельсинами — хотя апельсиновых деревьев здесь нет и никогда не было.

Турист пожимает плечами и достаёт телефон — сделать селфи на фоне собора. Получается отлично. Он ставит хэштег #norwich и идёт дальше, в сторону замка, где сейчас выставка викторианских костюмов.

В переулке Гусиное Перо в это время кто-то открывает окно на втором этаже.

То самое окно.

Окно, которое выходило из детской комнаты почти четыреста лет назад. Окно тихо скрипит и замирает, приоткрытое ровно настолько, чтобы пролез ребёнок. Скрип слышен только старухе, которая уже завернула за угол, и бездомному коту, который дремлет на мусорном баке. Больше никому.

Внутри дома теперь элитная кофейня с венскими стульями и портативной эспрессо-машиной. Бариста протирает стойку и не видит окно — оно на втором этаже, там теперь склад с кофейными зёрнами и старыми меню.

Но подоконник тот же. Камень, потёртый временем, с выщербленным краем.

И на нём — свежая зелёная веточка полыни.

Глава 2. Утро на Уайфайр

В тот вторник, когда всё началось, констебль Томас Грейвс брился перед осколком зеркала и думал о том, что свиньи в этом году будут тощими.

Маргарет ворчала на кухне. Она всегда ворчала по утрам, но сегодня особенно — прошлой ночью крысы объели половину окорока, подвешенного под потолком, и теперь придётся объясняться с мясником Хейвордом, который и так не любил Грейвса с тех пор, как тот оштрафовал его на шиллинг за драку в таверне.

— Томас, — голос жены доносился из-за закопчённой перегородки. — Ты слышал, что говорят у колодца?

— Всегда что-то говорят, — ответил Грейвс, проводя лезвием по щеке. Бритва была тупой, и каждое движение отдавалось лёгкой болью. Надо было отдать её точильщику вчера, но вчера он возился с прохудившейся крышей амбара.

— Говорят, дочь Хауарда не вернулась домой.

Грейвс опустил бритву.

— Элли? Малышка Элли?

— Ей девять лет, она не малышка, — поправила Маргарет с тем особым прищуром, который означал «ты бы тоже волновался, если б речь шла о нашей дочери». — Ушла вчера за хлебом к пекарю на Беддингем-лейн и не вернулась. Джон Хауард обыскал всю улицу до темноты. Никто не видел.

Грейвс молча вытер лицо грязным полотенцем. В его обязанности констебля входило многое: следить за порядком на рынке, проверять меры весов у торговцев, разнимать пьяных, а иногда — искать пропавших. Но дети обычно находились. Они терялись на ярмарках, засыпали в амбарах, убегали к реке ловить лягушек. К утру объявлялись — голодные, перепачканные, но живые.

— Может, ночевала у подруги, — сказал он, хотя сам не поверил.

— Всех подруг уже спросили.

Грейвс натянул кафтан из грубой шерсти, затянул пояс, на котором висела дубинка — знак его должности. Дубинка была старой, потёртой, её дал ещё прошлый констебль, Джон Фарроу, который теперь лежал на кладбище Святого Григория — чума забрала его в прошлом сентябре.

— Схожу к Хауарду, — сказал Грейвс, не глядя на жену. — Скажу, чтобы не волновался.

Но когда он вышел на улицу Уайфайр, солнце только начинало подниматься над крышами, и утренний туман ещё не рассеялся. Воздух пах дымом, речной водой и чем-то сладковатым — многие в городе топили печи травой пижмой, считая, что дым защищает от чумы.

Чума.

Этого слова никто не произносил вслух, но оно висело в воздухе плотнее тумана. Говорили, что в Лондоне уже умерла тысяча человек. Говорили, что король Карл Второй бежал из столицы в Оксфорд, бросив подданных на милость гнева Божьего. Говорили, что это наказание за грехи Реставрации — за театры, за танцы, за смех после долгих лет пуританского молчания.

Грейвс не знал, верить ли в это. Он верил в то, что видел своими глазами: тощий скот, высокие цены на зерно, беженцев с побережья, которые тянулись через Норидж на запад, подальше от голландских кораблей и чумных доков. Его мир был миром ткачей и торговцев шерстью, пивоваров и кожевников. Миром, где дети терялись, но всегда находились.

Дом Хауарда стоял на углу Уайфайр и переулка Гусиное Перо — двухэтажное здание с нависающим вторым этажом, как почти все дома в этой части города. Вывеска «Золотой баран» скрипела на ветру. Грейвс толкнул дверь.

Внутри пахло прокисшим элем и страхом.

Джон Хауард сидел за столом, сжимая кружку обеими руками. Лицо у него было серым, как зола.

— Томас, — сказал он, не поднимая головы. — Ты пришёл сказать, что она вернулась?

— Пока нет, Джон. Расскажи всё с начала.

Хауард поставил кружку. Руки у него дрожали.

— Вчера, после обеда, я послал её к пекарю. До Беддингем-лейн пять минут ходьбы. Туда и обратно — четверть часа. Через час её не было. Я послал Уилла, моего подмастерья, поискать. Он обошёл всю улицу — никто не видел. Никто, Томас!

— Может, зашла к кому-то в гости?

— Дочь у меня не дура. Она знает, что без спроса нельзя.

Грейвс помолчал.

— Покажи её комнату.

Комната была на втором этаже, маленькая, с низким потолком. Деревянная кровать, соломенный тюфяк, грубое одеяло. На подоконнике — глиняный горшок с засохшим розмарином.

— Вот её постель, — Хауард указал на смятое одеяло. — Она не ложилась. Утром всё так и было.

Грейвс подошёл к окну. Окно выходило на переулок Гусиное Перо — узкую щель между домами, где никогда не бывало солнца. Окно было приоткрыто. Достаточно широко, чтобы пролез ребёнок.

— Окно было закрыто?

— Я всегда закрываю на ночь. — Хауард нахмурился. — Но вчера... может, она открыла сама. Я не помню.

Грейвс нагнулся и осмотрел подоконник. Среди пыли и засохших мух лежало что-то зелёное.

Веточка полыни.

Он взял её в руки. Горький запах ударил в нос. Полынь росла повсюду на пустырях за городской стеной, но в детской комнате ей было не место. Только если кто-то не положил её сюда специально.

Или если кто-то принёс.

Грейвс сунул веточку в карман кафтана.

— Ты знаешь, кто мог бы...

Внизу хлопнула дверь, и на лестнице раздались тяжёлые шаги. На площадку взбежал Уилл, подмастерье Хауарда — парень лет шестнадцати, краснолицый, запыхавшийся.

— Хозяин! — выдохнул он. — Хозяин, там это... Толпа у ратуши. Говорят, что не только ваша дочь пропала. Говорят, что у кузнеца Грейвса — мальчик... тоже нет.

Хауард медленно поднялся из-за стола, его лицо стало не серым, а белым, как полотно.

— Боже милостивый, — прошептал он. — Боже, что происходит?

Грейвс посмотрел на веточку полыни, зажатую в кулаке, потом на приоткрытое окно, потом на трясущегося Хауарда.

«Сегодня был бы мой день убоя свиней», — подумал он почему-то. А вслух сказал:

— Я схожу к мировому судье. Сиди дома. Никуда не выходи. И запри окна.

Он вышел на улицу, где утренний туман уже рассеивался, открывая грязные мостовые, облезлые фасады и далёкие шпили кафедрального собора. Ветер донёс запах навоза и дёгтя.

И ещё один запах.

Сладковатый.

Грейвс никогда не слышал чумы, но он знал, как пахнет страх. Сейчас Норидж пах страхом.

Он зашагал к дому сэра Томаса Хэвиленда, мирового судьи.

Глава 3. Мировой судья

Дом сэра Томаса Хэвиленда стоял на Томбленде, прямо напротив восточной стены собора. Это было одно из немногих каменных зданий в этой части города — остальные лепились из дерева и глины, но сэр Томас построил свой дом на старом фундаменте, ещё норманнском. Грейвс всегда думал, что это похоже на самого Хэвиленда: тяжёлый, несокрушимый, смотрящий на всех свысока.

Он постучал дверным молотком — бронзовым львом с открытой пастью. Долго никто не открывал. Наконец за дверью раздались шаркающие шаги, и на пороге появился Мэтью, старый слуга Хэвиленда, с лицом, напоминающим печёное яблоко.

— Констебль Грейвс, — Мэтью не спрашивал, он констатировал. — Сэр Томас завтракает. Он не любит, когда его беспокоят во время еды.

— Дело не терпит, Мэтью. Пропали дети.

Старый слуга помолчал секунду, потом кивнул и посторонился. Грейвс вошёл.

Внутри пахло воском и дорогим табаком — сэр Томас выписывал вирджинский из Лондона, по цене, за которую Грейвс мог бы купить корову. Стены приёмной были увешаны картами Норфолка и гравюрами с видами Нориджа. На одной Грейвс узнал замок — таким, каким он был до того, как его превратили в тюрьму. На другой — городскую ратушу, где сейчас собиралась толпа.

— Входите, констебль, — раздался голос из внутренней комнаты. Голос был низким, чуть хрипловатым, с той особой интонацией, которая не терпела возражений. — Я слышал ваши шаги ещё на улице. Вы топаете, как ломовая лошадь.

Сэр Томас Хэвиленд сидел за дубовым столом, уставленным тарелками. На завтрак у него были холодная баранья нога, копчёная скумбрия, белый хлеб — настоящая роскошь в этом году — и кувшин эля. Сам судья был человеком лет пятидесяти, с седеющими бакенбардами и тяжёлой нижней челюстью, которая выдавалась вперёд, как у бульдога. Он носил чёрный бархатный камзол, хотя на улице стояло лето, и никогда не снимал с шеи серебряную цепь — знак своей должности.

— Детей? — переспросил Хэвиленд, не поднимая головы от тарелки. — Каких детей?

— Дочь Джона Хауарда, трактирщика с Уайфайр. И сын кузнеца Грейвса с Уайтфрайарс. Оба пропали вчера. Первая — средь бела дня. Второй — ночью, прямо из собственной постели.

Судья отложил нож. Его глаза — маленькие, колючие, цвета старого янтаря — уставились на Грейвса.

— Вы уверены, что они пропали, а не забрели куда-нибудь?

— Хауард обыскал всю улицу. Кузнец — половину прихода. Ни следа.

— А вы?

— Я только что от Хауарда. Осмотрел комнату девочки. Окно было открыто. И на подоконнике я нашёл вот это.

Грейвс достал из кармана веточку полыни и положил на стол перед судьёй. Хэвиленд посмотрел на неё так, будто перед ним лежала дохлая крыса.

— Полынь, — сказал он. — Растёт на каждом пустыре.

— Растёт. Но не в детских комнатах.

— Вы хотите сказать, что кто-то её туда положил?

— Я хочу сказать, что это странно.

Сэр Томас взял веточку двумя пальцами, понюхал, поморщился и бросил обратно на стол.

— Странностей в этом мире много, констебль. Чума, например, странность. Война с голландцами — тоже странность. Но мы не хватаемся за каждую травинку и не кричим «колдовство». — Он помолчал, потом спросил: — А что говорит народ?

— Народ говорит разное, — ответил Грейвс осторожно. — Кто-то считает, что дети ушли к реке и утонули. Кто-то говорит о диких зверях — в лесу за Торпландом видели большого волка. А кто-то...

— Кто-то говорит о ведьмах, — закончил за него судья. — Ну конечно. Стоит ребёнку потеряться, как сразу находится дюжина старух, которые шепчутся по углам.

Грейвс промолчал.

Хэвиленд отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и подошёл к окну. Из окна открывался вид на собор — серую громаду, которая царила над городом вот уже пятьсот лет. Шпиль уходил в небо, и на его фоне кружили галки.

— Вот что, Грейвс, — сказал судья, не оборачиваясь. — Я дам вам помощника. Моего писаря, Николаса Бейли. Он молодой, грамотный, знает латынь. И он верит во всю эту чертовщину, так что пусть бегает по ведьмам, если ему неймётся. А вы делайте своё дело. Ищите детей. Но — без шума. Я не хочу, чтобы по городу поползли слухи о колдовстве. У нас и так хватает паники. Чума, война... Люди готовы поверить во что угодно.

— Даже в правду? — спросил Грейвс.

Хэвиленд резко обернулся. Его челюсть выдвинулась ещё сильнее.

— Правда, констебль, — это то, что я скажу судьям на ассизах. А всё остальное — слухи. Вы поняли меня?

— Да, сэр.

— Тогда ступайте. Бейли будет ждать вас у ратуши через час. И не теряйте времени.

Грейвс поклонился и вышел. На улице он глубоко вздохнул, как человек, который слишком долго задерживал дыхание. Странный был разговор. Судья явно что-то не договаривал. Он слишком быстро согласился дать помощника. Слишком легко отмахнулся от полыни. Слишком нервно говорил о слухах.

Грейвс посмотрел на собор. Солнце уже поднялось выше, и тень шпиля лежала на Рыночной площади, разрезая толпу надвое. Он пошёл к ратуше, размышляя о том, что в этом городе слишком много теней для одного летнего утра.

Глава 4. Писарь

Николас Бейли ждал его у северного крыльца ратуши, нервно теребя край своего чёрного плаща.

Он был молод — лет двадцати двух, не больше — и выглядел так, будто вышел из другой эпохи. Длинные, до плеч, тёмные волосы, бледное лицо с тонкими чертами, под глазами синяки — он явно не высыпался. Одет он был во всё чёрное, как пуританский проповедник, хотя пуритане уже давно потеряли власть, а король Карл носил кружева и любил собак породы спаниель.

— Констебль Грейвс? — спросил Бейли. Голос у него был тихий, чуть дрожащий, но глаза смотрели цепко и внимательно. — Меня прислал сэр Томас. Я буду помогать вам в расследовании.

— Значит, вы писарь? — Грейвс оглядел его с ног до головы. — И много вы написали за свою жизнь? Завещаний? Долговых расписок?

— Я пишу проповеди, — ответил Бейли без улыбки. — И трактаты. О природе зла.

— О природе зла, — повторил Грейвс. — Ну что ж, сэр Томас сказал, вы верите во всякую чертовщину. Значит, вы нам пригодитесь. Пойдёмте.

Он зашагал к Уайтфрайарс, где жил кузнец, не оглядываясь, уверенный, что писарь последует за ним. И точно — через секунду он услышал сзади торопливые шаги.

— Вы знаете, констебль, — заговорил Бейли, поравнявшись с ним, — что полынь часто используют в колдовских обрядах?

Грейвс покосился на него.

— Я думал, вы хотите спросить, откуда я знаю про полынь.

— Откуда вы знаете про полынь?

— Сэр Томас сказал, пока вы были у него. И я видел её у Хауарда. — Бейли говорил быстро, как будто боялся, что его перебьют. — Полынь используется для призыва духов. Считается, что если положить её на подоконник в ночь полнолуния, то нечистая сила сможет войти в дом.

— Считается кем?

— В народе. В книге короля Якова «Демонология» тоже об этом сказано. А ещё полынь применяют ведьмы, чтобы летать по воздуху. Растирают в порошок, смешивают с жиром...

— С жиром? — переспросил Грейвс. — На чьём жиру?

Бейли поморщился.

— Лучше вам не знать, констебль.

Они вышли на Уайтфрайарс — широкую улицу, которая вела к реке. Здесь жили кузнецы, жестянщики, шорники. Воздух пах гарью и железом. Дом кузнеца Грейвса — однофамильца констебля, что постоянно вызывало путаницу — стоял в конце улицы, приземистый, с огромной трубой, из которой до сих пор валил чёрный дым. Кузнец работал с самого утра, потому что работа была единственным, что отгоняло мысли о пропавшем сыне.

Сам кузнец — здоровенный мужик с руками, похожими на кузнечные мехи — встретил их у порога. Его звали Роберт, и он был ровесником Грейвса, но выглядел на десять лет старше. Глаза у него были красные — от дыма или от слёз, констебль не понял.

— Пришли, значит, — сказал кузнец хрипло. — А я уж думал, что вам плевать на нас, простых людей.

— Мне не плевать, Роберт, — ответил Грейвс. — Я делаю то, что должен. Расскажи про своего мальчика.

Кузнец утёр лицо рукавицей, оставив на щеке чёрную полосу.

— Томас-младший, седьмой год пошёл. Спал у задней стены, где остывает горн. Там всегда тепло, и ему нравилось. Вчера вечером я положил его, как обычно. А утром — пусто. Одеяло скинуто, окно открыто. Он никогда бы не ушёл сам. Никогда.

— Окно было закрыто?

— Да. Я сам запирал, потому что в прошлом месяце кто-то украл из сарая козу.

— А утром оно было открыто?

— Распахнуто настежь.

Грейвс зашёл внутрь. Кузница была одной комнатой: горн, наковальня, в углу — топчан, на котором спал мальчик. Окно выходило на задворки — пустырь, заросший крапивой и лопухами. Грейвс осмотрел подоконник.

Там ничего не было. Ни пыли. Ни веточки. Никакого следа.

Но когда он нагнулся ниже, к полу, он заметил что-то странное. На досках, прямо под окном, кто-то нацарапал знак. Грейвс не сразу понял, что это такое. Круг. Внутри круга — треугольник. Внутри треугольника — точка.

Глаз.

— Бейли, — позвал он. — Идите сюда.

Писарь подошёл, заглянул через плечо и побледнел так, что стал похож на лист бумаги.

— Это метка, — прошептал он. — Я знаю её. Я видел её в книге.

— Что за метка?

— Знак дьявола, — сказал Бейли, и голос его сорвался на фальцет. — Он означает, что дом помечен. Что душа, живущая в нём, продана Тёмному.

Грейвс посмотрел на знак, потом на бледного писаря, потом на кузнеца, который стоял в дверях и не смел войти.

— Или, — сказал Грейвс медленно, — кто-то просто царапнул доску гвоздём.

— Но кто? И зачем?

— Это мы и узнаем, — ответил констебль. — Если не будем тратить время на пересуды.

Он выпрямился, потирая занывшую поясницу. Второй пропавший ребёнок. Открытое окно. Полынь на одном подоконнике, странный знак под другим.

Что-то здесь было не так. И Грейвс боялся, что Бейли, со всей своей «Демонологией», может оказаться прав.

Но в каком смысле — вот в чём вопрос.

Глава 5. Болото

Торпландское болото лежало к северу от города, за старой городской стеной, где Норидж кончался и начиналось ничто.

Грейвс не любил это место. С детства он помнил рассказы матери о том, как болото забирает путников — трясина раскрывается, как пасть, и человек уходит под зелёную ряску, не успев даже крикнуть. Взрослые смеялись над этими сказками, но сами обходили болото стороной. Там не пасли скот, не собирали хворост, не ходили по грибы. Там вообще не ходили, если можно было не ходить.

Но сегодня пришлось.

После осмотра дома кузнеца Грейвс отправил Бейли собирать слухи на Рыночной площади, а сам направился к северным воротам. У него была мысль — смутная, почти безумная, но она не отпускала. Веточка полыни на подоконнике у Хауарда. Странный знак под окном кузнеца. И главное — оба ребёнка пропали не просто так, а с открытых окон. Кто-то не взламывал двери. Кто-то не лез через забор. Кто-то просто вошёл и увёл детей, будто они ждали его.

Или будто он знал, что они откроют сами.

Городская стена в северной части обветшала ещё при королеве Елизавете. Камни вывалились, образовав широкие проходы, которые никто не заделывал — не хватало ни денег, ни желания. Через эти проходы в город вползали бродяги, беженцы и иногда — дикие звери. Грейвс миновал один такой пролом и вышел на тропу, которая вела к болоту.

Солнце стояло высоко, но воздух здесь был холодным и влажным, как в погребе. Тропа петляла между корявыми берёзами и кустами ивы, постепенно уходя вниз. Земля под ногами становилась мягче, а потом и вовсе превратилась в чавкающую жижу. Грейвс остановился.

Впереди расстилалось болото.

Оно было не таким, как в детских страшилках. Никаких торфяников, уходящих в бесконечность. Обычное болото — зелёное, кочковатое, с редкими островками сухой земли. Местами торчали старые чёрные пни, похожие на скелеты утопленников. Пахло тиной, гнилью и чем-то сладковатым — тем же сладковатым запахом, который Грейвс уловил этим утром на Уайфайр.

Он пошёл дальше, ступая осторожно, ощупывая палкой каждый шаг. Вода хлюпала под сапогами. Справа от него в камышах что-то шуршало — может, выдра, может, крыса, а может, и покрупнее. Грейвс сжал дубинку поудобнее.

Он искал не что-то конкретное. Он искал знак. Любой знак.

Он нашёл его через полчаса — у подножия старого, полусгнившего дуба, который стоял на единственном сухом клочке земли во всей округе. Дуб был мёртв уже лет сто, его корни торчали из земли, как пальцы мертвеца. А на одном из корней висела тряпичная кукла.

Грейвс подошёл ближе. Кукла была самодельной — из мешковины, набитой соломой. Вместо глаз — две чёрные пуговицы. Вместо рта — кривой стежок красной ниткой. На платье куклы — пятна. Бурые, засохшие. Грейвс знал, что это за пятна.

Он не стал трогать куклу. Вместо этого он опустился на корточки и осмотрел землю вокруг. Следы. Много следов. Детские — маленькие, узкие, босые. И взрослые — тяжёлые, глубокие, в грубых башмаках с железными подковами. Следы вели от дуба в сторону старой мельницы, которая стояла на восточном краю болота, совсем разрушенная, без крыши, с провалившимся колесом.

Грейвс выпрямился и посмотрел на мельницу. Та молчала, но ему показалось, что в пустых глазницах окон кто-то стоит и смотрит на него. Он моргнул — видение исчезло.

«Или показалось, — подумал он, — или это просто игра света».

Он всё равно пошёл к мельнице. Но сначала — завязал узелком ветку ближайшего куста, чтобы не заблудиться на обратном пути. Его мать учила его этому в детстве, когда они собирали чернику в лесу за Данвичем. Тогда он смеялся. Теперь не смеялся.

Мельница оказалась ещё страшнее, чем он ожидал.

Снаружи она выглядела просто старой. Внутри — мёртвой. Половина досок пола провалилась, обнажая тёмную воду внизу. Стёкол в окнах не было, и ветер свободно гулял по пустым комнатам, шевеля сухие листья, которых здесь набилось по колено. Пахло плесенью, мышами и чем-то ещё — чем-то, чего Грейвс не мог опознать. Он нюхал этот запах один раз в жизни, когда находил дохлую лошадь в канаве у дороги. Не совсем то же самое, но близко.

Он обошёл первый этаж — ничего. Второй этаж — лестница сгнила, пришлось карабкаться по стене, цепляясь за выступы. Там была одна комната с покатым полом. В углу — старая соломенная подстилка, на которой кто-то недавно спал. Солома была примята, но не заплесневела. Рядом — пустая глиняная кружка и кусок чёрствого хлеба.

Здесь кто-то жил. Или прятался.

Грейвс опустился на колени и осмотрел подстилку. Среди соломы он нашёл несколько тёмных волосков — не человеческих. Собачьих? Волчьих? Он сунул их в карман, рядом с веточкой полыни.

Потом он нашёл это.

У самого края подстилки, придавленная камнем, лежала небольшая деревянная пластинка — похожая на те, на каких печатники набирают буквы. Но это была не буква. Это был знак. Круг. Внутри круга — треугольник. Внутри треугольника — точка.

Точно такой же знак, как под окном кузнеца.

Грейвс взял пластинку в руки. Дерево было старым, но знак вырезан недавно — на срезе ещё виднелись светлые царапины, не успевшие потемнеть. Он перевернул пластинку. На обратной стороне кто-то выцарапал слово.

«ПЕРВЫЙ».