Пациент Х: Проект Аркадия

Я усмехаюсь под маской. Пластик приятно давит на скулы, скрывая мою улыбку. Маска дарит мне свободу — свободу быть тем, кого они боятся. Она позволяет мне выпустить наружу ту тварь, которая живёт внутри меня, и не видеть отражения собственного безумия в чужих глазах. Дышать через маску трудно — воздух горячий, влажный, с металлическим привкусом. Но мне это нравится. Это напоминает мне о том, кто я есть на самом деле. Вивиан смотрит на меня через зеркало заднего вида. Её глаза — два серых льда в потрескавшейся оправе усталости. Она хочет сказать что-то, но не говорит. Боится, что слова сломают ту хрупкую иллюзию контроля, которую она так старательно выстраивала последние дни. И правильно боится. Я не тот, кого можно контролировать.

— Они связываются с диспетчером каждые пятнадцать минут, — продолжает Элиас, и я слышу в его голосе лёгкую дрожь. Он боится меня. — У нас будет окно между сеансами связи. Когда конвой войдёт в слепую зону между холмами — ровно семь минут, пока сигнал не восстановится. За это время мы должны успеть всё. Ты блокируешь головную машину. Дымовая шашка, потом пробивка окон. Вытаскиваешь охрану, отключаешь их. Без трупов. Связываешь, затыкаешь и уходишь. На всё — три минуты.

— Без трупов, — эхом отозвался я, чувствуя, как улыбка растягивает губы под маской.

— Без трупов, — подтверждает Вивиан, не оборачиваясь. Она знает, что я не послушаюсь. И я знаю, что она знает. Но мы оба играем в эту игру — она делает вид, что контролирует ситуацию, а я делаю вид, что подчиняюсь.

Дорога здесь идёт через холмы — серпантин, где 101-я трасса на время скрывается за скальными выступами. Идеальное место для засады. Фургон Элиаса стоит в кювете с погашенными фарами, замаскированный чахлым кустарником. Я выхожу из фургона и вдыхаю ночной воздух. Он тёплый, сладкий, пахнет сухой травой и нагретым за день асфальтом — и где-то глубоко под этим запахом я чую металл. Скоро здесь будет пахнуть кровью. Звёзды на небе кажутся слишком яркими, почти ненастоящими — будто кто-то рассыпал их нарочно, чтобы подсветить эту сцену. Я смотрю вверх и улыбаюсь. Сегодня будет хорошая ночь. Потом я вижу свет. Две пары фар — сначала далёкие точки на горизонте, потом они приближаются, растут, заполняют собой темноту. Из ночи выныривает бронированный фургон — серый, матовый, без опознавательных знаков, с крошечными, забранными решётками окошками в задней части. За ним, на расстоянии ровно в одну машину, следует чёрный внедорожник сопровождения. Они едут медленно — не больше семидесяти километров в час. Соблюдают правила. Идиоты.

Я смотрю на приближающийся конвой и чувствую, как внутри поднимается тёплая, пульсирующая волна. Мои пальцы начинают подрагивать — не от страха, от нетерпения. Я слышу, как кровь шумит в ушах. Элиас подаёт сигнал, и я выхожу на дорогу. Шаг. Ещё шаг. Я иду медленно, не торопясь, давая им время увидеть меня. Водитель фургона замечает меня метров за пятьдесят. Тормозит — машина кренится вперёд, тяжёлая, неповоротливая, шины визжат по асфальту с пронзительным, почти человеческим воплем. Задний внедорожник тоже тормозит, водитель успевает вывернуть руль, пытаясь занять позицию для стрельбы. Но я не даю им времени. Дымовая шашка катится под днище фургона. Белый едкий дым вырывается из-под колёс, застилает дорогу, скрывает меня от их взглядов. Я слышу, как открываются двери — металлический лязг, топот ботинок по асфальту, щелчки предохранителей.

— Стоять!

Пули свистят мимо меня. Я чувствую, как воздух колеблется от их полёта, как они прорезают ночь с тонким, звенящим звуком. Первый маршал выходит из дыма прямо передо мной. Вскидывает пистолет, целится в грудь. Я вижу его глаза — широко открытые, полные страха и адреналина. Он знает, что сейчас умрёт. Он уже чувствует это. Я хватаю его за запястье и выворачиваю. Кость хрустит — сухо, влажно, как стебель сельдерея, который ломают пополам. Он кричит, и этот крик — музыка. Рукоятка пистолета скользит в моей ладони, я выбиваю оружие, и оно улетает в темноту. Второй рукой бью в челюсть — резко, со всей силы, которую вложили в меня долгие годы тренировок. Кость под моим кулаком проминается, вдавливается внутрь, и он валится на спину, застывая в неестественной позе.

Второй стреляет с колена, целясь в корпус. Пуля входит мне в плечо — тупой толчок, горячая вспышка, но боли нет. Я не чувствую боли. Я чувствую только вкус металла во рту. Я делаю шаг вперёд, хватаю его за ствол, дёргаю на себя. Глушитель раскалён, обжигает кожу, но я не чувствую и этого. Он вскрикивает от неожиданности, когда я вырываю пистолет из его рук, и закатывается в кювет с моей ноги. Я наступаю ему на грудь, чувствуя, как под моим ботинком ломаются рёбра. Он хрипит, изо рта идёт кровь. Я смотрю на него секунду, наслаждаясь этим звуком, потом отворачиваюсь. Третий — водитель фургона — пытается закрыться дверью. Его глаза — безумные, широкие — смотрят на меня через щель. Но я успеваю раньше. Моя рука хватает его за воротник, швыряет на асфальт. Голова ударяется о бордюр с глухим, влажным звуком — и он затихает. Я наклоняюсь и смотрю на него. Кровь растекается по асфальту тёмной, блестящей лужей. Я облизываю губы под маской. Сладко. Я стою посреди дороги, тяжело дыша. Дым рассеивается. Внедорожник сопровождения — я почти забыл о нём. Оттуда выскакивают двое — высокий, крепкий парень и женщина с короткой стрижкой, у неё красивый, злой взгляд. Мне это нравится. Я хочу увидеть, как этот огонь погаснет в её глазах.

— Стой! — кричит она. — Руки за голову!

Я медленно поворачиваюсь к ней. Белая маска в свете фар выглядит жутковато, почти потусторонне. Я вижу, как она колеблется — на секунду, всего на секунду. Но этого достаточно. Мне не нужна её решимость. Мне нужен её страх.

— Не советую, — говорю я. Мой голос звучит глухо, искажённо, как из-под воды.

Они стреляют одновременно. Я ухожу в сторону — пуля первой пролетает мимо, вторая касается правой руки, скользит по касательной, оставляя горячий, влажный след. Я даже не останавливаюсь. Рывок — и я уже рядом. Моя рука смыкается на стволе её пистолета, выбивает оружие. Я хватаю её за бронежилет и швыряю на капот внедорожника. Она ударяется спиной о металл, и я слышу, как что-то ломается внутри неё — хруст, который эхом отдаётся в моей груди. Её напарник пытается ударить меня прикладом. Я перехватываю его руку и ломаю локоть. Ещё один хруст — влажный, сочный. Он кричит, падает на колени, держась за сломанную руку, которая теперь болтается в неестественном направлении. Я бью его ногой в лицо — раз, второй, третий. Кровь хлыщет мне на ботинок. Четвёртый удар — и он затихает. Его тело обмякает, и я вижу, как течёт тёмная, густая кровь, смешиваясь с осколками зубов.

Возвращаюсь к короткостриженой даме. Её глаза — полные ужаса. Она что-то шепчет, беззвучно открывая рот, но я не слышу её. Я слышу только шум крови в своих ушах. Я кладу руки на её шею. Чувствую, как под моими пальцами бьётся её пульс — быстро, панически, как у загнанного зверька. Я начинаю давить. Её глаза расширяются — сначала в ужасе, потом в агонии. Капилляры лопаются, и я вижу, как белки заливаются красным. Она кричит — громко, пронзительно, но звук прерывается, становится булькающим, хриплым. Я сжимаю сильнее. Чувствую, как хрящи её горла проминаются под моими пальцами, как трахея сдавливается, как она пытается вздохнуть, но не может. Её тело начинает биться в конвульсиях. Я смотрю ей в глаза, пока они стекленеют, пока жизнь уходит из них. И наконец — характерный, влажный хруст. Шея ломается, голова запрокидывается, и она затихает. Я отпускаю её, и её тело сползает по капоту на асфальт. Я смотрю на него и чувствую только удовлетворение. Тёплое, тягучее, правильное.

Я открываю заднюю дверь фургона. Внутри темно и тесно. Сиденье привинчено к полу, стены обшиты чем-то мягким, чтобы заключённый не разбил себе голову. В углу, пристёгнутый к креслу ремнями и цепями, сидит Марк Ридли. На руках — наручники с длинной цепью между ними, пристёгнутые к поясу. На ногах — кандалы. На запястьях и лодыжках — красные, воспалённые следы от металла, которые въелись в кожу. Он выглядит как загнанное животное. Его глаза, когда он видит меня — в маске, залитого чужой кровью, — расширяются до предела. Он хочет закричать, но из горла вырывается только сиплый, булькающий звук. Он дрожит, как осиновый лист на ветру.