Пациент Х: Проект Аркадия

— У одной девочки редкая форма нейродегенеративного синдрома, — продолжила Вирджиния. — Возможно, она подойдёт для пятого сектора.

Хилл наконец улыбнулся по-настоящему и от этой улыбки даже воздух в комнате будто стал холоднее.

— Прекрасно.

За стеклом Анна вдруг взяла Виктора за руку. Вирджиния долго смотрела на эту сцену.

Потом тихо сказала:

— Иногда они всё-таки слишком человечны для наших целей.

Хилл подошёл к стеклу рядом с ней. Его лицо осталось абсолютно спокойным.

— Это исправимо.

Глава 5

Энни

Я ненавижу кабинеты УЗИ. Наверное, это звучит странно для человека, выросшего в семье врачей, но есть что-то особенно мерзкое в этих маленьких полутёмных кабинетах с мерцающими мониторами, где твоё тело внезапно перестаёт принадлежать тебе и становится объектом наблюдения. Особенно сейчас. Особенно здесь. Я лежу на кушетке и смотрю в потолок так упорно, будто это единственное, что удерживает меня от полноценной истерики. Холодный гель размазан по животу, и от этого ощущения меня подташнивает. Девушка-врач нервно водит датчиком по моей коже. Я замечаю, как дрожат её пальцы. Она боится, но не меня, а его. Кейт стоит в нескольких шагах от нас и наблюдает за происходящим с той пугающей неподвижностью, которая всегда напоминала мне крупных хищников в зоопарке.

Ужасающее осознания на счет Кейта просто взрывает мне мозг. Всё это время я ошибалась насчёт него. Раньше мне казалось, что он прекрасный, добродушный старик, с теплыми воспоминаниями из моего девства, великий человек науки, но оказалось, что он невероятно лицемерная мразь. Мне даже не нужно видеть его лицо, чтобы понять, как ему нравятся мои страдания.

— Хотите послушать сердцебиение? — тихо спрашивает врач.

Я едва не смеюсь. Как будто это обычная беременность, как будто мы не находимся в подземной лаборатории, где меня держат здесь силой и заставляют вынашивать монстра.

— Нет, — цежу я сквозь зубы.

Наступает короткая тишина, а потом Кейт тихо смеётся. Он подходит ближе, и я чувствую, как его пальцы впиваются мне в подбородок. Он силой поворачивает моё лицо к монитору.

— Посмотри, Анна, — говорит он почти ласково. — Посмотри внимательно. Внутри тебя создаётся нечто совершенно уникальное.

Меня мутит. Я ненавижу его голос. Ненавижу его руки. Ненавижу то, как он произносит слово «создаётся.

— Пошёл ты.

Он улыбается шире. Боже, как же я хочу разбить ему лицо в кровь.

— Включите звук, доктор.

Девушка колеблется. Я вижу это боковым зрением. Всего секунду, но потом она всё-таки нажимает кнопку. Я сразу зажмуриваюсь. Нет. Нет. Я не хочу этого слышать. Но через мгновение кабинет наполняется быстрым ритмичным стуком. У меня перехватывает дыхание. Стук продолжает заполнять кабинет. Быстрый и живой. В какой-то момент до меня доходит одна простая, страшная мысль: оно ведь живое, маленькое живое существо внутри меня.

Я медленно открываю глаза. На экране — крошечная светлая точка среди серых теней. Такая маленькая, что её почти невозможно различить, но она двигается, борется, существует. И я вдруг чувствую, как по щеке скатывается слеза. Я даже не заметила, когда начала плакать. Потому что в этот момент меня накрывает осознание, от которого хочется закричать. У этого ребёнка никогда не будет нормальной жизни. Никогда. Люди вроде Кейта, будут смотреть на него не как на человека, а как на результат работы. Так же, как они смотрели на Виктора. У меня начинает дрожать подбородок. Я отворачиваюсь, потому что больше не могу смотреть на экран. Сердцебиение всё ещё стучит в ушах, хотя врач уже нажала на кнопку, и в кабинете снова тихо.

— Ну что, доктор? — зазвучал голос Кейта за моей спиной. — Как наш маленький пациент?

Врач торопливо кивает, вытирая датчик.

— Всё в полном порядке, доктор Кейт. Плод развивается нормально. Сердцебиение хорошее, размеры соответствуют сроку.

— Слышишь, Анна? — Кейт подходит ближе, и я чувствую его мерзкое присутствие всем телом. — Внутри тебя растёт здоровая жизнь. Тебе бы радоваться, а не истерить.

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него. В его поганое лицо. В его старческие глаза, которые светятся довольством.

— Радоваться? — мой голос хриплый, но я стараюсь говорить спокойно. — Ты серьёзно?

Он улыбается.

— Абсолютно. Меньше нервов, больше пользы для ребёнка.

Я закатываю глаза. Просто потому, что иначе я бы вцепилась ему в горло. Кейт ведёт меня обратно в мою палату. Идём по длинному серому коридору, и я считаю шаги. Восемнадцать до поворота. Ещё тридцать два до двери. Я здесь уже почти две недели и выучила эту дорогу наизусть.

— У меня для тебя сюрприз, — вдруг говорит Кейт, останавливаясь перед дверью.

Я не отвечаю. Мне плевать на его сюрпризы. Всё, что он может мне подарить, — это очередной кошмар. Он открывает дверь и слегка подталкивает меня внутрь. Я вхожу и замираю. На стуле, у моей кровати, сидит моя мать. Вирджиния Миллер. Она выглядит так же, как всегда — ухоженная, холодная, с идеальной осанкой и дорогой брошью на вороте. Только глаза красные. Неужели плакала? Не может быть.

— Проваливай, — говорю я.

Она не двигается.

— Энни...

— Я сказала — проваливай нахер отсюда.

Кейт жёстко заталкивает меня внутрь, и дверь за моей спиной закрывается с металлическим лязгом. Я слышу, как поворачивается ключ. Вирджиния встаёт и делает шаг ко мне. Она протягивает свою руку, медленно дотрагиваясь до моего плеча.

— Не смей меня касаться, — шиплю я, отшатываясь к двери.

Она медленно опускает руку.

— Мне жаль, Энни, — тихо говорит она. — Мне правда жаль, что ты не понимаешь величия того, что происходит. Ты могла бы относиться ко всему иначе. И тебе бы стало легче. Просто попробуй посмотреть на это под другим углом.

Я смотрю на неё, на эту женщину, которая родила меня, которая кормила меня с ложечки, которая водила в школу и проверяла домашние задания и не узнаю её. Или узнаю впервые по-настоящему.

— Под каким ещё, блядь, углом? — мой голос срывается на крик, я чувствую, как горло начинает саднить. — Ты издеваешься?! Вы все больны! И ты, и отец, и этот сраный мудак Кейт! Вы сделали из меня инкубатор! Вы издевались надо мной всю жизнь — следили как за подопытной крысой! Жизнь Виктора вы вообще похоронили в лаборатории! А ты сейчас хочешь, чтобы я посмотрела на это под ДРУГИМ УГЛОМ?!

Я кричу. Громко, до хрипоты, до слёз, которые снова текут по щекам. Я не помню, когда в последний раз так орала. Наверное, никогда. Вирджиния поднимает руку, будто хочет меня остановить.

— Анна, пожалуйста, успокойся...

— НЕ СМЕЙ МНЕ ГОВОРИТЬ УСПОКОИТЬСЯ!

Я замечаю, что её губы дрожат. В глазах — что-то, чего я никогда там не видела. Стыд? Сочувствие? Мягкость? Какая-то странная, почти человеческая боль. А потом я вижу, как по её щеке скатывается слеза. Я смеюсь. Горько, истерично, почти безумно.

— О, нет, только не это! — выплёвываю я. — Только не делай вид, что у тебя есть сердце! Ты сука, холодная, расчётливая сука, которая продала собственную дочь нацистским выродкам, и я ни секунды не верю, что ты способна плакать по-настоящему.

Она смотрит на меня несколько секунд. Потом её рука взлетает в воздух, и пощёчина обжигает мою щёку. Я хватаюсь за лицо, отшатываясь. Смотрю на неё зло, исподлобья. Она тяжело дышит.

— Не смей, — шепчет она. — Не смей говорить мне, что я не чувствую. Ты ничего обо мне не знаешь.

Я молчу. Просто стою и смотрю на неё. Вирджиния медленно садится на стул у моей кровати. Поправляет юбку, вытирает слёзы и снова становится похожа на ту ледяную статую, которую я знаю всю жизнь.

— Присядь, Энни, — говорит она тихо. — Пожалуйста. Я хочу поведать тебе одну историю.

Я смотрю на неё. На её красные глаза и не знаю, что делать. Ноги подкашиваются, и я падаю на край кровати, у меня просто нет сил стоять.

— Ну давай, — зло шепчу я. — Рассказывай свою сказку…

Глава 6

История Вирджинии Миллер

Я не выбирала эту дорогу. Она была проложена задолго до моего первого вздоха, утоптана ногами тех, чьих имён я даже не знала, чьи лица растворились в чёрно-белых фотографиях. Мой отец Фридрих Кёниг был из тех, кто сидел в тихих кабинетах с высокими потолками и решал, кому жить, а кому умереть, во имя науки. Он почти не улыбался, но, когда улыбался — это было похоже на трещину в бетонной стене. Мать, Гертруда, работала вместе с ним — она занималась клеточными культурами. Я не знала, что мой отец начинал свою карьеру не в мирной науке. Я не знала, что его учителем был человек, чьё имя вычеркнули из учебников, но оставили в архивах. Я не знала, что лаборатория, в которой я проводила всё своё детство, была всего лишь надводной частью айсберга, а под землёй, на нижних уровнях, происходило то, о чём мне не следовало знать никогда.

Я поступила в университет, потом вернулась в семейный центр уже как полноценный сотрудник. Мне было двадцать два. Я была молодой, талантливой и перспективной. Я не знала, что многие из моих «сослуживцев» — не просто учёные, а люди, чьи отцы и деды работали на Третий рейх. Я не замечала этого или не хотела замечать.

Алекс появился у нас в центре, когда мне было двадцать три. Его пригласил отец — сказал, что это молодой, но очень перспективный невролог. Алекс Миллер был высоким, подтянутым, с тёмно-русыми волосами, зачёсанными назад, и серо-голубыми глазами, которые смотрели на меня так, будто я единственная женщина во всем мире. Я влюбилась быстро, без оглядки, с мыслью, что «это навсегда». Мы встречались полгода, потом он сделал предложение, и мы поженились. Алекс был нежен и заботлив. Идеальный муж. Идеальный зять. Идеальный врач. Мы хотели детей, очень хотели. Я забеременела дважды, и оба раза теряла ребёнка на ранних сроках. Врачи разводили руками. Анализы ничего не показывали. Моё тело было здоровым, фертильным, но что-то внутри него не принимало новую жизнь. Именно тогда Алекс впервые сказал мне.

— Есть один проект, — начал он как-то вечером, сидя у камина. — «Аркадия». Мы сможем помочь тебе забеременеть и родить здорового ребёнка.

— Что это за проект? — спросила я.

— Способ, — он словно подбирал слова, — перепрограммировать репродуктивную систему. Выйти за пределы того, что сегодня может официальная медицина.

— Это опасно?

— Всё опасно, — он посмотрел на меня своими серыми глазами. — Ты готова рискнуть?

Я была наивной. Я думала, что речь идёт о гормональной терапии или экспериментальном ЭКО. Алекс привёл меня в лабораторию, и там я увидела… их. Это был подземный комплекс в пригороде Берлина. Меня провели по коридорам, где за стеклянными стенами работали люди в масках. Всё было очень чистым, стерильным. Алекс открыл дверь в комнату, где стояло несколько кроватей. На них лежали люди. Совсем юные люди. Лет 16–17.

— Что это? — мой голос дрожал.

— Это наши пациенты, — спокойно сказал Алекс.

— Они что… мертвы? — я не решалась подойти ближе.

— Нет. Они спят. Мы проводим с ними исследования.

— Исследования чего?

Он повернулся ко мне. Его лицо было совершенно бесстрастным.

— Мы ищем способ остановить нейродегенеративные болезни. Создать поколение, невосприимчивое к боли, страху, к тем слабостям, которые делают человека уязвимым. Ты знаешь, что твоя мать умерла от штамма вируса D-IX, который мутировал и передавался воздушно-капельным путём?

Меня затошнило. Я прислонилась к стене, хватая ртом воздух.

— Ты врёшь.

— Нет. — Он подошёл ко мне и взял за руку. — Проекту «Аркадия» уже больше пятидесяти лет. Он начинался как медицинское исследование для нужд армии. Потом расширился. Твой отец является одним из основателей этого проекта.

— Вы ставите эксперименты на людях? Они умирают?!

— Это все не важно, мы можем спасти их. И мы можем дать тебе ребёнка.

Я вырвала руку.

— Ты чудовище.

— Нет, — сказал он спокойно. — Я учёный. И я люблю тебя, но я не позволю твоей сентиментальности разрушить то, во что мы верим.

Я ушла. Вернулась в нашу квартиру, закрылась в ванной и просидела там до утра, обхватив колени. Алекс не пришёл за мной. Он знал — я вернусь сама. Потому что я уже была частью этого. Потому что без него моя жизнь была пуста. Он был для меня якорем света и смысла в жизни. Я была так сильно привязана к нему, что просто не могла представить жизнь без него… Мы помирились, и я сказала себе, что отказываюсь верить в его причастность к ужасным экспериментам проекта «Аркадия». Я говорила себе, что наука не имеет морали, а значит, и вины. Я согласилась на эксперименты, чтобы подарить ему ребенка. И через месяц, тест показал положительный результат. Врачи наблюдали за мной постоянно. Анализы два раза в неделю, УЗИ, кардиотокография. Плод развивался хорошо — слишком хорошо для моей истории выкидышей. Только я сама чувствовала себя всё хуже. Слабость, головокружения, странные боли в мышцах, которые не проходили. Мне говорили, что это обычный токсикоз.

На тридцать четвёртой неделе я потеряла сознание. Очнулась в реанимации. Алекс стоял надо мной, держал за руку. Я спросила, что случилось.

— Твой организм начал отторгать вирус, — сказал он. — Но плод… плод выделяет антитела. Он спасает тебя.

— Что ты говоришь?

— Ребёнок, которого ты носишь, уже является частью проекта. Она наш первый успешный образец естественной защиты.

Я погладила живот, чувствуя, как внутри шевелится маленькая жизнь. И впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно. Не за себя. За ребенка. Но что я могла сделать? Сбежать? Куда? Мои деньги, моя работа, мои связи — всё было создано Аркадией. Когда мне сказали, что мы переезжаем в Америку, я не сопротивлялась. Бывшие нацистские учёные работали в правительственных лабораториях, преподавали в университетах, получали награды. Их прошлое было залито бетоном фальшивых биографий и поддельных документов.

Алекс знал, куда ехать и к кому обратиться. Мы получили новое гражданство, новую жизнь, новые имена. Вирджиния Миллер — так меня теперь звали.

Когда родилась Энни, я смотрела на нее и она пугала меня. Она не плакала, не смеялась, она была моей дочерью, но была пугающе чужой. Я благодарила «Аркадию» за то, что смогла стать матерью. Но плата была слишком высока. Я продала свою душу, и душу своей дочери. И ещё многих детей, которых не знала. Алекс говорил, что это все во имя науки, что человечество будет нам благодарно, что мы стоим на пороге новой эры, где не будет страданий, страха и боли.

Я боюсь, что моя дочь никогда меня не простит. И что у меня никогда не будет шанса объяснить, что я не хотела этого. Я просто хотела ребёнка.

Я Вирджиния Миллер, и это моя история.

Глава 7

Виктор

Сегодня Вивиан вызвала меня в центральный офис. Сказала, что они нашли что-то, что может меня заинтересовать. Я надеялся, что они выяснили, где моя Энни, потому что терпение уже давно превратилось в тупую, грызущую ярость, которая не давала мне спать по ночам. Каждый день в этом бункере был похож на предыдущий: стены, камеры, испуганные взгляды людей, которые боялись даже смотреть в мою сторону. Я ненавидел это место. Но я терпел. Ради Энни.

Я прислонился плечом к стене у входа, сложил руки на груди и просто слушал.

— Итак, — Вивиан обвела всех присутствующих взглядом, — ситуация следующая.

Она сидела во главе стола, поджав губы.

— Элиас, — она кивнула мужчине слева, — введи нас в курс.

Элиас, тощий парень с вечно взъерошенными волосами и очками в тонкой оправе, поправил их привычным жестом и развернул ноутбук к проектору. На стене за его спиной появилась фотография. Я узнал его сразу. Марк Ридли. На снимке он выглядел как типичный «ботаник»: залысины, очки, испуганный взгляд.

— Марк Ридли, 32 года, — начал Элиас сухим, протокольным голосом. — Наш основной свидетель по делу «Аркадия». Был госпитализирован после инцидента в Лос-Гатос, затем переведён в закрытое психиатрическое учреждение «Pacific Clinics» в Лос-Гатосе. Официальный диагноз — острый психоз с элементами паранойи. Неофициально...

Он сделал паузу, посмотрел на меня. В его взгляде читалось что-то вроде осторожного любопытства — как у человека, который впервые видит хищника вблизи и не уверен, насколько надёжна клетка.

— ...его просто накачивают препаратами, чтобы он не болтал лишнего.

— Мы это уже проходили, — сказал я, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — Что нового?

Элиас усмехнулся — нервно, одними уголками губ.

— Новое, мистер... Виктор, — он запнулся, не зная, как меня называть, и это было почти забавно, — то, что Ридли переводят. Вчера вечером, по нашим каналам, мы получили информацию, что его этапируют в Atascadero State Hospital.

Я вопросительно поднял бровь. Вивиан пояснила:

— Федеральная психиатрическая больница строгого режима. В основном для людей, признанных невменяемыми. Максимальная изоляция, минимум контактов с внешним миром. Идеальное место, чтобы сделать из свидетеля овощ.

В комнате зашушукались. Я перевёл взгляд на остальных за столом. Двое — агенты отдела HRSP. Я запомнил аббревиатуру из их разговоров. Эти ребята охотятся за военными преступниками и нацистскими прихвостнями. Третий — из U.S. Marshals Service, в форме, с квадратной челюстью и руками, которые явно привыкли к оружию. Четвёртый — гражданский аналитик с покрасневшими глазами, похожий на крота, которого вытащили на свет.

— Зачем мне всё это? — спросил я, хотя уже знал ответ. Они хотели, чтобы я сделал грязную работу за них.

Вивиан встала, обошла стол и подошла ко мне почти вплотную. Её лицо было в нескольких сантиметрах от моего, и я видел каждую морщинку, каждый след усталости, который оставила на ней эта работа.

— Потому что мы планируем операцию по перехвату Ридли, — сказала она. — Пока он ещё в пути. Маршалы не хотят светиться, чтобы не подставлять своих. У них есть подозрения, что в Marshals Service тоже есть свои люди в кармане у Кейта.

— И вы хотите, чтобы я.…что?

— Мы хотим, чтобы ты был нашей страховкой. — Это сказал маршал с квадратной челюстью. Его голос был низким, спокойным, почти ленивым. — Охрана у Ридли будет плотная. Два бронированных автомобиля, как минимум четверо вооружённых маршалов. Но ты — единственный, кого не берут пули. По крайней мере, так говорят.

Я усмехнулся.

— Это не совсем так. Я не чувствую боли, и у меня хорошая регенерация. Но убить меня всё ещё возможно. Я не бессмертен, к сожалению.

— Именно поэтому ты идеально подходишь, — сказала Вивиан. — Ты физически способен вырубить троих вооружённых охранников. Это сэкономит нам время. А время — единственное, чего у нас нет.

Я посмотрел на неё. Она не блефовала. Она действительно верила, что это сработает. Или, по крайней мере, делала вид.

— Ладно. А как мы его вывезем? И куда?

— Есть запасная точка, — сказал аналитик, похожий на крота. Он говорил быстро, будто боялся, что его перебьют. — Заброшенный медицинский центр в сорока милях от Атаскадеро. Там мы его спрячем и переправим в безопасное место. Машина будет ждать за периметром. Всё остальное — наша работа: прикрытие, отключение сигнализации, глушение связи.

Я смотрел на карту Калифорнии, которая висела на стене, и думал. US-101. Потом 46-я дорога. Лесистая местность, мало заправок, почти нет камер. Идеальное место для засады.

— И где мой интерес? — спросил я. — Мне плевать на вашего Ридли. Мне плевать на ваши ордена, вашу борьбу с нацизмом и всю эту возню. Я здесь только потому, что вы обещали помочь найти Анну. А вы, блядь, до сих пор не нашли её. Вы гоняетесь за каким-то свидетелем, а она там, с этими тварями, и с каждым днём...

Я не договорил. Горло перехватило. Я чувствовал, как внутри поднимается та самая волна, которую я так старательно сдерживал все эти дни. Ярость. Бессилие.

— Виктор, — сказала Вивиан мягко. — Ридли — единственный, кто видел внутреннюю кухню «Аркадии». Он знает структуру лабораторий, имена врачей, протоколы. Он знает, где находятся объекты, которые даже мы не смогли найти. Включая те, где могли спрятать Анну. Если мы хотим её найти — нам нужен он. Это не обсуждается.

Я молчал. В комнате стояла тишина, такая плотная, что я слышал собственное дыхание. Где-то в углу тикали часы. Где-то гудел кондиционер. Я смотрел на Вивиан и думал о том, что она, возможно, единственный человек в этом здании, который не врёт мне. И это была единственная причина, по которой я всё ещё здесь.

— Ты уверена? — спросил я.

— Нет, — честно ответила она. — Но это наш единственный шанс.

Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует напряжение, которое не отпускало меня уже несколько недель. Чёрт возьми, как же я ненавижу, когда приходится полагаться на кого-то другого.

— Ладно, — выдавил я наконец. — Что от меня требуется?

Вивиан отошла к столу, взяла что-то со стула и бросила мне. Я поймал маску. Белая, с вытянутым лицом, чёрными провалами глаз и рта.

Я несколько секунд смотрел на неё, потом медленно поднял на уровень лица.

— Ты серьёзно? — спросил я. — Что это за цирк?

— Камеры, — объяснил маршал. — В Атаскадеро камеры повсюду. Если кто-то опознает тебя — всё, твоя свобода кончится быстрее, чем ты успеешь чихнуть. А с маской... ты просто неизвестный психопат, который с цепи сорвался.

— Неизвестный психопат, — повторил я, усмехнувшись, а потом рассмеялся в голос. — Вы приносите мне маску призрака, я надеваю её и иду похищать свидетеля из федеральной психушки. Вы в курсе, как это звучит?

— Как план, который сработает, — сухо ответила Вивиан.

Я вертел маску в руках, разглядывая её под холодным светом ламп. Ткань внутри была мягкой, почти приятной на ощупь. Когда я смотрел в эти черные вытянутые глаза, я чувствовал, что эта маска может стать для меня чем-то большим…

— И что я делаю? — спросил я, поднимая взгляд.

— Врываешься, отключаешь охрану, забираешь Ридли и выходишь к нам. Машина ждёт за периметром.

Я ещё раз посмотрел на маску, потом надел её. Пластик приятно холодил лицо. Через чёрные прорези мир казался чужим, тёмным, искажённым. В отражении тёмного монитора я увидел себя — высокую фигуру в маске, прислонившуюся к стене. Белое лицо смотрело на меня пустыми глазницами, и я улыбнулся. Скоро, Энни. Скоро я приду за тобой.

— Выглядишь как гребанный маньяк из дешёвого хоррора, — заметил маршал.

— В точку, — ответил я, снимая маску. — Когда выезжаем?

— Через два часа, — сказала Вивиан. — Будь готов.

Я кивнул.

Глава 8

Виктор

Мы стоим на обочине US-101, где-то между Атаскадеро и Лос-Гатосом, и ждём. Ночь вокруг — чёрная, бархатная, бесконечная, будто кто-то накрыл весь этот грёбаный штат плотной тканью и забыл снять. Фонари — жёлтые, больные, вырывают из темноты куски мокрого асфальта, оставляя за их пределами абсолютную, густую тьму, в которой можно утонуть. Я стою в этой темноте и чувствую, как внутри поднимается то самое сладкое, тягучее предвкушение, которое я так долго не испытывал. Оно разливается по венам, как тёплый яд, заставляя сердце биться чаще, а пальцы — сжиматься в кулаки в предвкушении. Элиас стоит рядом, в чёрном бронежилете, который делает его похожим на черепаху. Он тычет пальцем в планшет — экран светится мертвенно-голубым, выхватывая из тьмы его квадратную челюсть, такую же твёрдую и неподвижную, как всё его существо.

— Конвой из двух машин, — говорит он, и его голос звучит где-то далеко, будто он говорит не со мной, а сквозь вату. — Бронированный Ford Transit, переоборудованный под перевозку заключённых. Задняя — внедорожник сопровождения, два вооружённых маршала в каждом. По протоколу Ридли будет в полных ограничениях. Наручники, ножные кандалы, поясная цепь. Они не рискуют даже с теми, кто не представляет угрозы.