Двенадцать лет сказки

К вечеру мороз усилился. На тёмном стекле кухни медленно собирался ледяной узор, батареи уже грели, но всё равно от пола тянуло холодом, а дом оставался слишком большим для одного человека. Отец снова ушёл на вахту в Азов. Ксения не спорила — с тех пор как капитан начал вытаскивать его работой из бутылки и бесцельного сидения в доме, в этом было больше пользы, чем семейного тепла. Марина уехала на праздники к себе домой и звала её с собой, убеждала, почти уговаривала, говорила, что нельзя сидеть одной в новогоднюю ночь, что в деревне будет шумно, тепло, по-человечески, что Алла бы тоже не хотела, чтобы она запиралась в доме со своими мыслями. Ксения отказалась сразу. Не потому что не ценила приглашение. Просто не хотела ничего. Вообще. Ни людей, ни разговоров, ни ёлки, ни телевизора с одинаковыми лицами и одинаковым смехом. Ей казалось, что если она проведёт эту ночь в тишине, то хотя бы не придётся врать миру, будто она участвует в общем празднике.

Сергей за последние недели стал появляться в её жизни слишком часто, чтобы это можно было списывать только на случайную помощь. Он приезжал, когда было надо что-то вынести, прикрутить, отвезти, достать, поговорить. Иногда просто звонил без дела, спрашивал, жива ли она, ела ли, что делает. Иногда привозил что-нибудь к чаю или сигареты, если видел, что у неё заканчиваются. Иногда сидел в доме молча, пока она разбирала вещи или мыла чашки, и это молчание почему-то не раздражало. В нём было меньше лезущей в душу жалости, чем в большинстве человеческих слов. С каждым днём он становился ближе. Не как мужчина ещё — Ксения жёстко не подпускала его туда, куда самой смотреть было страшно, — а как человек, который почему-то остаётся рядом, когда другие уже давно исчезли бы. Несколько раз у неё даже мелькала мысль, такая глупая и опасная, что она сама же на себя злилась: а не послан ли он ей свыше, именно в тот момент, когда она начала рассыпаться окончательно. За эту мысль она и цеплялась, как человек цепляется за любой тёплый предмет в ледяной воде. Не потому что верила в чудо. А потому что без этой версии всё происходящее становилось слишком бессмысленным.

Но ближе, чем друга, она его не подпускала. И не только из-за внутреннего траура. У него была Вика. Формально — невеста невестой, девушка не девушка, любовная грязь в том формате, который у людей вроде них легко заменяет отношения. И как бы смешно это ни выглядело со стороны, как бы сама Вика ни жила в режиме «муж отдельно, любовь отдельно, праздник отдельно», Ксения не позволяла себе заходить на чужую территорию. Хотя сама жизнь, как оказалось, на это ограничение плевала.

Вечером, уже когда на улице начали рваться первые петарды и соседи через дом включили музыку так громко, что басами дрожало стекло, ей позвонила Вика.

Ксения посмотрела на экран и почти не хотела брать трубку. От Вики никогда не приходило ничего хорошего или хотя бы чистого. Только просьбы, суета, чужие интриги или очередное бессмысленное веселье, после которого всегда оставался неприятный осадок.

— Да, — сказала она сухо.

— Ты дома? — голос Вики был быстрый, раздражённо-весёлый, уже подогретый алкоголем.

— А где мне быть?

— Не умничай. Слушай, приходи ко мне на Новый год.

Ксения даже не сразу поняла.

— Зачем?

— Затем, что тебе нельзя быть одной.

— Это с каких пор тебя волнует, что мне можно, а что нельзя?

— Ой, да не начинай, — отмахнулась Вика. — Я серьёзно. Приходи. Посидим, выпьем, не сдохнешь со скуки.

Ксения подошла к окну. Во дворе за забором двое мальчишек уже жгли бенгальские огни, и их лица мигали в сером воздухе золотыми вспышками.

— Нет.

— Подожди, — быстро сказала Вика. — Там нюанс.

— Я даже боюсь это слово от тебя слышать.

— Очень смешно. Короче, мне надо, чтобы ты сегодня была девушкой Серёжи.

Ксения медленно повернулась от окна.

— Чего?

— Ну ты же не тупая, всё поняла. Максим дома. Я хочу Новый год нормально отметить. И с мужем, и... ну, в общем, ты поняла. Если ты придёшь как его девушка, никто ничего не заподозрит.

От такой откровенности стало даже не мерзко — странно. Как будто Вика настолько давно жила в своей внутренней помойке, что уже не замечала ни запаха, ни грязи.

— Ты в своём уме?

— В полном. Ксюш, не выделывайся. Тебе всё равно одной сидеть нельзя. А мне реально надо. Ты придёшь, посидишь, пожрёшь, выпьешь, уйдёшь. Что сложного?

— Всё.

— Да ладно тебе. Не корчи святую. Ты же с ним и так постоянно.

Вот это задело сильнее, чем сама просьба.

— Сергей тебе кто вообще? Игрушка? — тихо спросила Ксения.

— А тебе какое дело?

И в этой фразе вдруг оказалась вся Вика целиком. Без прикрас. Без дружбы. Без стыда.

Ксения хотела бросить трубку. Правда хотела. Но именно в этот момент в доме особенно остро стало слышно, как он пуст. Как щёлкают батареи. Как хлопает где-то на улице калитка. Как от одиночества начинает звенеть в ушах. И она вдруг ясно поняла: если останется сегодня здесь одна, в этой тишине, под бой курантов, под звонки с поздравлениями, под чужой смех из телевизоров и дворов, её действительно может разорвать изнутри.

— Во сколько? — спросила она.

Вика победно выдохнула.

— Часам к девяти приходи. И оденься нормально, не как на похороны.

Ксения молча отключилась.

Сама себе она потом так и не смогла честно объяснить, почему согласилась. Может, действительно испугалась сойти с ума в одиночестве. Может, не хотела в эту ночь слышать только свой собственный траур. Может, судьба, если она вообще существует, в тот вечер толкала её к решению так грубо и нелепо, что у неё не осталось сил сопротивляться. В любом случае к девяти она уже шла по улице, кутаясь в тёмное пальто, с ощущением, что делает что-то одновременно глупое, чужое и почему-то неизбежное.

У Вики в квартире было жарко, душно и пахло всем сразу: жареным мясом, майонезом, духами, сигаретным дымом, мандаринами, шампанским и тёплой человеческой вознёй. На кухне гремела посуда, в комнате мигала гирлянда на ёлке, телевизор орал новогодним концертом, а по полу уже были разбросаны серпантин и обрывки упаковочной бумаги. Всё было как у всех, даже слишком как у всех. Именно это и давило сильнее всего — нормальность чужого праздника на фоне её собственной внутренней разрухи.

Вика открыла дверь в коротком обтягивающем платье, с ярко накрашенными губами и глазами, в которых уже плавала алкогольная раздражительность.

— Ну наконец-то. Проходи.

— Уже жалею, — спокойно сказала Ксения, снимая пальто.

— Не начинай хотя бы сегодня.

В комнате Сергей сразу поднял на неё взгляд. На секунду в его лице мелькнуло что-то вроде удивления, потом — быстрое понимание, потом привычная кривая усмешка, за которой он обычно прятал всё лишнее.

— О, — сказал он. — А вот и моя любовь.

— Иди к чёрту, — тихо ответила Ксения, проходя мимо.

— Уже иду, — так же тихо отозвался он.

Максим, муж Вики, сидел во главе стола уже заметно пьяный, хотя до полуночи оставалось ещё время. Это был крепкий, массивный мужик с тем типом лица, которое даже в покое выглядит напряжённым. Красноватая кожа, тяжёлые веки, сильные плечи, движения чуть медленнее, чем у трезвого человека, но взгляд при этом цепкий. Именно такие больше всех замечают, когда делают вид, что им всё равно.

— А это кто? — спросил он, хотя явно уже знал ответ из слов Вики.

— Ксюша, — ответила Вика легко. — Девушка Серёжи.

Максим перевёл взгляд с одного на другого, задержал его чуть дольше, чем нужно.

— Серьёзно?

— А что, не похожи? — Сергей подошёл к Ксении сзади слишком близко, положил ладонь ей на талию, и она едва заметно напряглась, но не отстранилась.

— Похожи, — протянул Максим. — Просто не видел раньше.

— Ты много чего не видишь, — усмехнулась Вика, уже наливая в бокалы.

Стол был заставлен так, как будто количество еды должно было доказать миру состоятельность праздника. Оливье, селёдка под шубой, мясо, колбаса, сыр, соленья, тарталетки, конфеты, фрукты, бутылки, соусы, нарезка, ещё какие-то салаты, в которых майонеза было больше, чем смысла. Ксения держалась от всего отстранённо. Почти не ела, больше курила у приоткрытой форточки на кухне и молчала. Сергей роль её парня играл вполне убедительно, и именно это Вику раздражало сильнее всего. Она несколько раз уводила его в коридор или на кухню, думая, видимо, что никто ничего не слышит, но стены в её квартире были тонкие, а голоса — слишком злые.

— Ты охренел? — шипела она однажды так громко, что слова долетали до комнаты почти без искажений. — Что ты возле неё трёшься всё время?

— Потому что ты сама так захотела, — так же тихо, но жёстко отвечал Сергей.

— Я не это имела в виду.

— А надо было формулировать.

— Не умничай со мной.

— Тогда не начинай.

Ксения сидела за столом, делая вид, что не слышит, и от этого чувство грязи только усиливалось. Максим в это время наливал себе ещё, глядя в телевизор с тем лицом, на котором читается: слышу всё, просто пока решаю, когда именно это станет проблемой.

— Так давно вы вместе? — неожиданно спросил он у неё, когда Вика с Сергеем вернулись в комнату.

Ксения подняла глаза.

— Не очень.

— Это сколько?

— А что, допрос?

— Просто интересно, — сказал Максим и улыбнулся той тяжёлой, пьяной улыбкой, в которой уже чувствовалась будущая злость. — Или у вас всё совсем несерьёзно?

— Настолько серьёзно, насколько это касается только нас.

Сергей рядом тихо хмыкнул.

— Видал? — сказал он Максиму. — Я же говорил, характер.

— Вижу, — ответил тот и выпил.

Разговор всё время уходил в сторону. Вика нервничала, потому что между ней, мужем и любовником в одной комнате уже начинала дрожать не та опасная интрига, которая заводит, а та, которая пахнет дракой и полицией. Сергей держался внешне легко, но Ксения чувствовала по нему знакомое напряжение. Он пил много, но не терял контроль до конца — скорее становился резче, быстрее, наглее в интонациях. Максима алкоголь, наоборот, делал тяжелее, опаснее, словно его тело наливалось не весельем, а готовностью вцепиться в первого, кто неправильно посмотрит. Вика пыталась удержать всё это шутками, прикосновениями, подливанием спиртного, но у неё дрожали пальцы, и эта дрожь выдавала главное: она уже понимала, что вечер вышел из-под её контроля.

Ксения всё чаще ловила себя на мысли, что здесь она не гостья, а ширма. Живая декорация для чужого обмана. И от этого хотелось уйти ещё до курантов. Но оставаться до полуночи казалось меньшим злом, чем уходить сейчас и нарваться на новый поток упрёков от Вики. Она сидела с бокалом в руке, почти не чувствуя вкуса, и всё чаще уходила взглядом в окно, где тёмный двор уже вспыхивал редкими залпами салютов.

Когда до Нового года осталось несколько минут, вся квартира резко оживилась. Вика забегала с шампанским, телевизор сделали громче, Максим встал, пошатываясь, Сергей засмеялся чему-то своему и вдруг оказался рядом с Ксенией слишком близко.

— Ну что, любимая, дожили? — сказал он с пьяной мягкостью.

— Не называй меня так.

— А мне нравится.

— Мне нет.

Он посмотрел на неё с этой своей странной смесью насмешки и чего-то ещё, более тёмного, более внимательного.

— Ты сегодня вообще живая? — спросил он чуть тише.

Ксения не успела ответить. По телевизору заиграла торжественная музыка, и все разом притихли, как миллионы людей в стране притихают перед одними и теми же курантами, будто каждый год им снова дают шанс начать всё сначала.

И именно в эту минуту у неё зазвонил телефон.

Отец.

Она поднялась сразу.

— Я выйду, — сказала тихо и ушла в соседнюю комнату.

Там было темнее, тише. Только из зала доносился бой курантов, чужие голоса, смех и звон бокалов.

— Пап.

— С Новым годом, доча.

Голос у него был усталый, трезвый, отдалённый, как будто между ними лежали не километры, а целая жизнь.

— И тебя.

— Ты где?

Она на секунду закрыла глаза.

— Не одна.

— Это хорошо.

Они поздравили друг друга как-то скомканно, грустно, без той праздничной лжи, которую люди обычно подмешивают в новогодние слова. Вова спросил, тепло ли дома, всё ли в порядке с газом, не приходил ли кто, не плакала ли бабушка. Ксения отвечала коротко. А потом, сама не заметив как, у неё дрогнул голос. И слёзы, которых она весь вечер держала внутри, вдруг пошли сами — тихо, бесконтрольно, как вода из трещины.

— Ты чего? — сразу насторожился отец.

— Ничего.

— Ксения.

— Просто... всё как-то...

Она не договорила.

— Переживём, — сказал он после паузы. — Слышишь? Переживём.

И от этого простого, надломленного слова стало ещё больнее.

Когда она отключилась, в комнате уже стоял Сергей.

Он вошёл тихо, но не настолько, чтобы она его совсем не услышала. Просто в тот момент была слишком занята тем, чтобы остановить лицо и дыхание. Он тоже уже был пьян — не в хлам, не с потерей координации, а в том опасном мягком состоянии, когда мужчина кажется себе более честным, чем обычно.

— Эй, — сказал он негромко.

Ксения быстро вытерла щёки ладонью.

— Нормально всё.

— Вижу.

Он подошёл ближе.

От него пахло шампанским, сигаретами, морозным воздухом от открытой форточки и его собственным, уже знакомым ей запахом — железо, бензин, мыло, кожа. Она хотела отойти, но не успела. Сергей обнял её.

Не резко. Не по-хозяйски. Просто притянул к себе так, будто на секунду решил, что она имеет право не держаться.

И именно это почти выбило из неё остатки самообладания.

— Не надо, — сказала она тихо, но не вырвалась.

— Надо, — так же тихо ответил он.

Он чуть отстранился, посмотрел ей в глаза, и в его взгляде больше не было той привычной кривой усмешки. Только пьяная, опасная прямота. Ксения успела почувствовать, как внутри всё сжимается — вина, страх, одиночество, голод по теплу, по чужим рукам, по хоть какому-то живому присутствию рядом. И в следующую секунду он её поцеловал.

Это не было осторожным прикосновением. Но и не было грубостью. Скорее — неизбежностью, которая слишком долго шла к этой точке и наконец дошла. Его губы были горячими, настойчивыми, чуть горькими от алкоголя. Ксению перетряхнуло сразу, с головы до ног, так, будто её тело вспомнило нечто, о чём мозг давно запретил себе думать. На секунду она ответила ему — не разумом, не решением, а тем внутренним животным импульсом, который рождается в человеке раньше морали. И в ту же секунду прямо перед глазами вспыхнула мать. Не буквально — памятью, виной, ощущением собственного падения.

Что она делает.

Как.

Какая она вообще дочь, если в такой жизни, в таком трауре, в такой ночь позволяет себе это.

Она резко дёрнулась назад.

Но было уже поздно.

В дверях стояла Вика.

Сначала у неё просто изменилось лицо — не как у обиженной женщины, а как у человека, который вдруг увидел, что декорация загорелась по-настоящему. Потом она закричала.

— Ты охренел?!

Сергей мгновенно повернулся к ней.

— Тише.

— Тише? — Вика уже срывалась на визг. — Ты у меня в доме, при муже, с ней?!

— Замолчи.

— Да пошёл ты!

Из зала, как по команде, появился Максим. Ему хватило одного взгляда. Пьяный человек иногда не понимает длинных объяснений, но сцену считывает быстрее трезвого.

— А-а, — протянул он, и в голосе его прозвучало что-то такое, от чего у Ксении по спине пошёл ледяной пот. — Вот оно что.

Вика начала что-то говорить сразу, много и бессвязно, но он уже не слушал. Схватил со стола ключи от машины и рванул к двери.

— Максим! — крикнула она.

— Стой! — Сергей бросился за ним.

Дверь хлопнула так, что дрогнула гирлянда на ёлке.

И они с Викой остались вдвоём.

Несколько секунд в квартире стояла гробовая тишина, нарушаемая только телевизором, где кто-то радостно кричал стране с Новым годом. Потом Вика медленно повернулась к Ксении. Глаза у неё были злые, размазанные, мокрые не от слёз даже — от бешенства.

— Ты довольна? — спросила она сипло.

Ксения смотрела на неё без сил.

— Я ничего не делала.

— Конечно. Он сам.

— Он сам.

Вика засмеялась коротко и мерзко.

— Да пошла ты.

Ксения в этот момент уже не хотела ни оправдываться, ни спорить. Внутри разом поднялось всё — вина, отвращение к себе, к этой квартире, к их игре, к этой новогодней ночи, к чужому потному празднику, к собственному телу, которое на секунду так охотно отозвалось на поцелуй.

Она схватила бутылку со стола и просто отпила прямо из горла.

— Ты совсем с ума сошла? — выдохнула Вика.

Ксения не ответила.

После первого большого глотка стало горячо. После второго — легче дышать. После третьего внутри начало расползаться то тупое, искусственное безразличие, которое не лечит, но хотя бы на время притупляет углы. Потом была ещё сигарета. Потом ещё одна. Потом ещё алкоголь, уже неважно какой. Вика металась по квартире, кому-то звонила, кричала, снова курила, ругалась, плакала, потом опять злилась. Ксения сидела на кухне и пила, одну за другой, с таким ощущением, будто ей надо утопить не себя, а весь этот вечер.

Сколько времени прошло, она потом не помнила. Час. Два. Может, меньше. Может, больше. Помнила только, что в какой-то момент телефон в её руке завибрировал и на экране высветилось имя Сергея.

— Спуститесь вниз, к магазину, — сказал он быстро. — Мы там.

— Что случилось?

— Долго объяснять. Просто выходите.

Они вышли.

Ночной воздух ударил в лицо так сильно, что Ксению качнуло. Во дворе всё ещё рвались петарды, кто-то орал песни, на детской площадке пьяные подростки жгли фейерверк прямо из бутылки. У магазина на углу мигали синие огни. Возле него стояла машина, влетевшая мордой прямо в витрину. Осколки стекла лежали на снегу, как лёд на чёрной земле. Рядом уже суетились люди, кто-то орал, кто-то курил, кто-то что-то объяснял полицейским. Максим стоял в стороне, шатаясь, с лицом человека, который ещё не решил, что больше хочет — подраться, сбежать или заплакать.

Сергей увидел их сразу и подошёл быстрым, злым шагом.

— Этот урод угнал машину и решил, что доедет, — бросил он. — На обратке не вписался и влетел в магазин. Теперь тут разборки.

— И что теперь? — спросила Вика.

— А теперь менты, хозяин магазина и твой муж, который в хлам.

— Господи...

— Господи был против этого вечера ещё в девять, — отрезал Сергей.

Ксения посмотрела на разбитую витрину. На жёлтый свет магазина, выбивающийся на улицу. На стекло в снегу. На Максима, который что-то пытался доказывать полицейскому, едва держась на ногах. И поняла, что ещё секунду смотреть на это не может.

— Отвези меня домой, — сказала она Сергею.

Он сразу перевёл взгляд на неё.

— Точно?

— Да.

— Я не могу сейчас...

— Пожалуйста.

Он коротко выдохнул, посмотрел на Вику, на ментов, на Максима и принял решение.

— Пять минут.

— И ты меня вот так бросишь? — вскинулась Вика.

— А ты себя уже давно бросила сама, — жёстко ответил он.

Он отвёз её домой почти молча. В машине пахло морозом, алкоголем, табаком и той тягучей тишиной, которая бывает после скандала. За окном город грохотал праздником — салюты, огни, пьяные компании, смех, машины с сигналами. Всё это мелькало мимо, не задевая её по-настоящему. Внутри у Ксении нарастало другое: давление, дрожь, ощущение, что если она сейчас останется одна, то просто рассыплется.

Дома это и случилось.

Стоило двери за ними закрыться, тишина ударила так резко, что стало больно в ушах. Дом был тёплый, батареи уже держали тепло, но от стен всё равно тянуло памятью. В комнате пахло пылью, стиранным бельём и чуть-чуть — гарью, которую, казалось, невозможно вымыть никогда. Ксения сняла пальто, неаккуратно бросила его на стул и вдруг начала плакать так, как не плакала со дня похорон. Не красиво. Не тихо. А с тем телесным, почти судорожным надрывом, когда человека трясёт целиком и он уже не контролирует ни лицо, ни дыхание.

— Ксения, — Сергей сделал шаг к ней.

— Не трогай меня.

— Хорошо.

Она прошлась по комнате, потом назад, потом остановилась, обняв себя руками.

— Я ненавижу всё это, — выдохнула она. — Всё. Этот вечер, её, себя, тебя, этот дом, эту грёбаную зиму...

Слова выходили рваными, злые, мокрые от слёз.

— Я не должна была туда идти. Не должна была пить. Не должна была... — она осеклась, закрыла лицо ладонями.

Сергей подошёл всё-таки. Медленно, давая ей возможность оттолкнуть. Но она не оттолкнула.

— Ты никому ничего уже не должна этой ночью, — сказал он тихо.

— Не говори так, будто понимаешь.

— Я не понимаю. Но я здесь.

И от этих слов, простых до грубости, у неё снова задрожали губы.

Алкоголь к этому моменту уже размягчил границы. Не убрал боль — просто сделал её менее чёткой, более телесной. Хотелось не смысла, не разговора, не покаяния. Хотелось перестать быть одной хотя бы на несколько часов. Хотелось, чтобы чужие руки удержали её не как подругу, не как сироту, не как человека на грани, а просто как женщину, в которой ещё есть жизнь, несмотря ни на что.

Сергей стоял близко. Достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло от него даже сквозь одежду. Он молчал, и это было правильно. Любые слова сейчас только испортили бы момент — сделали бы его либо жалким, либо фальшивым. Ксения сама подняла на него глаза.

— Скажи что-нибудь, — прошептала она.

Он посмотрел на неё долго, почти болезненно внимательно.

— Ты красивая, когда злишься, — сказал наконец. — И страшная. И живая. Даже сейчас.

Она горько усмехнулась сквозь слёзы.

— Это плохой набор.

— Для слабых — да.

Он коснулся её щеки ладонью. Осторожно, как будто спрашивал разрешения. Кожа у него была тёплая, шершавая от холода и работы. Потом пальцы прошли к затылку, медленно, удерживая. Ксения закрыла глаза. И в ту же секунду он поцеловал её снова.

На этот раз она не отстранилась.

Поцелуй был глубже, горячее, медленнее. Уже не случайный. Не сорвавшийся. Осознанный в той степени, в какой вообще может быть осознанной близость между двумя людьми, у которых в крови алкоголь, в голове хаос, а внутри у каждого собственная темнота. Его ладони скользнули по её спине, задержались на талии, притянули ближе. Она чувствовала под пальто и платьем его силу — не демонстративную, не показную, а живую, мужскую, тяжёлую. Сергей целовал так, будто всё время до этого сдерживался и только теперь позволил себе не врать. В шею. В губы. В висок. Медленно, жадно, с тем редким чувством меры, которое делает желание не грубее, а опаснее.

Ксения вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как внутри неё поднимается жар, противоестественный для всего происходящего и потому особенно страшный. Она хотела остановиться. Правда хотела. Но с каждой секундой тело всё сильнее забирало власть у вины. Её трясло — от алкоголя, слёз, холода, страха и того голода по живому прикосновению, который она так долго в себе душила.

— Посмотри на меня, — тихо сказал Сергей.

Она открыла глаза.

Его лицо было совсем рядом. Очки он уже снял, и без них взгляд его странных, текучих глаз казался ещё мягче и опаснее одновременно.

— Если скажешь «нет» — я уйду, — произнёс он.

И именно эта фраза окончательно её сломала.

Потому что она была не про давление. А про выбор. Про тот единственный кусок контроля, которого у неё давно не было почти ни в чём.

Ксения медленно покачала головой.

И он понял.

Потом всё пошло не быстро, а как-то волнами. Пальто соскользнуло со стула на пол. Его куртка тоже. Он целовал её уже не только в губы — ниже, медленнее, оставляя на коже шеи и ключиц горячие, почти болезненные следы. Её ладони под его свитером нащупали напряжённую спину, жёсткие мышцы, тепло мужского тела. Он снял с неё платье не одним резким движением, а будто разворачивая подарок, в котором для него было не тело даже, а сама возможность касаться её так, как раньше было нельзя. Его взгляд скользнул по её груди, по талии, по бёдрам — не нагло, не похабно, а так, что от этого взгляда её прошило новой дрожью.