Бункер

Он нахмурился.

— Кто-то шумел?

— Нет, но я слышала шаги. И голоса. И, кажется, кто-то матерился в три часа ночи. Очень витиевато, кстати. С использованием морской терминологии и упоминанием чьей-то матери.

Мирон вздохнул и потер переносицу.

— Это Гриша. Он всегда так, когда нервничает. Я поговорю с ним.

— Не надо, — я откусила круассан и чуть не проглотила сразу весь от удовольствия. Маслянистый, слоеный, с хрустящей корочкой. — Пусть матерится. Мне полезно изучать современный фольклор.

Он фыркнул. Почти рассмеялся. Я заметила, что за эти дни он стал чаще улыбаться. Ну, как улыбаться — уголки его губ приподнимались на миллиметр, но для человека с ледяным лицом это был прогресс.

— Как продвигается диплом? — спросил он, отпивая кофе.

— Ужасно, — я развернула ноутбук экраном к нему. — Я застряла на разделе про визуальные источники. Мне нужны изображения купеческих сервизов, образцы посуды, фотографии столов. А я сижу в бетонном мешке без доступа к нормальным архивам. Интернет у вас, конечно, есть, но качество сканов в электронных базах отвратительное.

Он посмотрел на экран, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на азарт.

— Визуальные источники, значит, — он отставил кофе и встал. — Пошли.

— Куда?

— Покажу кое-что.

Я поднялась, недоумевая, и пошла за ним. Он вывел меня из бункера через тяжелую дверь, и мы оказались в длинном коридоре, обшитом деревом. Поднялись по лестнице, прошли через холл с камином, и он распахнул дверь в просторную комнату, залитую солнечным светом.

У меня перехватило дыхание.

Это была библиотека. Настоящая, с высокими стеллажами красного дерева, уходящими под потолок, с лестницей на колесиках и огромным окном в пол, за которым виднелся заснеженный сад. Но главное — в центре комнаты стоял массивный стол, а на нем... сервиз.

Белый фарфор с золотой каймой, чайник с изогнутым носиком, сахарница в виде раковины, молочник и дюжина чашек с блюдцами. Рядом — серебряные щипцы для сахара, ложечки с вензелями и даже маленькая хрустальная розетка для варенья.

— Откуда это? — прошептала я, приближаясь как завороженная.

— Мать собирала, — его голос за спиной звучал глухо. — Любила антиквариат. Особенно кузнецовский фарфор. Говорила, что в нем душа есть.

Я обернулась. Мирон стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел не на сервиз, а на меня.

— Вы поэтому книгу Молоховец храните? — тихо спросила я.

— Да. Она любила готовить по старинным рецептам. Кулебяку пекла раз в месяц, весь дом пах тестом и рыбой. Я ненавидел этот запах в детстве. А сейчас... у меня так не выходит готовить.

В его голосе не было пафоса. Только сухая констатация факта, от которой у меня защемило сердце. Я отвернулась к сервизу, чтобы скрыть дрожь в пальцах, и осторожно взяла в руки чашку. Тончайший фарфор, почти прозрачный на свету. На донышке — клеймо: «Товарищество М.С. Кузнецова».

— Это же музейный экспонат, — выдохнула я. — Ему больше ста лет.

— Пользуйся, — сказал он просто. — Если тебе нужны визуальные источники — вот они. Живые. Трогай, фотографируй, изучай.

Я повернулась к нему, и, наверное, в моих глазах было что-то такое, потому что он вдруг шагнул ближе и добавил тише:

— Только не разбей. Это единственное, что у меня осталось от нее.

— Не разобью, — пообещала я хрипло. — Я с ними как с младенцами.

Он кивнул и отошел к стеллажам, делая вид, что рассматривает корешки книг. А я смотрела на его прямую спину, на то, как напряжены плечи под тканью рубашки, и понимала: он только что впустил меня не просто в библиотеку. Он впустил меня в свою память. В самое уязвимое место.

Это пугало. И опьяняло одновременно.

Следующие три часа я провела в библиотеке, забыв обо всем на свете. Фотографировала сервиз с разных ракурсов, зарисовывала вензеля на ложечках, делала пометки. Мирон сидел в кресле у окна с какой-то папкой, но я чувствовала. что он наблюдает за мной.

В какой-то момент я потянулась за чашкой, стоявшей на краю стола, и свитер задрался, открывая полоску обнаженной спины и край черного кружева.

— Это оно? — раздался его голос.

Я замерла.

— Что «оно»?

— Белье. Которое я велел надеть.

— Вы не велели. Вы выразили пожелание. Я его учла.

Он отложил папку и медленно, очень медленно поднялся. Пересек комнату в несколько шагов и остановился за моей спиной, как тогда, у плиты. Его пальцы коснулись края свитера, чуть приподнимая ткань.

— Можно? — спросил он.

От этого простого вопроса у меня перехватило дыхание. Он спрашивал. Чудовище, которое могло взять всё без спроса, спрашивало разрешения.

— Можно, — прошептала я.

Ткань поползла вверх, обнажая поясницу, и я услышала, как он выдохнул сквозь зубы. Его пальцы прошлись по краю кружева, едва касаясь, и моя кожа покрылась мурашками.

— Красиво, — его голос стал ниже. — Очень красиво. Но знаешь что?

— Что? — я не узнала собственный голос.

— Я хочу увидеть остальное. Не сейчас, — добавил он, прежде чем я успела запаниковать. — Когда ты будешь готова. Когда ты сама захочешь мне показать.

Он опустил свитер, поправил ткань и отошел. Я стояла, вцепившись в край стола, и пыталась восстановить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.