Рядом с человеком.

— Откуда ты знаешь, какая у меня в комнате кровать? — я подозрительно прищурилась, глядя на него снизу вверх.

— Я ведь уже говорил, что приезжал обустроить дом перед нашим визитом. Думаешь, почему здесь ни пылинки? — парень демонстративно развел руки в стороны, указывая на идеально чистые полы.

— Какой ты молодец, возьми с полки пирожок, — саркастически улыбнулась я.

— Спрошу в последний раз, Элли. Тебе точно не нужна моя помощь с перестановкой?

Пару минут я трезво оценивала свои возможности. Получится ли у меня сдвинуть полностью деревянную кровать, которую три года назад затаскивали на второй этаж четыре крупных грузчика? Как бы мне ни хотелось продемонстрировать самостоятельность, реальность была сурова: я эту махину даже на сантиметр с места не сдвину.

— Хорошо, давай вместе, — сдалась я. — Только я сильно сомневаюсь, что у нас вообще что-то получится.

— Не беспокойся, — спокойно отозвался он. — Просто покажи, куда именно хочешь её переставить, и иди по своим делам. Я справлюсь один.

— Да ладно тебе, там кровать — ого-го какая!

Валентино насмешливо улыбнулся и махнул рукой, приглашая следовать за ним.

Оказавшись в спальне, я принялась мысленно переставлять мебель, прикидывая лучший вариант. Вообще, раньше мы с папой постоянно любили устраивать подобные перестановки. Нас обоих это очень вдохновляло. Недолго думая, я замахала руками, объясняя свой замысел надзирателю. Он выслушал, заверил, что через тридцать минут всё будет готово, и настойчиво попросил меня уйти. Сколько я ни твердила, что в одиночку он здесь безнадежен, в ответ слышала лишь тихий смех.

— Ладно, ты меня не убедил. Пока я буду прибираться в мастерской, оставлю тебя. Но исключительно ради того, чтобы потом вернуться сюда победительницей и сказать «я же говорила».

— Иди уже, Элли, — с улыбкой проронил напоследок Валентино.

Оставалось надеяться, что он не надорвет себе спину. Какой бы отстраненной я ни казалась, мне всё равно было бы его по-человечески жаль.

Преодолев расстояние от дома до мастерской, я замерла у двери и принялась напрягать память. Куда же в прошлом году я спрятала ключ? «Может, под ковриком?» — подсказал внутренний голос. Я наклонилась и потянула коврик за уголок. Пусто. Тогда, скорее всего, под клумбой. Точно, нашла! Наверное, это самое банальное и глупое место для тайника, но я никогда не переживала, что сюда кто-то заберется. Воровать здесь решительно нечего, кроме кусков дерева, моих заготовок и инструментов. А этого добра мне не жалко.

Стоило переступить порог, как я моментально разразилась громким чихом. Столько пыли, что дышать было совершенно нечем. Нет, сначала нужно хорошенько всё проветрить, а уже потом наводить лоск, иначе я просто зачахну.

Распахнув настежь все окна и двери, я решила, что генеральную уборку отложу до завтра. А сейчас самое время пойти и злорадно посмотреть, как мой надводитель надрывается над дубовой кроватью.

Однако, вернувшись в комнату, я застала совершенно иную картину. Валентино преспокойно лежал на моей постели, закинув руки за голову. Вся мебель была расставлена ровно так, как я просила. Ну дает! Но как, черт возьми, ему это удалось?

— Ты как ты это сделал? — я уставилась на него, округлив глаза от полнейшего изумления.

— Просто взял и передвинул, — небрежно отозвался он.

— У меня к тебе слишком много вопросов! Ты вообще в курсе, что эту кровать сюда еле-еле затащили четыре здоровых грузчика? А ты хочешь сказать, что в одиночку перекатил ее на другой конец комнаты, даже не запыхавшись?

— Сравнила тоже — затаскивать по лестнице или немного подвинуть по паркету. Ты физику в школе вообще учила?

— Ты шутишь? Я прекрасно понимаю, что по полу легче, но она же весит под две сотни килограммов!

— Элли, не может она столько весить, — лениво усмехнулся Валентино.

— Хочешь сказать, я преувеличиваю? — я скрестила руки на груди, упрямо вздернув подбородок. — Дерево — мой рабочий материал, Валентино. Я на ощупь могу определить вес дубового массива. Эта кровать неподъемная.

Парень медленно повернул голову в мою сторону. Он всё еще лежал на моей постели, и в его позе не было ни капли усталости. Ни одной капли пота на лбу, дыхание ровное, спокойное, будто он только что листал журнал, а не двигал вековую мебель. В полумраке комнаты его темно-зеленые глаза вдруг показались мне какими-то неестественно глубокими. В них не было привычного человеческого блеска — скорее, они походили на два омута, затянутых густой лесной чащей.

— Человеческие глаза часто обманывают своих владельцев, Элли, — тихо произнес он. Его велюровый голос сейчас звучал как-то иначе. Плотнее. Словно каждая вибрация оседала прямо у меня в подкорке. — Вы привыкли мерить мир своими слабостями. Если что-то кажется вам невыполнимым, вы тут же возводите это в ранг невозможного.

От его слов по спине пробежал странный, необъяснимый холодок. Что значит «вы привыкли»? Он говорит так, словно сам себя к людям не причисляет. На мгновение мне захотелось подойти ближе и снова заглянуть под манжет его рубашки. Рассмотреть те черные, похожие на грозовые тучи вены. Но я вовремя вспомнила про «личные границы» и осталась стоять у двери.

— Ладно, мистер Олимпа, — фыркнула я, пытаясь сбить нахлынувшее оцепенение сарказмом. — Спорить с великим атлетом я не нанималась. Раз уж ты такой всемогущий, напомню: ты обещал приготовить ужин. А я, как и говорила, вернулась сюда победительницей. Мебель стоит там, где нужно, а моя спина, в отличие от твоей гипотетической травмы, в полном порядке. Поэтому поднимайся с моей подушки и марш на кухню.

Валентино неторопливо поднялся. Его движения были пугающе грациозными, пластичными, без единого лишнего или неуклюжего жеста. Настоящий хищник в человеческом обличии. Проходя мимо меня в узком дверном проеме, он на секунду замер. Я снова уловила этот шлейф — морозная хвоя и горький, терпкий апельсин. Запах, который никак не ассоциировался с пыльной деревенской глушью.

— Ужин будет готов через час, — бросил он, даже не обернувшись, и его шаги бесшумно растворились на винтовой лестнице.

Я осталась одна. В комнате наконец-то воцарилась та самая тишина, ради которой я сбежала из города. Но почему-то сейчас эта тишина казалась мне звенящей, почти осязаемой.

Я подошла к окну. Закатное солнце уже почти полностью утонуло в горизонте, оставив после себя лишь узкую, кровоточащую полосу багрянца. Небо стремительно наливалось тяжелой, чернильной синевой. Я распахнула створку, впуская в спальню прохладный вечерний воздух. Отсюда, со второго этажа, задний двор и кромка леса были видны как на ладони.

Мой взгляд застыл на темной части чащи. Деревья там казались монолитной, глухой стеной. Ни один листок не колыхался, хотя легкий вечерний бриз приятно холодил мои щеки. Было ощущение, что лес замер в каком-то томительном, пугающем ожидании.

Вдруг где-то внизу, на первом этаже, послышался глухой стук посуды — Валентино действительно принялся за готовку. Я улыбнулась своим мыслям. Нянька из него получилась странная, но исполнительная. Жаль только, что характер у парня холодный, как лед. Мама говорила, что у него тяжелое прошлое... Интересно, какая трагедия должна произойти с человеком, чтобы полностью выжечь из него способность улыбаться и сопереживать? В его взгляде, когда он смотрел на дорогу или на тот же деревенский магазинчик, читалось странное, глубокое знание. Будто он видел людей насквозь, замечая в них то, что они сами пытались скрыть от мира. И это его знание явно не приносило ему радости.

Чтобы отвлечься от гнетущих размышлений, я решила спуститься в сад. До ужина оставалось полно времени, а вечерняя прохлада так и манила пройтись по скошенной траве.

Я тихо сошла по лестнице, стараясь не привлекать внимания Валентино, который что-то увлеченно нарезал на кухне, и выскользнула через террасу во двор. Ночной воздух Бирулянки встретил меня оглушительным стрекотом сверчков и густым ароматом ночных фиалок. Я дошла до старой ивы, уселась на массивные качели и мерно покачнулась, поджав под себя ноги в мягких джоггерах.

Над головой загорались первые крупные звезды. Я смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Родители сейчас, наверное, ужинают в каком-нибудь роскошном ресторане Швейцарии, обсуждают пуговицы и статус. А я сижу здесь, на окраине обитаемого мира, в компании невозмутимого парня-робота, и чувствую себя абсолютно счастливой.

Мою идиллию нарушил странный звук. Это был не шорох ветра и не треск ветки. Со стороны темного леса донесся тихий, едва уловимый гул, похожий на вибрацию натянутой струны.

Я замерла, остановив качели носком кеда.

Гул повторился. А затем, прямо на границе между нашим садом и первыми рядами вековых деревьев, тьма словно сгустилась, обретая очертания. Моё сердце пропустило удар. Среди черных зарослей, где земля всегда пахла гнилью и сыростью, медленно разгоралось слабое, фосфоресцирующее свечение. Это не был свет от фонаря или фары. Свечение исходило от земли.

Преодолевая внезапно накативший страх, я поднялась с качелей. Ребячья, любопытная натура, которую так пытался обуздать отец, снова взяла верх. Машинально, шаг за шагом, я двинулась к каменному забору, разделяющему наш участок и запретную чащу.

Воздух становился всё холоднее с каждым моим шагом. Настоящий ледяной сквозняк бил прямо в лицо, заставляя кутаться в зеленый свитшот. Я подошла к самой кромке забора и заглянула в темноту между прутьями.

Там, на черном гнилом мху, лежало нечто странное. Я прищурилась, пытаясь рассмотреть объект в полумраке. Это было перо. Огромное, длиной почти с мою руку, абсолютно белоснежное перо. Но самое пугающее заключалось в том, что его края едва заметно тлели мелкой серебряной искрой, а от самого пера во все стороны расходились едва заметные волны тепла, заставляя воздух вокруг него дрожать, как в жаркий полдень над асфальтом.

Я протянула руку, собираясь перелезть через невысокую каменную кладку, чтобы забрать эту невероятную находку для своей мастерской. Такое дерево, такой трофей! Какая бы картина получилась!

— Не смей к нему прикасаться, — ледяной, хлесткий, как удар хлыста, голос Валентино раздался над самым моим ухом.

Я вскрикнула от неожиданности и отшатнулась назад, едва не потеряв равновесие. Валентино стоял рядом. Когда он успел подойти? Как он двигается так бесшумно?!

Но пугало другое. Его лицо, обычно бледное и безэмоциональное, сейчас было напряжено до предела. Скулы заострились, а глаза... в темноте ночи они светились отчетливым, ядовито-зеленым пламенем. И в этот раз мне не показалось. Его рукава были закатаны выше локтей, и по его предплечьям, переплетаясь в уродливые узоры, пульсировали угольно-черные, мертвые вены. Те самые, которые я приняла за татуировку.

Валентино тяжело дышал, и его взгляд был устремлен не на меня. Он смотрел на тлеющее белое перо с такой смесью ненависти, боли и глубокой, вековой тоски, что у меня перехватило дыхание.

Сердце колотилось где-то в районе горла, совершая безумные, болезненные кульбиты. Несколько секунд я просто не могла сделать вдох, заново перерабатывая картинку перед глазами. Его лицо, застывшее в опасном, нечеловеческом напряжении. Его глаза, которые в густеющем полумраке отчетливо отливали фосфорическим, ядовито-зеленым светом. И эти черные, пульсирующие под кожей нити вен... Мне не показалось у машины. И сейчас не показалось. Мой рассудок буквально раскалывался надвое: одна половина умоляла верить собственным глазам, а другая, воспитанная в рациональном мире мегаполиса, отчаянно искала логическое объяснение.

Валентино резко зажмурился. На долю секунды его челюсть сжалась так сильно, что на скулах заиграли желваки. Когда он снова открыл глаза и повернулся ко мне, морок исчез. Передо мной снова стоял обычный парень. На его предплечьях лениво проступали самые обыкновенные, едва заметные синеватые вены, а взгляд вернул свой привычный, ледяной и безразличный оттенок. Словно вспышка света просто сыграла со мной злую шутку в тени вековой ивы.

— Ты с ума сошла? Зачем так пугать?! — я наконец-то смогла вытолкнуть воздух из легких, прижимая ладонь к бешено бьющейся груди. Голос прозвучал тоньше, чем мне хотелось бы, выдавая мой внутренний трепет.

— Я пугать? — Валентино напустил на себя самый невозмутимый вид, хотя я заметила, как на секунду дрогнули пальцы, которые он поспешно спрятал в карманы джинсов. — Это ты стоишь в темноте у самого забора и тянешь руки к сомнительным вещам. Ты вообще думаешь головой, Элли?

— Я просто увидела перо! — я упрямо шагнула вперед, указывая пальцем на светящуюся находку на мху. — Посмотри на него! Оно же огромное! И... оно как будто светится. Я хотела забрать его в мастерскую. Из него вышел бы потрясающий элемент для новой деревянной композиции.

Парень даже не взглянул в сторону чащи. Его внимание было приковано исключительно ко мне. На его безупречном лице промелькнула едва заметная тень раздражения, которую он тут же замаскировал под привычную маску скучающего опекуна.

— Прекрати нести чушь. Какое свечение? Обычный фосфорический мох или отблеск от окон дома, — его велюровый голос звучал подчеркнуто обыденно, даже как-то лениво, словно он читал мне нотацию о вреде немытых овощей. — И вообще, не смей к нему прикасаться. В этих краях полно диких птиц. Некоторые из них переносят редкие виды лесной заразы, орнитоз или что-то похуже. Подцепишь какую-нибудь инфекцию, а мне потом отчитываться твоему отцу, почему его драгоценная дочь лежит в лихорадке. К тому же, у тебя аллергия на шоколад, кто знает, как твой слабый иммунитет среагирует на птичьи паразиты.

Я на мгновение потеряла дар речи. Лесная зараза? Птичьи паразиты? Серьезно?!

Внутри меня вскипела целая волна возмущения, которая тут же переросла в нервный, звонкий смех. Я покатилась со смеху, запрокинув голову, и эхо моего голоса разнеслось по притихшему саду.

— Зараза?! — сквозь смех выдавила я, вытирая выступившую на глазу слезинку. — Валентино, ты сейчас серьезно? Ты применил ко мне свои навыки супергероя, бесшумно вырос из-под земли и напугал меня до чертиков только потому, что испугался птичьего гриппа? О боги, папа нанял мне в сиделки не просто робота, а параноика! Какая к черту инфекция от обычного пера?

— Самая обычная, — отрезал он, и в его голосе не было ни капли веселья. Он оставался монолитно серьезным, и эта его серьезность почему-то снова заставила меня притихнуть. Смеяться больше не хотелось. — Твой отец просил меня беречь тебя от любых неприятностей. Болезни входят в этот список. Отодвинься.

Я сделала шаг назад, скрестив руки на груди и обиженно надув губы. Валентино подошел к каменной кладке забора. Он двигался осторожно, но в его фигуре сквозила странная, едва сдерживаемая сила. Он наклонился, перемахнул через невысокую ограду и оказался на территории «темного» леса.

Я завороженно наблюдала за каждым его движением. Валентино достал из кармана плотный носовой платок, бережно, словно это была не «заразная вещь», а хрупкое стекло, обернул им белоснежное перо и поднял его с земли. На секунду мне показалось, что серебряные искры на краях пера вспыхнули ярче, когда его пальцы — даже через ткань — коснулись находки. Или это снова были фокусы ночного освещения?

Парень выпрямился. Держа сверток в руке, он замахнулся и сильным, точным движением забросил его далеко вглубь чащи, туда, где черные скрюченные ветви деревьев переплетались в сплошную стену тьмы. Белый росчерк мелькнул в воздухе и бесследно исчез среди ночных теней.

Валентино легко перепрыгнул обратно на наш газон, отряхнул ладони и повернулся ко мне. Его лицо было бледным, а дыхание — слегка прерывистым, словно этот короткий бросок дался ему с невероятным трудом.

— Проблема решена, — холодно произнес он, поправляя рукава своей черной майки и снова скрывая запястья. — Перо выброшено. Инфекция ликвидирована. А теперь, если твоя ребячья натура удовлетворила свое любопытство, иди в дом. Ужин остывает.

Я окинула его подозрительным взглядом. Весь этот спектакль выглядел до безумия странно. Зачем выбрасывать вещь так далеко? Зачем столько пафоса из-за куска птичьего крыла? Но спорить с ним сил уже не было. Прохладный воздух Бирулянки наконец-то остудил мой пыл, а из кухни действительно доносился умопомрачительный аромат чего-то запеченного с травами. Мой желудок предательски заурчал, напоминая, что за весь день я толком ничего не ела.

— Ладно, мистер Санитарный Контроль, — фыркнула я, разворачиваясь и направляясь к террасе. — Твоя взяла. Но учти, если завтра я найду в лесу еще одно такое перо, я заберу его тайком. И никакие лесные монстры и птичьи гриппы меня не остановят.

— Завтра будет завтра, — тихо донеслось мне в спину.

Я зашла в теплый, залитый мягким светом дом, унося в голове стойкое ощущение, что Валентино только что солгал мне. Солгал мастерски, холодно и расчетливо. И эта его ложь пугала меня гораздо сильнее, чем мифическая лесная зараза.

Я сняла свои пыльные кеды прямо у порога террасы и осталась в мягких носках. В доме было тепло, а деревянный пол приятно согревал ступни. Умопомрачительный аромат запеченного мяса с пряными травами и чесноком окончательно выветрил из моей головы мысли о лесных микробах. Желудок отозвался требовательным урчанием.

Я прошла на кухню, стараясь сохранять независимый и слегка обиженный вид. Валентино уже возился у плиты. Он успел сменить черную майку на простую серую футболку с длинным рукавом, тщательно скрывая свои руки до самых запястий. На столе уже высилась гора аккуратно нарезанного свежего салата, а в центре стояло дымящееся блюдо. Выглядело это так аппетитно, будто мы находились в элитном ресторане, а не в глухой Бирулянке.

— Садись есть, — не оборачиваясь, ровным тоном произнес мой надзиратель. Как он вообще понимает, что я вошла, если я двигаюсь абсолютно бесшумно? У него что, радар в голове?

Я молча выдвинула тяжелый дубовый стул и уселась, сложив руки на коленях. Валентино поставил передо мной тарелку и сел напротив. Его порция была вдвое меньше моей, и он едва прикоснулся к еде, просто лениво помешивая вилкой салат.

— Ты сам-то есть собираешься? — я подозрительно прищурилась, отправляя в рот кусочек нежнейшего мяса. Вкусовые рецепторы буквально запели от восторга. Ладно, признаю, готовит этот парень просто божественно. — Или роботы на диете?

— Я не голоден, — коротко отозвался он. Его темно-зеленые глаза в мягком свете кухонной лампы снова казались спокойными, глубокими и абсолютно непроницаемыми. Никакого фосфорного блеска. Ровное, ледяное умиротворение.

Я прожевала, сделала глоток чистой воды из стакана и решила, что наступил идеальный момент для допроса. Оставлять тему с пером просто так я не собиралась.

— Знаешь, Валентино, у меня в голове до сих пор не укладывается твоя тирада про птичий грипп, — я опёрлась локтями о край стола и подалась вперед, внимательно вглядываясь в его идеальное лицо. — Ты выглядел так, будто увидел там не перо, а ядерную боеголовку. Твои скулы ходуном ходили. И глаза В темноте сада мне показалось, что они изменились.

Парень медленно отложил вилку в сторону. Его пальцы переплелись в замок. Он выдержал долгую, давящую паузу, смотря прямо на меня. В этот момент мне показалось, что он видит меня насквозь — все мои детские страхи, мои секреты в мастерской, мои мимолетные мысли о его фигуре. От этого взгляда хотелось поежиться и спрятаться в свитшот.

— Элли, твоя излишняя впечатлительность когда-нибудь сыграет с тобой злую шутку, — его голос лился густым, велюровым потоком, усыпляя бдительность. — Ты выросла в городе. Твой мозг привык к искусственному освещению, неоновым вывескам и вечному шуму. Когда ты попадаешь в абсолютную темноту загородного леса, твои органы чувств начинают паниковать. Мозг пытается дорисовать то, чего нет, чтобы защитить тебя. Отсюда и «светящиеся» перья, и «горящие» глаза. Обычная игра теней и преломление света от кухонного окна.

— А черные вены на твоих руках? — я приподняла бровь, не собираясь так легко сдаваться под натиском его логики. — Возле машины я отчетливо видела их под кожей. И в саду тоже. Ты тоже спишешь это на панику моего городского мозга?

Валентино едва заметно усмехнулся, но эта усмешка вышла какой-то горькой, уставшей. Он медленно потянул вверх правый рукав своей серой кофты, оголяя предплечье. Кожа была чистой, бледной и гладкой. Сквозь неё проступали совершенно обычные, едва заметные синеватые венки, какие бывают у любого человека.

— Тяжелые физические нагрузки, Элли, — спокойно пояснил он, демонстрируя мне руку. — Я приехал сюда на несколько дней раньше. В одиночку отмывал этот огромный дом, таскал мебель, подготавливал всё к твоему приезду. Физическое перенапряжение вызывает резкий приток крови к мышцам. Вены надуваются и темнеют. Добавь к этому сумерки, и вот тебе готовая татуировка. Никакой мистики. Только анатомия.

Я смотрела на его руку и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Он говорил настолько правильно, весомо и аргументированно, что спорить становилось просто глупо. Он выставлял меня сумасшедшей маленькой девочкой, у которой разыгралась фантазия от скуки.

— Ну конечно, — я с размаху вонзила вилку в салат. — На всё у тебя есть ответ. Мистер Безупречность. И кровать ты передвинул благодаря школьной физике, и перо зашвырнул в чащу ради моего здоровья. Ты всегда такой правильный?

— Я просто выполняю свою работу, — ответил Валентино, аккуратно опуская рукав обратно. — Твой отец платит мне за то, чтобы ты вернулась в город целой, невредимой и готовой к учебе. Моя задача — исключить любые риски. Странные типы из Флориды, которые открывают магазины в глуши, и подозрительные лесные находки входят в этот список.

— Ник нормальный! — тут же заступилась я за нового знакомого. — Он, в отличие от некоторых, умеет улыбаться и здороваться, когда ему протягивают руку.

— Люди, которые улыбаются слишком часто и без видимой причины, обычно прячут за этой улыбкой самые гнилые намерения, — Валентино поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен. — Я вижу таких людей насквозь, Элли. Поверь мне на слово: держись от этого фермера подальше. Настоящие фермеры не пахнут дорогим американским парфюмом и не имеют такой идеальной осанки после переезда в деревню.

Я замерла с открытым ртом. А ведь он прав. На Нике были простые вещи, но двигался он слишком уверенно, да и весь его облик мало вязался с образом деревенского работяги. Но признавать правоту Валентино мне не хотелось из принципа.

— Я сама разберусь, с кем мне общаться, — буркнула я, утыкаясь в тарелку.

— Разумеется, — холодно бросил он, направляясь к выходу из кухни. — Посуду можешь оставить в раковине, я помою сам. И не забудь закрыть террасу на замок. Ночью в лесу поднимается ветер.

Его шаги стихли на лестнице. Я осталась одна в огромной, залитой теплым светом кухне. Еда больше не казалась такой вкусной. В словах Валентино было слишком много логики, но моё внутреннее чутье — то самое, которое с детства помогало мне находить правильные тропинки в лесу — кричало об обратном. Он врал. Каждое его слово, начиная от лесной заразы и заканчивая физическими нагрузками, было тщательно продуманной ширмой. Он защищал какую-то тайну. И эта тайна была напрямую связана с тем белоснежным, тлеющим пером, которое он с таким ожесточением забросил вглубь запретной чащи.

Быстро справившись с ужином, я наспех ополоснула тарелку, решив проигнорировать его барские замашки «я помою сам». Закрыла стеклянную дверь террасы на тяжелую задвижку и проверила замок. За стеклом царила кромешная, глухая ночная тьма. Бирулянка погрузилась в сон.

Я поднялась на второй этаж. В моей спальне всё действительно стояло идеально: кровать перекочевала к противоположной стене, открывая прекрасный вид на окно, дубовый стол занял свое место в углу. Я быстро приняла прохладный душ, смывая с себя остатки дорожной усталости, переоделась в просторную домашнюю футболку и забралась под одеяло.

Сон не шел. Я ворочалась с боку на бок, вслушиваясь в звуки старого дома. Снизу, из комнаты Валентино, не доносилось ни шороха. Создавалось впечатление, что он вообще не дышит или не спит вовсе. За окном действительно поднялся ветер. Ветви старого дуба начали мерно скрести по крыше, создавая шуршащий, убаюкивающий фон.

Я повернулась лицом к окну и замерла. Из моего нового положения на кровати очертания темного леса были видны сквозь стекло во всей своей пугающей красе. Луна вышла из-за туч, заливая верхушки деревьев бледным, мертвенным светом.

И вдруг я поняла, что именно не дает мне уснуть.

Там, далеко в глубине чащи, куда Валентино забросил сверток с пером, что-то происходило. Не было никакого свечения. Наоборот. В одном конкретном месте ночная тьма казалась настолько плотной и густой, будто из нее выкачали весь лунный свет. Черный провал среди деревьев.

Я села на кровати, подтянув колени к груди. Сердце снова начало ускорять свой ход. На мгновение мне показалось, что из этой черной глубины на меня кто-то смотрит. Тяжелый, пристальный, нечеловеческий взгляд пробивал расстояние, каменный забор и оконное стекло, оседая липким страхом на моих плечах.