Вернуть до полуночи

Павел Кондратьев

Вернуть до полуночи

Глава

ВЕРНУТЬ ДО ПОЛУНОЧИ

Новогодняя комедия с приключениями

Павел Кондратьев

Глава первая. Последний поворот

Телефон Бориса Корнева зазвонил на том месте, где дорога перестала делать вид, что её чистят.

До Нового года оставалось три дня.

Сначала асфальт исчез под снежной кашей. Потом пропали столбики по обочинам. Наконец впереди осталась только белая полоса между соснами, и Борис сбросил скорость до двадцати, хотя Фёдор с заднего сиденья уже третий километр объяснял, что на полном приводе разумный человек едет быстрее.

— Разумный человек сейчас сидит справа и молчит, — сказал Борис.

Справа сидел Руслан и не молчал.

— Если вы сейчас потеряете интернет, предупредите заранее. У меня заказчик ждёт фотографию гуся.

— Живого? — спросил Вадим.

— Фаршированного.

— Тогда он подождёт. Гусь уже никуда не торопится.

Руслан посмотрел на Вадима с подозрением. Тот сидел у окна, обнимая футляр с гитарой и глядя на лес. За последние полчаса он произнёс всего три фразы, но две из них были направлены против Руслана.

Телефон продолжал звонить. Борис глянул на экран, увидел имя сестры и сбросил вызов.

— Почему не ответил? — спросил Фёдор.

— Потому что за рулём.

— Ты на гарнитуре.

— Значит, потому что не хочу.

Фёдор удовлетворённо хмыкнул. Он уважал простые ответы, особенно когда давали их другие.

Машина вползла на подъём. Ветер бросил пригоршню снега в лобовое стекло, дворники разметали её, и на мгновение между деревьями показалась старая водонапорная башня. Ржавая, перекошенная, она торчала над лесом, как шахматная ладья, которую забыли убрать после давно законченной партии.

— Ключи, — сказал Борис.

Руслан поднял телефон повыше.

— Одна палка.

— Это башня, — сказал Вадим.

— Я про связь.

— А здесь всё про связь, — заметил Фёдор. — С людьми, с природой, с печенью.

Он отвинтил крышку фляги.

Борис поймал его взгляд в зеркале.

— До дома не пить.

— Я не пью. Я проверяю, не замёрзло ли.

— И как?

— Наука требует повторных опытов.

Они ехали сюда каждую зиму, пока был жив дед Матвей. Не обязательно тридцать первого. Иногда приезжали второго января, иногда в конце декабря, а однажды добрались только к Рождеству, потому что у Руслана открылся первый ресторан и он не мог оставить поваров без личного надзора. Матвей никогда не спрашивал, почему поздно. Просто ставил на стол лишние тарелки, говорил: «Раз приехали — значит, вовремя», — и шёл за дровами.

Весной его не стало.

Летом Борис приезжал один. Заколотил рассохшееся окно в сенях, перекрыл воду, вывез старые газеты. В сентябре сфотографировал участок для объявления. В октябре нашёл покупателя — обычную семью из Твери, без экскаваторов, торговых центров и прочей городской чепухи. В январе собирался подписать договор.

Друзьям он пока не сказал.

Не потому, что сомневался. Он вообще редко позволял себе такую роскошь. Просто знал: стоит произнести вслух «я продаю дом Матвея», как решение перестанет быть его личным и на него налетят чужие воспоминания, советы, обиды. А Борис привык чинить неприятное быстро: двигатель — заменой детали, протекающую крышу — новым листом железа, прошлое — закрытой дверью.

— А ведь последний раз едем, — сказал Вадим, не оборачиваясь.

В машине стало тише.

Борис посмотрел на него.

— Почему последний?

— Ты с лета присылаешь фотографии пустых комнат. Потом спросил, сколько примерно стоит участок. Потом велел всем обязательно приехать именно в этом году. Даже Фёдору было бы понятно.

— Мне и было понятно, — обиделся Фёдор. — Я просто умею уважать мужское молчание.

— Ты три раза спрашивал меня, не продаёт ли Борис дачу.

— Это и называется уважать молчание. Не у самого же спрашивать.

Руслан убрал телефон в карман.

— Нашёл покупателя?

— Нашёл.

— И когда хотел сказать?

— За столом.

— Правильно, — сказал Фёдор. — За столом человека бить неудобно. Много посуды.

Борис усмехнулся, но тут же снова стал серьёзным.

— Дом стоит пустой. Крыша течёт, нижние венцы менять. Вы сюда приезжаете раз в год. Я тоже. Весной он начнёт гнить быстрее, чем мы будем о нём вспоминать.

— А покупатель?

— Семья. Будут жить.

— Тогда чего мрачный такой? — спросил Руслан. — Не завод строят.

Борис ничего не ответил.

Машина миновала ярко-синюю табличку «КЛЮЧИ». За ней дорога сузилась окончательно. В нескольких домах горели окна. У магазина стояли две машины и синий трактор, украшенный серебристой мишурой. На кабине трактора красовалась надпись белой краской: «ВАЛЕНТИНА».

— Это имя или предупреждение? — спросил Руслан.

— Это судьба, — сказал Фёдор.

Из магазина вышла женщина в коротком тёмном тулупе, валенках и вязаной шапке с помпоном. В одной руке она несла ящик мандаринов, в другой — автомобильный аккумулятор. Возраст её невозможно было определить с ходу: лицо открытое, без косметики, волосы с проседью выбивались из-под шапки, двигалась она легко и уверенно.

Женщина поставила аккумулятор в ковш трактора, посмотрела на чёрную машину Бориса и подняла ладонь.

Борис остановился, опустил стекло.

— К Матвею? — спросила она.

— К его дому.

— Дом и без Матвея пока дом. А вы, значит, Борис.

— Мы знакомы?

— Нет. Но Матвей говорил, что у него внук смотрит так, будто собеседник уже сломал что-нибудь дорогое.

Фёдор засмеялся сзади.

Женщина нагнулась к окну.

— Галина Петровна. Клуб, местный чат, трактор, если тракторист в состоянии. Сегодня в состоянии только я.

— Очень приятно.

— Не торопитесь. Дальше у старой берёзы перемело. Слева не берите — сядете.

— Проедем.

— Конечно, — согласилась Галина Петровна. — Все сначала проезжают.

Она вернулась к трактору.

Через восемь минут Борис взял левее у старой берёзы.

Через девять машина села на брюхо.

Глава вторая. «Валентина»

Сначала все четверо толкали молча.

Борис сидел за рулём и осторожно давил на газ. Фёдор упирался в заднюю дверь плечом и кричал «пошла», хотя машина не двигалась. Руслан толкал двумя пальцами, бережно сохраняя перчатки. Вадим стоял чуть в стороне и наблюдал, как передние колёса превращают снег в две глубокие ванны.

— Вадик! — рявкнул Фёдор. — Ты с нами?

— Я думаю.

— Толкать надо!

— Если ещё минуту толкать в эту сторону, она сядет на мост. Потом понадобится не трактор, а археолог.

Борис выключил двигатель.

— Лопата в багажнике.

Фёдор открыл багажник. Оттуда выпал пакет с мандаринами, следом выкатился арбуз.

Все посмотрели на Руслана.

— Новогодняя подача, — пояснил он. — Я хотел сделать снеговика с арбузным тартаром.

— В лесу. В минус восемнадцать.

— Искусство не выбирает климат.

Лопату нашли под ящиком с продуктами. Одну.

Фёдор копал, Борис подкладывал под колёса ветки, Руслан держал фонарик, хотя было ещё светло. Вадим нашёл в лесу две широкие доски. Через двадцать минут машина продвинулась на полметра и окончательно легла днищем на снежный гребень.

— Теперь можно звать археолога, — сказал Вадим.

Со стороны деревни донёсся рёв мотора.

«Валентина» появилась между сосен торжественно, как линкор. На капоте развевалась серебристая мишура, в ковше сидел аккумулятор, а за рулём находилась Галина Петровна. Она подъехала, заглушила двигатель и некоторое время осматривала картину.

Никто не спешил говорить.

— Слева взяли? — наконец спросила она.

— Там казалось ровнее, — сказал Борис.

— Конечно. Снег вообще многое делает ровнее. Ямы, канавы, чужие решения.

Она достала из кабины трос.

— Цепляйте.

Борис взял трос.

— Куда?

Галина Петровна посмотрела на него с почти материнской печалью.

— Матвей, прости нас, — сказала она небу. — Ты хвалился, что внук машины чинит.

— Я знаю, куда цеплять.

— Тогда зачем спросил?

— Проверял вас.

— Проверил?

— Полностью.

Фёдор отвернулся и закашлялся в рукав.

Через пять минут «Валентина» выдернула внедорожник из сугроба так легко, словно доставала пробку из бутылки. Руслан, не успевший закрыть багажник, бежал следом и ловил высыпающиеся продукты. Арбуз покатился по дороге, ударился о пень и раскололся.

Галина Петровна остановила трактор.

— Снеговик отменяется, — сказал Вадим.

Руслан поднял две половины арбуза.

— Это можно спасти.

— Вот это правильно, — одобрила Галина Петровна. — У нас тут продукты без суда не хоронят.

Она довела машину почти до самых ворот. Дом Матвея стоял в конце деревни, за низким покосившимся забором. Двухэтажный, сложенный из потемневших брёвен, с резными наличниками и широким крыльцом, он выглядел меньше, чем в детстве, но крепче, чем летом. Снег лежал на крыше ровным белым пластом. Над трубой не было дыма.

По соседству, за сетчатым забором, темнел дом дяди Вити. Во дворе горел один фонарь, но хозяина не было видно.

— Он здесь? — спросил Борис.

— С утра, — ответила Галина Петровна. — Ходит, ворчит, снег переставляет с места на место.

— Как это?

— Лопатой. Ему кажется, что возле вашего дома снег лежит неправильно.

Фёдор вытащил из машины сумки.

— Галина Петровна, вы к нам вечером заходите. Стол, песни, культурная программа.

— Какая программа?

— Руслан готовит гуся. Вадим поёт. Я отвечаю за веселье.

— Значит, гуся жалко, Вадима тоже, а за веселье страшно.

— Вы меня ещё не знаете.

— В деревне новости ходят быстрее интернета. Про вашу прошлогоднюю баню я слышала.

Фёдор замер.

— А что с баней?

— Вот и я спрашивала: что можно было сделать с баней, чтобы её потом два часа тушили снегом?

Вадим впервые улыбнулся широко.

Галина Петровна завела трактор.

— В клубе сегодня ёлка для детей. Освобожусь к девяти. Если дом раньше не сгорит — зайду.

— А связь где ловит? — спросил Руслан.

— На кладбищенском холме.

— Почему именно там?

— Люди лежат спокойно, сигналу не мешают.

Трактор развернулся и укатил к деревне.

Борис открыл калитку. Петля протяжно скрипнула.

На крыльце лежал свежий след от валенка. Один — будто человек поднялся к двери, постоял и ушёл, ступая обратно точно в собственные следы.

— Дядя Витя, — сказал Фёдор.

Борис присел, коснулся края следа.

— Может быть.

— Ты следователь теперь?

— Нет. Просто у дяди Вити сорок второй размер. Здесь сорок шестой.

Они посмотрели на тёмные окна дома.

Внутри что-то негромко стукнуло.

Руслан поставил сумки на снег.

— Я правильно понимаю, что эту часть праздника никто не планировал?

Глава третья. Дом без связи

Борис вошёл первым.

Он не стал брать монтировку, хотя она лежала в машине. Просто открыл дверь своим ключом, толкнул её плечом и шагнул в тёмные сени. За ним двинулся Фёдор с фонарём. Руслан остался на крыльце, объяснив это необходимостью охранять продукты. Вадим молча обошёл дом с другой стороны.

В сенях пахло сухими травами, старой древесиной и морозом. Луч фонаря скользнул по вешалке, медному тазу, ряду валенок. Один валенок лежал на боку.

Из кухни снова донёсся стук.

Фёдор поднял палец, призывая к тишине, и тут же наступил на жестяное ведро. Ведро покатилось по полу с грохотом, достойным церковного колокола.

— Маскировка, — шепнул он.

Борис распахнул дверь кухни.

На столе сидел рыжий кот и пытался вытащить голову из пустой банки из-под тушёнки. Увидев людей, кот рванулся, банка слетела, ударилась о половицу и покатилась под буфет.

Фёдор выдохнул.

— Я сразу понял, что зверь.

— Конечно, — сказал вошедший с чёрного хода Вадим. — Особенно когда наступил на ведро.

Кот спрыгнул со стола, деловито обнюхал Борисовы ботинки и направился к печи, словно встречал хозяев и теперь ждал, когда они выполнят свои обязанности.

— Персик, — узнал Борис. — Дяди-Витин.

— Вот и сорок шестой размер объяснился, — сказал Фёдор. — Кот пришёл в валенках.

Они открыли ставни. В комнаты вошёл синеватый зимний свет. Дом оказался таким же, каким Борис оставил его осенью: скатерть свёрнута на краю стола, чашки перевёрнуты, часы на стене остановились на половине третьего. Только у печи стояла охапка свежих дров, а на столе лежала коробка спичек.

— Дядя Витя приготовил, — сказал Вадим.

Борис кивнул.

Он растопил печь. Огонь долго не хотел браться за холодные поленья, потом сердито загудел, и дом начал оттаивать — сначала запахами, потом звуками. Затрещали стены. На кухне капнула вода из крана, хотя Борис перекрывал её осенью. Часы вдруг дёрнули минутной стрелкой, но тут же снова замерли.

Руслан разложил продукты на столе и обнаружил, что две сумки остались на дороге.

— Там гусь.

— Точнее место обозначь, — попросил Фёдор.

— Между берёзой и нашим позором.

— Значит, возле арбуза.

Они втроём пошли за сумками. Борис остался проверить трубы. Вадим поднялся наверх, чтобы выбрать комнату подальше от Фёдора. Руслан распахивал шкафы, комментируя состояние посуды.

— Кто хранил сковороду вместе с гвоздями?

— Дед, — отозвался Борис из подвала.

— Зачем?

— На сковороде жарил. Гвоздями прибивал.

— Но вместе?

— Чтобы не искать.

Телефоны лежали на подоконнике. Руслан время от времени подходил к ним, словно к больным, проверял экраны и вздыхал.

— Ни одной палки. У меня ресторан без меня.

— Ты его на три дня оставил, не на три года.

— За три дня хороший коллектив может разрушить то, что хозяин строил десять лет.

— Тогда это не хороший коллектив.

Руслан промолчал и открыл холодильник. Внутри стояла одна банка горчицы, початая пачка соды и засохшая веточка укропа.

— Здесь хуже, чем я думал.

К вечеру дом прогрелся. На окнах проступили узоры, за печной дверцей мерцал огонь, Персик занял кресло Матвея. Друзья вытащили из кладовой длинный стол, нашли гирлянду и развесили её над окном. Из двадцати лампочек горели семь, зато в разных цветах.

Фёдор отправился искать доску для нарезки и пропал.

— Если найдёшь клад, делим на четверых! — крикнул Руслан.

Из дальней комнаты донеслось:

— На троих!

— Почему?

— Борис дом продаёт!

Борис поднял голову от ящика с инструментами, но ничего не сказал.

Минут через пять Фёдор вернулся. В руках у него была толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, перевязанная выцветшим шнурком.

— Смотрите, — сказал он слишком бодро. — Матвей мемуары оставил.

— Где нашёл? — спросил Борис.

— В шкафу.

Вадим посмотрел в сторону комнаты, из которой пришёл Фёдор.

— Там нет шкафа.

— Значит, в сундуке. Какая разница?

— Большая. Шкаф выше.

Фёдор положил тетрадь на стол. Рука у него была сжата в кулак. Когда он потянулся к фляге, из рукава куртки показался край пожелтевшей бумаги.

Вадим увидел.

Фёдор заметил его взгляд и быстро одёрнул рукав.

— Чего смотришь?

— Думаю.

— Опять?

— День такой.

Борис развязал шнурок.

На первой странице крупным угловатым почерком было написано:

«Не правила. Память о случаях, когда правил не хватило».

Ниже стояла подпись: «Матвей Корнев».

Глава четвёртая. Пятнадцать строк

Почерк Матвея менялся от страницы к странице.

В ранних записях буквы были широкие, размашистые. Потом стали мельче. На последних страницах строки слегка уходили вниз, будто рука уставала раньше мысли. Между записями оставались годы пустоты, пятна от чая, засохшие еловые иголки и одна раздавленная мошка, навсегда вписанная в семейную историю.

— «Сказал, что вернёшься, — вернись, даже если тебя уже перестали ждать», — прочитал Борис.

— Сильная мысль, — сказал Руслан. — Особенно для должников.

— «Своего из беды не вытаскивают по очереди».

— Это про нашу машину, — заметил Вадим.

Фёдор сидел дальше всех от стола и делал вид, что занят флягой.

— «За то, что должен был сделать, спасибо не требуют».

— Это точно не про ресторан, — сказал Руслан. — У нас спасибо автоматически включено в счёт.

Борис перелистнул страницу.

Некоторые записи сопровождались именами.

«Витя полез в колодец за чужой собакой. Потом три дня рассказывал, что просто уронил туда кепку. Не хвалить — испортится».

«Галина выгнала председателя из клуба за то, что тот велел отменить детский спектакль ради банкета. Кричала страшно. Была права».

«Аня Сергеевна поймала директора на списанном ремонте и заставила его самому читать смету родителям. После этого директор стал заикаться на слове „линолеум“».

— Нормальный дед, — сказал Руслан. — Вёл личные дела на всю деревню.

— Он людей записывал не для них, — отозвался Борис. — Для себя.

— А нас записал?

Они стали листать быстрее.

Борис нашёл своё имя первым.

«Борька в двенадцать лет полез на крышу за Федькиным самолётиком. Слезть боялся, но самолёт не бросил. Главное — чтобы с возрастом не перепутал смелость с привычкой всё делать одному».

Фёдор хлопнул ладонью по столу.

— Я говорил, что самолёт был мой!

— Тридцать шесть лет доказывал?

— Потому что вы утверждали, будто Вадимов.

— У меня не было самолётика, — сказал Вадим.

— Вот. Свидетель подтвердил.

Руслан нашёл запись о себе.

«Руслан накормил весь двор одной курицей. До сих пор не говорит, чем. Все живы. Значит, повар».

— Это был плов.

— В одной курице? — спросил Борис.

— Курица была для аромата.

Запись про Вадима оказалась короткой:

«Вадик молчит не потому, что нечего сказать. Хуже: он заранее решил, что его не услышат».

Вадим прочитал, закрыл страницу ладонью и попросил передать хлеб.

Фёдор не торопился искать своё имя.

— А про тебя? — спросил Руслан.

— Наверняка какая-нибудь ерунда. Потом посмотрим.

Борис перевернул ещё несколько страниц. Одна была вырвана — у самого корешка остался неровный пушистый край.

— Давно вырвали? — спросил он.

Фёдор пожал плечами.

— Откуда мне знать?

Вадим посмотрел на его рукав.

Персик спрыгнул с кресла, потянулся и забрался Фёдору на колени. Тот вздрогнул так сильно, что кот возмущённо мяукнул.

На предпоследней странице находилась запись, сделанная синими чернилами:

«Человек не становится чужим только потому, что мы долго его не зовём».

А ниже, уже карандашом:

«Коля опять не приехал».

Борис перестал листать.

В комнате вдруг стало слышно, как ветер трогает ветки за окном.

— Какой Коля? — спросил Руслан, хотя спросил слишком быстро.

Никто не ответил.

Вадим встал и подбросил полено в печь. Фёдор отвернулся к окну. Борис смотрел на знакомое имя, написанное рукой деда, и чувствовал, как из глубины памяти поднимается ледяной воздух — тот самый, речной, от которого тридцать лет назад свело руки и остановилось дыхание.

Последняя запись занимала половину страницы.

«Если меня не будет, сделайте хоть раз без меня.

Не тащите силой. Не судите вместо него. Не просите забыть.

До полуночи верните Колю домой».

Под записью стояла дата: 31 декабря прошлого года.

— Это уже старое, — сказал Фёдор. — Прошлый Новый год. Срок вышел.

— Удобно, — сказал Вадим.

— Что удобно?

— Всё, у чего вышел срок.

Борис закрыл тетрадь.

— Мы не знаем, где он.

— И правильно, — сказал Фёдор. — Потому что он не хотел, чтобы знали.

— Ты уверен?

Фёдор посмотрел Борису прямо в глаза.

— После того, что он сделал? Да.

В дверь постучали.

Не три раза, как стучат знакомые, и не робко, как случайный прохожий. Два коротких удара, пауза, потом ещё один.

Персик выгнул спину.

Руслан взглянул на часы.

— Если это ещё один кот, пусть сначала представится.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти в тёмно-зелёном пуховике. Снег лежал у неё на плечах и в коротких каштановых волосах. Лицо было усталым, скуластым, без попытки понравиться. В одной руке она держала медицинскую сумку, в другой — автомобильный ключ.

— Добрый вечер, — сказала она. — У кого-нибудь здесь есть руки, трос и привычка не задавать глупых вопросов?

Фёдор поднялся.

— Руки есть. Трос найдём. Вопросы обещать не могу.

Женщина оглядела мужчин, задержала взгляд на тетради и тихо добавила:

— Тогда начнём с машины. Про Колю поговорим потом.

Глава пятая. Женщина с медицинской сумкой

Машина Веры Морозовой стояла у поворота к старому кирпичному заводу, съехав правыми колёсами в канаву. Белая «Нива» с красным крестом на двери накренилась так, будто прилегла отдохнуть после тяжёлой смены.

— Сама съехала? — спросил Борис.

Вера посмотрела на него.

— Нет. Увидела канаву, решила познакомиться.

— Я про машину.

— А я про водителя. Конечно сама.

Они пришли впятером: Борис, Фёдор, Вадим, Руслан и Вера. Руслан согласился идти только после того, как Вера сообщила, что в багажнике у неё лежит коробка с лекарствами для двух деревень и копчёная колбаса.

— Колбаса медицинская? — уточнил он.

— Диагностическая. По ней я определяю, кто действительно голоден.

Борис осмотрел колёса. Доставать «Ниву» внедорожником было рискованно: под снегом шёл уклон, трос мог стащить обе машины. Он попросил Вадима вернуться к дому за широкой доской, Фёдора отправил рубить еловые лапы, а сам лёг на снег и полез под днище.

— Зачем доска? — спросил Фёдор.

— Под домкрат.

— Я знал. Проверял.

— У вас это принято? — спросила Вера.

Она передала Фёдору топор.

— Что именно?

— Проверять людей сразу после того, как они объяснили, что делают.

— Это Борис у нас командир. А я создаю атмосферу.

— Создали. Теперь рубите.

Фёдор ушёл к молодым ёлкам, оскорблённый чужой организованностью.

Пока Борис возился с домкратом, Вера присела рядом. Она держала фонарь и светила точно туда, куда требовалось, не в глаза и не в собственные ботинки, чем сразу заслужила его уважение.

— Вы знали моего деда? — спросил он.

— Здесь его все знали.

— Это не ответ.

— Тогда да. Знала.

— И Николая?

Свет фонаря не дрогнул.

— И Николая.

— Где он?

— Почему вы спрашиваете сейчас?

— Потому что вы сами произнесли его имя.