Спасенная тьмой

Элинор выплюнула воду, закашлялась, хватая ртом воздух, который показался ей сладким, как мёд, после той ледяной бездны. Она висела в его руках, судорожно дыша, а вокруг была тьма — только слабое свечение каких-то мхов или кристаллов на стенах освещало подземное озеро, в котором они оказались. Вода была чёрной, маслянистой, и от неё исходил запах гниющих водорослей и старого железа.

— Ты... — прохрипела она, пытаясь вырваться. — Зачем? Ты мог дать мне умереть!

Валентин не ответил. Его руки, сжимавшие её талию, дрожали, и когда она взглянула на его лицо, она увидела, что он бледен, как никогда, даже по меркам вампиров. Его глаза — обычно ярко-красные — сейчас тускло мерцали, а из уголка губ текла тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови. Он был ранен. В падении он принял на себя все удары, защищая её, и его тело было изрезано острыми камнями, которые оставили глубокие рваные раны на его плечах и спине.

— Отпусти меня! — закричала она, отталкивая его, и он, не сопротивляясь, разжал руки. Элинор упала в воду, но дно оказалось близко — она встала, вода доходила ей до пояса. Она отошла на несколько шагов, развернулась и уставилась на вампира, который стоял по грудь в воде и смотрел на неё своими тускнеющими глазами.

— Ты спас мне жизнь? — спросила она с ненавистью и недоумением. — Ты, убийца моего отца? Ты, монстр, который держит меня в клетке? Зачем?

Валентин усмехнулся, но улыбка вышла кривой и болезненной.

— Не думай, что я сделал это из доброты, — сказал он, и голос его звучал глухо, с металлическим привкусом. — Ты — мой ключ. Если ты умрёшь, я потеряю всё, к чему шёл двадцать лет. И, кроме того... — он замолчал, и его глаза вдруг встретились с её глазами. В них промелькнуло что-то странное — не холод, не насмешка, а что-то похожее на боль. — Я не хотел твоей смерти. Не здесь. Не так.

Элинор почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Этот взгляд, этот голос... Они будили в ней нечто первобытное, нечто, что она не могла контролировать. Её сердце билось быстрее, но не от страха. Она ненавидела его. Она должна была ненавидеть его. И она ненавидела. Но рядом с ненавистью росло что-то ещё, что-то тёплое и пугающее, что она отчаянно пыталась заглушить.

Она отвернулась и побрела к берегу, выдирая ноги из вязкого дна. Он не остановил её. Она слышала, как он тяжело дышит, и поняла, что его раны серьёзны — вампиры не дышат так часто, если только не теряют много крови или не находятся на грани смерти.

Она выбралась на берег — узкую полосу гальки, омываемую чёрной водой. Вокруг высились каменные стены, уходящие вверх до полной темноты, и только слабые светящиеся лишайники на потолке давали призрачный свет. Где-то в глубине пещеры слышался шум подземной реки, которая, возможно, вела наружу. Элинор присела на корточки, пытаясь отдышаться, и вдруг услышала, как Валентин пошатнулся и с глухим всплеском рухнул в воду.

Она обернулась. Он лежал на спине, почти полностью погружённый в чёрную воду, его глаза были закрыты, а из ран на груди и плечах сочилась тёмная кровь, окрашивая воду вокруг него в фиолетовый цвет. Он был без сознания.

Элинор замерла. Мгновение она смотрела на него, лежащего, беззащитного, уязвимого, и в её голове пронеслась мысль: «Я могу убить его. Прямо сейчас. Он без сознания, он ранен, он не сможет сопротивляться. Я могу взять камень и размозжить ему череп, и тогда я буду свободна. Всё кончится».

Она поднялась, оглянулась в поисках подходящего камня. Её глаза наткнулись на острый кусок сланца, который высовывался из гальки. Она подошла к нему, подняла, взвесила в руке. Достаточно тяжёлый, чтобы одним ударом проломить череп даже вампиру — если, конечно, он был достаточно ослаблен. Она повернулась, сделала шаг к воде, и вдруг её ноги приросли к земле.

Она не могла двигаться. Не потому, что её что-то держало — нет, физически она была свободна. Но внутри, в самой глубине груди, что-то сдавило её сердце, и острая боль пронзила всё тело, когда она попыталась поднять руку с камнем. Она чувствовала его боль — её собственная душа отзывалась на каждую его рану, на каждую каплю крови, стекающую в воду. Связь. Проклятая, ненавистная связь истинной пары.

— Нет, — прошептала она, роняя камень на землю. — Нет, пожалуйста, только не это.

Она упала на колени, сжимая голову руками. Эта связь была сильнее её воли. Она понимала, что если он умрёт, она тоже умрёт — не сразу, но медленно, от истощения, от боли, от потери той части себя, которая была соединена с ним. И она не могла позволить ему умереть, даже если он был её врагом. Это было хуже рабства. Это было рабством души.

Элинор подползла к воде и с трудом вытащила его тело на берег. Он был тяжёлым — не из-за веса, а из-за собственной беспомощности, которая делала его громоздким. Она перевернула его на спину, наклонилась и увидела, что его раны медленно, но верно затягиваются — вампирская регенерация работала, но очень медленно, словно он был истощён. Ей нужно было остановить кровотечение, иначе он не успеет восстановиться.

Она разорвала подол своей рубахи на полосы и начала перевязывать его раны. Её пальцы дрожали, когда она касалась его холодной кожи, и каждый раз, когда она прижимала ткань к ране. Она чувствовала его боль как свою — тупую, ноющую пульсацию, которая отдавалась в её груди. Она работала молча, стиснув зубы, ненавидя себя за то, что спасает убийцу, ненавидя его за то, что он сделал её слабой.

Когда все раны были перевязаны, она села рядом с ним и уставилась в темноту. Прошло несколько минут. Вдруг он зашевелился — его веки дрогнули, и он открыл глаза. Красный свет в них был бледным, как угасающий уголь. Он посмотрел на неё, потом на повязки, потом снова на неё.

— Ты... — прошептал он, и в голосе сквозило неверие. — Ты перевязала меня. Почему?

Элинор отвернулась, скрестив руки на груди.

— Потому что если ты умрёшь, я тоже умру, — ответила она холодно. — Старик в камере рассказал мне о связи. Я не хочу умирать из-за того, что какой-то проклятый вампир истечёт кровью.

Валентин приподнялся на локте, его глаза расширились. Он уставился на неё с таким выражением, которого она никогда раньше не видела на его лице — потрясение, смешанное с чем-то, похожим на ужас.

— Связь? — переспросил он. — Какая связь? О чём ты говоришь?

— Ты не знаешь? — Элинор резко повернулась к нему, и в её голосе зазвенела ярость. — Ты держишь меня в плену, собираешься использовать мою кровь для какого-то ритуала, а даже не знаешь, что я твоя истинная пара? Ты, видимо, ослеплён своей жаждой власти, чтобы не чувствовать того, что чувствую я! Каждый раз, когда ты рядом, меня трясёт, моё сердце бьётся быстрее, я чувствую твою боль, и это отвратительно!

Она вскочила на ноги, замахала руками, и её голос сорвался на крик.

— Я не хочу быть связанной с тобой! Я ненавижу тебя! Ты убил моего отца, ты сжёг мой дом, ты забрал мою свободу! И теперь я должна заботиться о тебе, потому что иначе умру? Это несправедливо!

Она кричала до тех пор, пока в груди не осталось воздуха, а потом рухнула на колени, заливаясь слезами, которые сдерживала так долго. Всё, что она пережила — смерть отца, гибель клана, плен, страх, унижение — вырвалось наружу вместе с этими рыданиями. Она плакала, как ребёнок, который потерял всё, что любил, и остался один в чужом, враждебном мире.

Валентин молчал. Он смотрел на неё, и его лицо было непроницаемо, но в его глазах мелькали тени эмоций, которые он не мог скрыть. Наконец он поднялся, пошатываясь, и подошёл к ней. Элинор подняла голову, ожидая удара или грубого окрика, но он просто опустился перед ней на одно колено и произнёс тихо, почти беззвучно:

— Я не знал. Я не знал, что ты моя истинная пара. Я чувствовал странное притяжение, но списывал его на особенности твоей крови. Я не знал, что проклятие связало меня с тобой таким образом.

Элинор посмотрела ему в глаза и увидела там то, чего не ожидала — искреннее замешательство, почти боль.

— Тогда зачем ты похитил меня? — спросила она, голос её дрожал. — Зачем убил моего отца?

Валентин вздохнул, и этот вздох был человеческим — усталым, глубоким, словно он нёс на себе груз веков.

— Я не убивал твоего отца, — сказал он. — Мои люди — да, они пришли за тобой по моему приказу, но я не приказывал убивать никого, кроме тех, кто оказывал сопротивление. Твой отец... он бросился на них с мечом, защищая тебя. Он был сильным воином, и они убили его в бою. Я не горжусь этим. Я не хочу оправдываться, но я не убивал его лично. Он пал от руки моего генерала, который превысил полномочия.

Элинор замерла. Она хотела не верить ему, хотела закричать, что он лжёт, но в его голосе не было лжи — только усталая правда. Она закрыла глаза, пытаясь переварить это. Отец мёртв, и виноват в этом вампир, но не тот, что стоит перед ней, а тот, кто выполнял его приказ. Разница была тонкой, но она существовала.

— Ты всё равно несёшь ответственность, — прошептала она.

— Знаю, — ответил он. — И я заплачу за это. Но сейчас не время для счётов. Мы в подземельях, которые старше самого замка. Здесь водятся твари, которых даже я боюсь. Нам нужно выбираться отсюда, иначе мы оба погибнем.

В этот момент из глубины пещеры донёсся звук — низкий, вибрирующий рык, от которого вода покрылась рябью. Элинор вскочила, вглядываясь в темноту, и увидела два жёлтых огонька, которые медленно приближались к ним. Глаза. Огромные, горящие, словно угли в ночи.

— Что это? — прошептала она.

Валентин встал рядом с ней, и его рука легла на её плечо, сжимая его защитным жестом.

— Древний страж, — сказал он. — Их оставили здесь первые строители замка, чтобы никто не проник в святилище снизу. Они питаются кровью и не различают своих и чужих. Я слишком слаб, чтобы сражаться с ним. Ты должна помочь мне.

— Я? — переспросила она, чувствуя, как страх сковывает её тело. — Я не умею сражаться!

— Ты — оборотень, — отрезал он. — В твоей крови есть звериная сила. Попробуй призвать её. Сосредоточься на ярости, на ненависти ко мне, на всём, что заставляет твою кровь кипеть. Выпусти её наружу.

Элинор смотрела на приближающиеся огни, чувствуя, как её сердце заходится в бешеном ритме. Ярость. Ненависть. Она закрыла глаза и вспомнила лицо отца, его последний взгляд, его кровь на снегу. Она вспомнила холод клетки, запах плесени, голос старика, сказавшего, что она — ключ. Она вспомнила всё, что у неё отняли, и в груди что-то сломалось. Боль и гнев слились в бурлящий поток, который хлынул по её венам, и она почувствовала, как её тело начинает меняться — клыки удлиняются, пальцы оканчиваются когтями, зрачки расширяются, заполняя всю радужку.

Она зарычала. Не как человек — как зверь. И в этом рыке было столько боли и силы, что даже Валентин отшатнулся.

Существо, выползшее из тьмы, оказалось огромным — нечто среднее между ящером и пауком, с множеством конечностей и челюстями, усеянными иглами. Оно двинулось на них, но Элинор, не думая, бросилась вперёд, вонзая когти в его твёрдую шкуру. Она рвала, кусала, била, чувствуя, как её звериная натура берёт верх, даруя ей силу, которую она никогда не знала.

Вместе с Валентином — даже ослабленным, но всё ещё опасным — они сражались с тварью. Он использовал свои когти и скорость, а она — ярость и первобытную мощь. Через несколько минут чудовище рухнуло у их ног, испуская предсмертный хрип, и затихло.

Элинор стояла, тяжело дыша, дрожа всем телом. Она смотрела на свои руки, всё ещё покрытые когтями, на кровь — чужую кровь — на своей коже, и внутри неё боролись два чувства: ужас от того, во что она превратилась, и странное, опьяняющее удовлетворение от победы.

Валентин подошёл к ней, его лицо было бледным, но глаза горели ярче, чем раньше.

— Ты сделала это, — сказал он с удивлением и уважением. — Ты призвала свою внутреннюю силу. Ты сильнее, чем я думал.

Элинор медленно выдохнула, позволяя звериному облику схлынуть, возвращаясь к человеческому виду. Она была истощена, но в ней теплилась искра надежды.

— Это ещё не конец, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Мы не выбрались. И я не простила тебя. Но я буду сражаться. За себя. За свою свободу. А ты... ты поможешь мне, потому что без меня ты умрёшь. Мы в одной лодке, монстр.

Валентин усмехнулся — на этот раз не насмешливо, а почти тепло.

— В одной лодке, — повторил он. — Какая ирония.

Он протянул ей руку, и она, поколебавшись, взяла её. Они двинулись вдоль подземной реки, которая, казалось, вела куда-то вверх. Вдалеке забрезжил слабый свет — не искусственный, а естественный, похожий на лунный свет, пробивающийся через расселину в скале.

Они почти дошли до выхода, когда Валентин внезапно остановился и прижал руку к груди. Его лицо исказилось от боли, и он рухнул на колени.

— Что с тобой? — крикнула Элинор, бросаясь к нему.

— Проклятие, — прохрипел он. — Оно возвращается. Я чувствую, как тьма забирает меня. Я не могу контролировать это. Если я потеряю сознание... если я превращусь в зверя... ты должна будешь убить меня. Обещай мне.

Она смотрела на него, на его судорожные движения, на его глаза, которые начали наливаться чернотой. И в этот момент она осознала, что готова на всё, чтобы спасти его — не из любви, не из жалости, а из чистого, животного инстинкта самосохранения, который связал их вместе.

— Я не убью тебя, — сказала она твёрдо. — Я найду способ снять проклятие. Мы выберемся отсюда, и тогда... тогда я решу, что делать с тобой. Но ты не умрёшь. Не сегодня.

Она обхватила его руками, встала на ноги, пытаясь удержать его, и потащила к свету. Её мышцы горели, но она не сдавалась. Она чувствовала, как его тело холодеет, как его дыхание становится поверхностным, но она продолжала идти.

Свет приближался. Она почти вытащила его наружу, когда услышала голос — тихий, змеиный, пробирающий до костей:

— Ты думаешь, что спасёшь его? Наивная полукровка. Ты не знаешь, что ты сама — его проклятие.

Элинор обернулась и увидела фигуру в плаще, стоящую у входа в пещеру. Фигура была невысокой, но от неё веяло такой силой, что камни вокруг начали крошиться. В руках у неё был посох, увенчанный черепом, и глаза горели зелёным огнём.

— Моргана, — прошептал Валентин, и в его голосе прозвучал страх, которого она никогда не слышала. — Беги. Беги, Элинор.

Но она не побежала. Она осталась стоять, заслоняя собой его тело, и смотрела в лицо новой угрозе, которая была страшнее любых тварей.

— Отойди от него, — сказала фигура. — И я, возможно, позволю тебе умереть быстро.

Элинор сжала кулаки, чувствуя, как в ней снова просыпается зверь.

— Я не отойду, — ответила она, и голос её звучал твёрже стали. — Он мой. И я не позволю тебе забрать его.

Глаза Морганы сверкнули, и она рассмеялась — долгим, зловещим смехом, от которого по стенам побежали трещины.

— Тогда ты умрёшь вместе с ним, — сказала она, поднимая посох. — Это будет прекрасный ритуал.

Свет померк.

Глава 3. Колдунья

Смех Морганы растекался по пещере, как ядовитый туман, проникая в уши, в лёгкие, в самую душу. Элинор чувствовала, как от этого звука её зубы начинают ныть, а кожа покрывается мурашками, будто тысячи ледяных игл впиваются в тело. Она стояла перед Валентином, раскинув руки в стороны, заслоняя его от колдуньи, хотя внутри всё дрожало от страха. Но она не могла отступить. Не могла позволить этой твари прикоснуться к нему, даже если он был её врагом.

Моргана сделала шаг вперёд, и светящийся мох на стенах потускнел, словно боялся её присутствия. Она была невысокой, почти карлицей, но её фигура излучала такую силу, что воздух вокруг неё искрился, и мелкие камешки на полу начинали танцевать, подчиняясь её воле. Её лицо скрывал глубокий капюшон, но из-под него пробивался зелёный свет — глаза, горящие нечеловеческим огнём, и узкие губы, искривлённые в зловещей усмешке.

— Ты смешна, маленькая полукровка, — произнесла она, и голос её звучал как шёпот множества змей. — Ты защищаешь того, кто принёс смерть твоему роду. Ты даже не понимаешь, что он использовал тебя с самого начала. Твоя кровь, твоя судьба — всё это было предначертано, и ты всего лишь пешка в моей игре.

Элинор сжала кулаки, чувствуя, как когти снова начинают прорастать сквозь кожу. Она не знала, сможет ли победить эту ведьму, но она знала, что не отступит.

— Я не пешка, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я — наследница северных земель. И если ты думаешь, что я позволю тебе забрать его, ты ошибаешься.

Моргана рассмеялась снова, и от этого смеха капли воды на стенах превратились в пар.

— О, какая гордость! Какая глупая, ничтожная гордость! Ты не знаешь, что такое истинная сила. Ты не знаешь, что такое настоящая тьма. Я создала это проклятие задолго до твоего рождения. Я сплела его из крови и слёз, из страха и предательства. И я могу снять его — но только ценой твоей жизни. Хочешь знать правду?

Посох в её руках вспыхнул, и зелёные искры, словно живые, окружили Элинор, сплетаясь в мерцающее кольцо.

Элинор почувствовала, как её ноги прирастают к земле, как воздух сгущается вокруг неё, мешая дышать.

— Я не хочу слушать тебя! — крикнула она, пытаясь вырваться, но магия была слишком сильна.

Моргана приблизилась, и теперь Элинор видела её лицо — старое, морщинистое, с глубокими шрамами, которые пересекали щёки и лоб. Её глаза были полностью зелёными, без белков и зрачков, и в них отражалась бесконечная пустота.

— Ты умрёшь, дитя, — прошептала она. — Но сначала я выпью твою душу. Ты будешь кормить мой ритуал, и тогда я обрету бессмертие, которое так долго искала.

Она подняла посох, намереваясь нанести удар, но в этот момент Валентин, который лежал без сознания, вдруг открыл глаза. Его зрачки расширились, и он, собрав последние силы, вскочил на ноги, врезавшись плечом в Моргану. Она пошатнулась, и зелёное кольцо вокруг Элинор на миг ослабло. Элинор рванулась вперёд, разрывая магические путы, и бросилась на колдунью с яростным криком.

Её когти вонзились в плащ Морганы, но та оказалась быстрее. Она отпрыгнула назад, выставив перед собой посох, и из его вырвался луч зелёного света, ударивший Элинор в грудь. Она отлетела назад, ударилась спиной о стену и сползла на пол, чувствуя, как жгучая боль разливается по телу.

— Элинор! — закричал Валентин, и в его голосе была такая боль, какой она не слышала раньше.

Он рванулся к ней, но Моргана выбросила вперёд руку, и чёрные цепи выросли из земли, опутывая его ноги и руки. Он упал, пытаясь разорвать их, но они были слишком крепкими.

— Ты слаб, вампир, — сказала Моргана, нависая над ним. — Твоя сила иссякла, потому что ты пытался защитить эту девочку. Ты забыл, кто ты есть. Ты забыл, что ты — чудовище, и чудовища не спасают, они убивают.

Элинор медленно поднялась, прижимая руку к груди, где горел след от магического удара. Её глаза застилала красная пелена ярости. Она видела, как Валентин корчится в цепях, как Моргана заносит посох для смертельного удара. И в этот момент в ней что-то сломалось окончательно. Не связь — она уже привыкла к ней. Сломалась её последняя преграда, последний страх перед собственной силой.

Она зарычала. Не по-человечески, не как оборотень — как нечто древнее и разрушительное, что дремало в её крови всё это время. Её тело вспыхнуло серебристым светом, и она почувствовала, как сила хлынула по венам, сжигая боль и страх. Она сделала шаг вперёд, и пол под её ногами пошёл трещинами.

Моргана обернулась, и её лицо исказилось от удивления.

— Что? — прошептала она. — Этого не может быть! Древняя кровь проснулась? Но ты же полукровка!

— Я не просто полукровка, — прорычала Элинор, и голос её звучал в унисон с рыком, раздающимся отовсюду. — Я наследница того, что ты не сможешь украсть. Я — твоя смерть!

Она бросилась на колдунью, и на этот раз удар был сокрушительным. Её когти, светящиеся серебром, пронзили защитный барьер Морганы, и та с криком отшатнулась, прижимая руку к груди, откуда хлестала тёмная кровь. Элинор не остановилась. Она била снова и снова, каждый удар сопровождался вспышкой серебряного света, и Моргана отступала, теряя равновесие, её посох выпал из рук и покатился по камням.

— Ты заплатишь за это! — завопила Моргана, и её голос стал пронзительным, как вопль баньши. — Я ещё вернусь, и тогда ты умрёшь в муках! Проклятие будет жить вечно!

Она взмахнула рукой, и вокруг неё вспыхнул зелёный вихрь. Вихрь сжался, превратился в точку, и колдунья исчезла, оставив после себя, только запах серы и тлеющей плоти.

Наступила тишина. Элинор стояла на коленях, тяжело дыша, её серебряное свечение угасало, и она чувствовала, как силы покидают её. Она оглянулась на Валентина — он лежал на полу, всё ещё опутанный чёрными цепями, но его глаза были открыты, и он смотрел на неё с изумлением.

— Ты... — прошептал он. — Что ты сделала? Эта сила... она была в тебе всё это время?

Элинор подползла к нему и начала разрывать цепи. Серебряный свет на её когтях легко перерезал чёрные звенья, и они осыпались прахом.

— Я не знаю, — призналась она, чувствуя, как её голос дрожит от истощения. — Я просто... я не могла позволить ей убить тебя.

Валентин сел, потирая запястья, и посмотрел на неё. Его взгляд был тёплым, почти благодарным, но в нём мелькала и тревога.

— Она вернётся, — сказал он. — Моргана не прощает поражений. Она будет ждать момента, когда мы ослабеем. Нам нужно уходить отсюда как можно скорее.

Элинор кивнула, но, когда она попыталась встать, её ноги подкосились, и она упала бы, если бы Валентин не подхватил её. Он был слаб, но всё ещё достаточно силён, чтобы поддержать её.

— Держись, — сказал он, и в его голосе звучала необычная мягкость. — Мы справимся.

Она почувствовала его холодную руку на своей талии, и тело отозвалось дрожью — не от страха, а от странного тепла, которое разлилось внутри. Она оттолкнула его, заставляя себя быть сильной.

— Я иду сама, — сказала она резко, хотя голос предательски дрогнул.

Они двинулись вдоль подземной реки, которая постепенно превращалась в узкий ручей, а затем в тонкую струйку, стекающую по камням. Свет впереди становился всё ярче, и вскоре они увидели расселину в скале, через которую пробивался лунный свет — настоящий, живой, не искусственный.

Элинор выползла наружу и вдохнула свежий воздух, который показался ей самым сладким на свете после затхлой сырости подземелья. Она стояла на склоне горы, поросшем чахлым кустарником, и внизу, в долине, виднелся тёмный лес, окутанный туманом. Где-то далеко мерцали огни — может быть, деревня, может быть, лагерь. Она не знала, но это было лучше, чем каменный мешок.

Валентин выбрался следом, и его лицо, освещённое луной, было ещё бледнее, чем обычно. Он опёрся о скалу, тяжело дыша, и его плечи опустились.

— Мы должны найти убежище, — сказал он. — Моргана будет искать нас. Она чувствует мою кровь. Нужно уйти как можно дальше от этого места.

Элинор огляделась. Где-то внизу, среди деревьев, она заметила чёрный силуэт — заброшенная хижина, возможно, охотничья сторожка. Она указала на неё.

— Туда, — сказала она. — Хотя бы на ночь.

Она помогла ему спуститься по склону, и это было тяжело. Он почти не мог идти сам — раны, полученные в падении, и магическое истощение делали его слабым, как ребёнок. Она обхватила его за талию, и они, спотыкаясь, побрели по камням и корням, пока, наконец, не добрались до хижины.

Дверь была приоткрыта, и внутри пахло сухой травой и гнилым деревом. Элинор втолкнула Валентина внутрь, закрыла за собой дверь и задвинула ржавый засов. В хижине было темно, но через щели в крыше пробивался лунный свет, позволяя разглядеть грубый стол, скамью, очаг и кучу соломы в углу — видимо, бывшее лежбище какого-то животного.

Она усадила Валентина на скамью и принялась разводить огонь в очаге. Хворост нашёлся под навесом снаружи, и вскоре пламя весело заплясало, освещая хижину тёплым жёлтым светом. Элинор села напротив Валентина, сняла с себя разорванную рубаху и начала осматривать его раны. Повязки, которые она наложила в пещере, пропитались кровью, и она осторожно сняла их, увидев, что раны начали затягиваться, но медленнее, чем следовало бы для вампира.