Двенадцать лет сказки

— Сходи.

— Зачем? — переспросила Ксения, всё ещё прикрывая трубку ладонью.

Марина пожала плечами, но взгляд у неё был внимательный и серьёзный.

— Хотя бы воздухом подышишь. Ты скоро людей бояться начнёшь.

Ксения посмотрела на неё.

— Я уже.

Марина кивнула, не отводя глаз.

— Тогда тем более.

В трубке Вика весело спросила:

— Ну что? Едете?

Ксения сама не поняла, почему ответила:

— Ладно.

— Отлично! Мы скоро будем.

Когда она положила телефон, в комнате будто стало теснее.

— Ты уверена? — спросила Марина.

— Нет.

— Тогда почему согласилась?

Ксения долго не отвечала, глядя на свои пальцы, всё ещё лежащие на телефоне.

— Потому что если я и дальше буду видеть только больницы, кладбище и справки, — сказала она наконец так тихо, что почти не услышала себя сама, — я однажды перестану понимать, живая я или уже нет.

Марина молча кивнула.

Они собрались быстро. Ксения надела куртку, поправила волосы перед мутным зеркалом и вдруг поймала себя на чувстве, которое показалось почти предательством: ей было страшно выходить в обычный вечер, как будто она покидала укрытие. После больших бед даже чужая компания начинает казаться территорией риска.

Машина подъехала быстро. Старенькая, тёмная, с мутными фарами. В салоне уже сидели трое парней. Один впереди, двое сзади. Сигаретный дым висел плотным слоем, смешиваясь с запахом дешёвого одеколона, бензина и чего-то сладкого, алкогольного.

— О, девчонки! — протянул один с заднего сиденья, отодвигаясь и разглядывая их с ленивым, пьяноватым интересом. — Залетайте.

Вика сидела спереди и улыбалась так, будто это обычный беззаботный вечер.

— Ну наконец-то! — сказала она, обернувшись через плечо. — А то я думала, ты опять откажешься.

— Надо было, — тихо сказала Марина, но только Ксении, уже садясь рядом с ней.

Ксения прижала сумку к себе и только тогда посмотрела на водителя. Молодой, коротко стриженный, с красноватыми глазами и расслабленно-наглым лицом.

— Здорова, — бросил он, скользнув по ней взглядом.

— Угу, — ответила она.

Машина тронулась.

Сначала всё казалось просто неприятным. Музыка играла слишком громко. Один из парней всё время смеялся невпопад. Вика болтала быстро, перескакивая с темы на тему, и в каждом её слове Ксении чудилось напряжённое старание выглядеть нормальной, весёлой, непричастной к чужой беде.

Потом машина резко вильнула, объезжая яму, и Ксению бросило плечом в дверь. Марина тут же вцепилась ей в руку и шепнула, не поворачивая головы:

— Он пьяный.

Теперь Ксения увидела это и сама. То, как водитель держал руль — слишком вольно, слишком уверенно для нетрезвого человека, считающего себя бессмертным. То, как он ухмылялся в зеркало. То, как у него заплеталась интонация в отдельных словах.

— Ты пил? — спросила Ксения резко, подавшись вперёд.

В салоне на секунду стало тише.

Водитель осклабился и посмотрел на неё в зеркало.

— А что, страшно?

— Останови машину.

Вика тут же обернулась, округляя глаза с раздражённым весельем.

— Ой, да перестань. Всё нормально.

Ксения даже не посмотрела на неё.

— Я сказала, останови машину.

— Да не истери ты, — протянул парень справа, растягивая слова. — Доедем сейчас.

Ксения почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и чёрное. Не паника. Не страх. Ярость. После больниц, морга, похорон и этих бумажных коридоров мысль, что она может сдохнуть ещё и в машине с пьяным придурком, показалась ей настолько оскорбительной, что руки задрожали.

— Если ты сейчас не остановишь, — сказала она очень тихо, глядя водителю прямо в отражение, — я выскочу на ходу.

Он смотрел на неё через зеркало ещё секунду.

И именно в этот момент случилось первое по-настоящему странное.

В отражении лобового стекла Ксения увидела не четверых впереди, а пятерых.

Возле водителя, со стороны пассажирской двери, сидел ещё кто-то.

Не человек даже — скорее тёмный силуэт, как если бы кусок сумерек вдруг обрёл форму. Ни лица, ни одежды, ни деталей. Только плотное тёмное присутствие. Оно сидело спокойно, чуть повернув голову к Ксении, будто давно ждало, когда она наконец его заметит.

По спине пробежал ледяной ток.

Она моргнула.

Силуэт исчез.

Вика продолжала что-то говорить, парень рядом хохотнул, музыка долбила по ушам. Никто ничего не заметил.

— Ксюш? — шепнула Марина, сильнее сжав её пальцы. — Ты чего?

Ксения не ответила.

Ей вдруг стало очень холодно, хотя в машине было душно. И ещё одно чувство поднялось изнутри — мерзкое, липкое узнавание. Будто это тёмное не было ей совсем чужим. Будто оно пришло не сейчас, а тянулось за ней ещё оттуда, из дома, где натяжной потолок лопнул над огнём, а стены перестали быть стенами.

Водитель хмыкнул и всё же слегка сбросил скорость.

— Да не ссы ты. Мы уже почти приехали.

— Куда? — спросила Марина, подаваясь вперёд и глядя в тёмное стекло.

— На гаражи. Там посидим.

— К кому? — спросила она уже жёстче.

— Да есть один.

Ответ прозвучал так, что стало ясно: конкретного «одного» они, возможно, и сами толком не знают.

Машина ехала по тёмным улицам, выныривая из света редких фонарей в чёрные участки, где дома стояли без лиц, только окна горели жёлтыми прямоугольниками. Люди на остановках казались тенями. Лужи блестели, как нефть. Над городом висела та же самая тяжёлая мгла, что была утром в день взрыва.

Ксения смотрела в окно и чувствовала, как сердце бьётся не ровно, а короткими ударами, будто тоже прислушивается.

И тогда ей показалось ещё кое-что.

На мгновение, в тёмном стекле двери, поверх её собственного отражения проступило лицо матери.

Не обожжённое. Не больничное.

Обычное.

Усталое, родное, тревожное.

Губы шевельнулись, беззвучно складывая одно-единственное слово:

«Домой».

Ксения дёрнулась так резко, что Марина испугалась и почти вжалась в неё плечом.

— Что? — шепнула она, всматриваясь в её лицо.

— Ничего.

Но это было не «ничего».

Она уже знала, что после того взрыва мир для неё перекосился. Не сильно. Не так, чтобы люди вокруг заметили. Совсем чуть-чуть. На толщину тени. На ползвука. На одно лишнее отражение в стекле. И именно в такие зазоры в жизнь обычно входит что-то чужое.

Машина свернула к гаражам.

Впереди в темноте чернели железные ворота, бетонные коробки, голые лампы над проездами. Место выглядело так, будто днём здесь чинят машины, а ночью исчезают люди. Ветер гулял между рядами, выл в щелях, гонял по асфальту бумагу и сухие листья. Свет фар выхватывал то ржавый замок, то мокрую стену, то надпись мелом, давно растёкшуюся от дождей.

Ксения вдруг с абсолютной ясностью поняла: взрыв не закончился.

Он не остался в том дне.

Он просто переселился внутрь неё.

И теперь шёл рядом — в отражениях, в запахах, в стуке чашки среди ночи, в лицах людей, которые вовремя отвернулись, и в тех местах, куда нормальный человек в такую ночь ехать не должен.

Машина остановилась.

Водитель заглушил мотор.

Тишина после музыки была почти оглушительной.

— Ну что, приехали, — сказал он, оборачиваясь с кривой усмешкой.

Никто не двинулся сразу.

Ксения смотрела на тёмный ряд гаражей и чувствовала, как где-то очень глубоко, под страхом, под усталостью, под горем, начинает просыпаться совсем другое чувство.

Предчувствие.

Тёмное, холодное, точное.

То самое, которое приходит перед бедой и почти никогда не ошибается

Глава 2. Отталкивающая симпатия

Гаражный кооператив встретил их так, будто это место давно отучилось быть человеческим. Ряды одинаковых железных коробок тянулись в темноту ровными, мёртвыми линиями, и под тусклыми лампами на столбах всё вокруг казалось вырезанным из ржавчины, сырого бетона и старого бензина. Ветер шёл между гаражами узкими холодными потоками, забирался под воротники, шевелил валяющиеся пакеты, гонял по асфальту сухие листья и песок. Где-то вдали лязгнула металлическая дверь, потом хлопнула другая, и этот звук разнёсся по кооперативу так, будто внутри каждой коробки кто-то жил своей отдельной, тёмной, ненужной никому жизнью. Из нескольких приоткрытых ворот сочился жёлтый свет, и вместе с ним наружу выходили запахи дешёвого табака, разогретого масла, пива, мужского пота и музыки, звучавшей так глухо, будто её слушали из-под земли.

Когда они вышли из машины, Ксения на секунду замерла и оглянулась. Темнота за воротами кооператива была плотной, почти вязкой, и в ней тонул город — с его маршрутками, квартирами, кухнями, больницами, чужими жизнями. Здесь же всё казалось отрезанным от нормального мира. Лишённым правил. В таких местах человек особенно остро чувствует, как мало на самом деле нужно, чтобы вечер перестал быть просто вечером и превратился в то, что потом годами вспоминаешь с дурным привкусом во рту.

Их было шестеро. Она, Марина, Вика, Сергей, Андрей и Саша. Шесть человек, случайно собранных одной ночью в гараже, где пахло железом, алкоголем и каким-то дешёвым желанием забыться. На первый взгляд ничего особенного. Если бы Ксения тогда умела доверять первым взглядам, её жизнь, возможно, сложилась бы проще. Но жизнь уже успела показать ей, что настоящее всегда прячется не в первом, а во втором и третьем впечатлении — в паузе перед ответом, в том, как человек смотрит, когда думает, что на него никто не смотрит, в том, как меняется лицо, когда шутка перестаёт быть шуткой.

Марина шла рядом, почти касаясь её плечом, как будто всё ещё не до конца верила, что стоило вообще сюда ехать. За последний месяц они успели узнать друг друга странно быстро — не так, как узнают людей в обычной жизни, где всё растягивается на годы, а через короткие, сжатые обстоятельства, в которых лишнее сразу отпадает. Познакомились они в библиотеке, ещё до того, как мир Ксении разлетелся на куски, и тот разговор мог не значить ничего, если бы не простая случайность: Марина искала работу, а Ксении в магазин как раз нужна была напарница. Она привела её туда почти не думая — не из великой доброты, а скорее из инстинкта, который тогда ещё жил в ней: если можешь помочь — помоги, не жди, пока тебя об этом попросят дважды. Марина оказалась из тех редких людей, в которых мягкость не была слабостью. Смуглая кожа, тёмные кучерявые волосы, карие глаза, в которых почти всегда держалась настороженная доброта, как будто она с детства привыкла сначала смотреть, а потом уже верить. Она говорила тихо, смеялась негромко и всё время будто держала внутри что-то невысказанное, но при этом рядом с ней Ксения чувствовала не неловкость, а странное спокойствие. В людях вроде Марины не было яркости, не было броской красоты, не было того, что мгновенно тянет внимание на себя, зато было другое — надёжность. Та редкая человеческая фактура, которую обычно замечают слишком поздно.

Вика, напротив, всегда входила в пространство как шум. Её не нужно было представлять — она сама делала это за себя всем, что говорила, как смеялась, как крутила головой, как бросала на людей быстрые оценивающие взгляды. Одноклассница из тех, кого в школе старались не сажать рядом с хорошими девочками, а сами хорошие девочки потом всё равно почему-то оказывались рядом — из любопытства, из скуки, из тайного желания хотя бы краем прикоснуться к чужой бесстыдной свободе. Вика была именно такой: оторва, тусовщица, лёгкая на решения, от которых у других потом начинались проблемы, и на близость, в которой почти никогда не было выбора, а было одно привычное движение тела навстречу любому вниманию. Про таких обычно говорят двумя словами — плохая компания, — но редко кто честно признаёт, что плохая компания всегда появляется не сама по себе. Она приходит туда, где у людей внутри уже есть трещины.

Сергей в ту ночь сначала показался Ксении почти смешным в своей внешней несуразности. Высокий, худой, какой-то нескладный, с очками в круглой оправе, которые делали его то ли умнее, чем он был, то ли просто ещё нелепее. На лице ещё держались следы возраста, из которого он вроде бы уже вышел, но кожа ещё не успела это осознать — остатки подростковых прыщей, неровность, угловатость. На нём была салатовая куртка, замызганная пятнами так, что невозможно было понять, то ли машинное масло, то ли пиво, то ли оба этих запаха давно срослись в одно. Джинсы были не лучше. Руки — в мазуте, под ногтями тёмная грязь, от которой не отмываешься за один раз, даже если трёшься щёткой. От него тянуло алкоголем — не слабым, не едва уловимым, а плотным, сырым, почти сладковатым, с примесью сигаретного дыма и дешёвой жвачки. В общем, не мужчина мечты, не герой, не тот, на кого смотришь и у тебя внутри что-то тихо переворачивается. И всё же в нём было то, что почему-то заставляло слушать. Он смеялся легко, разговаривал свободно, шутил так, будто мир ещё не успел его ударить, и именно это контрастировало с внешностью. А ещё — глаза. Ксения заметила их не сразу, а уже потом, когда он повернулся к свету и стекла очков поймали отблеск лампы. Глаза у него были странные, будто кто-то действительно смешал в одном человеке несколько оттенков и не дал им разойтись как положено. По краям они казались карими, к середине в них проступала холодная голубизна, а у самого зрачка вдруг вспыхивала зелень — не чистая, а расплывшаяся, как акварель, на которую капнули водой. Такие глаза не делали его красивым, но запоминались сразу.

Андрей держался в стороне с той застенчивой неловкостью, по которой почти всегда понятно: человек привык сначала извиняться одним своим присутствием, а уже потом говорить. Невысокий, рыхлый, с мягкой фигурой и спокойным лицом, в котором ничего не бросалось в глаза. Он не лез вперёд, не шутил громче всех, не строил из себя хозяина ситуации. Разговаривал мало, будто каждое слово проходило внутри у него лишнюю проверку. Таких людей часто не замечают, пока не начинается что-то настоящее — драка, истерика, беда, — и вот тогда внезапно становится видно, кто в комнате пустой, а кто просто тихий.

Саша был другим. Короткий, коренастый, собранный, с плотным спортивным телом человека, который либо когда-то занимался чем-то серьёзным, либо просто привык жить так, чтобы при случае уметь врезать и не упасть сам. Болтун, гуляка, человек компании — это читалось в нём с ходу. Но агрессии в нём не было. Он говорил много, смеялся громко, легко перебивал и так же легко первым отступал, если чувствовал, что зашёл не туда. В нём жила та мужская безобидность, которая иногда обманывает: кажется, что перед тобой пустой весельчак, а потом выясняется, что именно он в нужный момент вытаскивает кого-то из беды быстрее всех.

Сам гараж изнутри выглядел так, как и должен был выглядеть гараж, в который люди приезжают не работать, а пить. Голые стены с пятнами сырости. На бетонном полу — тёмные следы старого масла. Вдоль одной стены — верстак, заваленный ключами, банками, грязными тряпками, какими-то железяками, у которых давно не было названия. У другой — старый продавленный диван с вытертой обивкой. Над ним висел календарь двухлетней давности с полуголой женщиной, уже местами выцветшей и смешной. В углу стоял музыкальный центр, тоже старый, с одной перекошенной колонкой, но ещё живой. Именно из него сейчас глухо и с хрипотцой тянулся какой-то русский поп, перемешанный с шансоном и дешёвой клубной музыкой, как будто кто-то однажды записал на диск всё, что нашёл в бардачке.

На столе, который когда-то, видимо, был собран из чего придётся, уже стояли пластиковые стаканчики, бутылки, нарезка, хлеб, открытая банка солёных огурцов и несколько одноразовых тарелок, на которые никто особо не смотрел. Алкоголя у ребят было с запасом. Это было заметно не только по количеству бутылок, но и по той хозяйской уверенности, с которой они всё это выставляли. Не как на случайную посиделку — как на вечер, у которого заранее не было плана, кроме одного: довести всех до того состояния, когда ночь теряет форму и становится просто чередой бессвязных решений.

— Ну что, девчонки, проходите, не стойте как на допросе, — Саша махнул рукой на стол и уже полез за стаканчиками. — Сейчас вас цивильно напоим.

— Очень успокаивает слово «цивильно» в гараже, — тихо сказала Марина, наклонившись к Ксении.

— Меня уже вообще мало что успокаивает, — так же тихо ответила та.

Саша тем временем ловко смешивал что-то прямо в пластиковом стакане. Алкоголь пах сладко и резко, перебивая даже бензин.

— Вам покрепче нельзя, — заявил он с важностью человека, которому внезапно доверили мировую политику. — Поэтому вот. Коктейль.

— А он из чего? — спросила Марина.

— Из опыта, интуиции и того, что нашлось, — ответил Сергей, усмехнувшись.

— Это звучит как угроза, — сказала Ксения.

— Зато честно, — подмигнул он.

Им с Мариной действительно налили по стаканчику чего-то сладкого, обманчиво лёгкого на вкус, но с тем внутренним жаром, который поднимался из горла в грудь почти сразу. Музыка стала громче. Вика, едва взяв свой стакан, уже как будто перестала быть с ними. Она быстро переместилась ближе к Сергею, то ли потому что изначально ехала сюда именно ради него, то ли потому что ей было важно сразу занять в любой компании своё понятное место — не рядом с подругами, а рядом с мужским вниманием. Она смеялась чуть громче, чем требовала шутка, касалась его руки, наклонялась слишком близко, и всё это выглядело так привычно, так обкатано, будто тело у неё давно выучило, как вести себя там, где голова уже не утруждает себя смыслом.

Ксения поначалу держалась напряжённо. Даже не из-за людей — из-за самой себя. Ей всё ещё казалось, что она чужая здесь, как будто вошла не в гараж, а на место преступления против собственной памяти. Всё ещё было слишком близко. Больница. Морг. Закрытый гроб. Голос отца из ожогового. Дом с зашитыми стенами и перекрытым газом. И среди всего этого — музыка, пластиковый стакан в руке, чужие шутки. Организм уже хотел хоть на час выдохнуть, а душа воспринимала этот выдох как предательство.

Но разговоры потянули её в себя почти помимо воли. Они были самыми обычными — кто где живёт, кто откуда, кто в какой школе учился, каких учителей помнит, кто у кого физруком был, кто списывал у кого на контрольных, кто с кем дрался в соседнем дворе. Оказалось, что почти все они с одного района и фактически выросли в нескольких улицах друг от друга. Только Марина была чужой для этого городского переплетения — из соседних деревень, со своим отдельным опытом, другой интонацией, другими привычками. Но и её разговор быстро втянул. Саша перескакивал с темы на тему, Андрей иногда вставлял короткие, неожиданно точные реплики, а Сергей то шутил, то как-то странно внимательно слушал, будто любую мелочь сразу складывал у себя внутри в отдельную папку.

— У вас в двадцать первой школе химичка ещё жива? — спросил Саша, закидывая в рот огурец.

— Жива, — ответила Ксения.

— Та, которая могла на весь класс мелом швырнуть?

— Она не могла, — Ксения вдруг усмехнулась. — Она швыряла.

— Вот! — Саша хлопнул ладонью по столу. — Я же говорю. Великая женщина.

— А у нас географичка линейкой по пальцам била, — сказала Марина.

— Это не географичка, это уже режим, — заметил Сергей.

— А ты вообще где учился? — спросила Ксения.

— В тридцать восьмой. Но больше жизнью, чем школой, если честно.

— Это заметно, — беззлобно сказал Андрей, и все засмеялись.

Смех пришёл к ней неожиданно. Не потому что шутка была гениальной, а потому что в какой-то момент напряжение внутри чуть ослабло, и оказалось, что тело ещё умеет реагировать по-человечески. Она поймала себя на том, что действительно смеётся, и это ощущение сначала было почти приятным — как если бы из заклинившего механизма наконец сдвинулась одна деталь. Марина, заметив это, тоже расслабилась. До этого она сидела слишком прямо, слишком внимательно следила за каждым взглядом в сторону Ксении, но теперь чуть откинулась на спинку стула и даже позволила себе ответить Саше какой-то шуткой в ответ.

— Ну всё, — сказал он, — оживили человека.

— Не переоценивай себя, — спокойно отозвалась Марина.

— А я и не себя. Я коллектив.

— Коллектив у вас сомнительный.

— Зато душевный.

— Это вы сами про себя придумали?

— Нет, — вмешался Сергей, — нам справку выдали.

Вика на этом месте засмеялась слишком громко и почти повисла у него на плече. Ксения машинально посмотрела на них и тут же отвела взгляд. Её удивляло не то, что Вика флиртовала — это как раз было привычно, — а то, как Сергей будто одновременно отвечал ей и не отвечал. Он позволял ей быть рядом, касаться, смеяться ему в лицо, но при этом взгляд его всё время уходил в сторону, скользил по другим людям, по Ксении тоже. Не липко, не нагло — скорее с каким-то внутренним беспокойством. Будто ему важно было всё время чувствовать, где в комнате находится не только та, что сидит у него на коленях, но и та, что сидит напротив.

Час прошёл почти незаметно. Алкоголь не ударил Ксении в голову так, чтобы стало легко, но всё же слегка размыл внутреннюю остроту. Музыка перестала раздражать. Гараж из чужого места превратился просто в тесное помещение с табачным воздухом и громкими голосами. Даже запах масла уже не резал так сильно. И именно в эту минуту, когда она почти позволила себе ослабнуть, зазвонил телефон.

На экране высветилось: папа.

Сердце мгновенно провалилось вниз, как будто кто-то резко открыл под полом люк.

— Я выйду, — коротко сказала она Марине и сразу поднялась.

Снаружи холод ударил в лицо так резко, что она протрезвела за секунду. Музыка за воротами звучала уже глухо, будто из другой жизни. Она отошла на несколько шагов в сторону, туда, где свет от лампы был слабее.

— Пап?

Голос отца в трубке был всё ещё больничный — надломленный, тяжёлый, с тем сухим привкусом усталости, который появляется у людей, прошедших через боль слишком надолго.

— Ты где?

Вопрос был простой. Обычный. Но Ксения вдруг почувствовала, как внутри всё леденеет.

— У Марины.

Это была не совсем ложь. Но и не правда.

— Как ты? — спросил он после паузы.

— Нормально.

— Дом смотрела сегодня?

— Да. Завтра ещё пойду по поводу света.

— Не тяни с этим.

— Я знаю.

Он дышал в трубку коротко, неглубоко, и каждый вдох звучал так, будто давался ему не бесплатно.

— Ты ела?

Этот вопрос добил её окончательно. Не крик, не упрёк, не подозрение. Просто это — ела?

У неё перед глазами вдруг встала вся сцена целиком: отец в больнице, бинты, боль, сорок дней ещё даже не прошло, а она стоит возле гаража среди ночи с коктейлем в крови и запахом чужих сигарет на волосах.

— Да, — ответила она слишком быстро.

— Спи тогда. Поздно уже.

— Хорошо.

— И не оставайся одна.

Она сглотнула.

— Не останусь.

— Ладно, Ксюш.

— Пап…

— Что?

Она хотела сказать что-то важное, но во рту стало сухо.

— Ничего. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Когда звонок оборвался, тишина вокруг стала почти невыносимой. Ей мгновенно сделалось стыдно — не тем стыдом, который можно стряхнуть, а тяжёлым, вязким, от которого внутри всё покрывается мерзким налётом. Отец лежал в больнице. Мать умерла. Не прошло и сорока дней. А она здесь, в гаражах, с чужими людьми, смеётся над шутками. Не потому что ей хорошо. Не потому что она забыла. Именно поэтому и было так погано: она не забыла ни на секунду, но всё равно позволила себе отвлечься. И от этого тошнило уже не от алкоголя, а от самой себя.

Она убрала телефон в карман, медленно повернулась — и почти врезалась в Сергея.

Он подошёл так тихо, что она не услышала ни шагов, ни скрипа гравия. Просто вдруг оказался рядом — слишком близко для человека, которого она знала всего пару часов.

— Извини, — сказал он. — Не хотел пугать.