Шкура змеи

Я вижу его взгляд. Он означает: «Ты не клиент. Ты попрошайка. Ты – угроза для заведения». Здесь царит атмосфера дорогого кофе и сыра, который я не ем. Я врываюсь в этот коктейль со своей просьбой, своим паспортом, своими антибиотиками. Я – грязь под ногтями их уюта.

Иногда мне подносят стакан воды. Иногда отказывают. Сегодня удачный день, девушка с кольцом в носу налила воду в пластиковый стаканчик – самый маленький, какой нашла. Я выпила, проглотила таблетки. Она не улыбнулась. Я не сказала спасибо. Мы разошлись врагами. Это честно.

Там, где я теперь живу постоянно, я не стесняюсь просить воду и пользуюсь туалетом в дорогих кафе. Они не смеют отказывать, хотя и ненавидят бродяг, вроде меня.

Там, дома (в той стране, где у меня нет дома, но есть паспорт, который там подходит), я – королева попрошаек. Я захожу в любую кофейню, прошу стакан воды, иду в туалет, мою руки, писаю, выхожу. Никто не смеет сказать мне «нет». Потому что там я – как все. У меня правильный цвет паспорта. Я имею право на воду и на унитаз. Это смешно. Это бессмысленно. Но это так.

Здесь я никто. И они это чуют. Как собаки чуют чужака. Я пахну по-другому. Мои таблетки – иностранные. Мой акцент – режущий слух. Даже моя просьба о воде звучит как признание в преступлении. «Простите, что я есть, дайте мне напиться, я уйду».

Попрошайка – вот мое истинное лицо. Я посмотрела в стаканчик, но он слишком мал, чтобы увидеть там свое отражение. Да и что я там увижу? Усталое старое лицо.

Мой сослуживец Борис спросил, чем я больна, раз постоянно принимаю антибиотики. Я ничем не больна, просто я боюсь заболеть здесь. Поэтому я вынесла мозг моему врачу (в той стране, где живу постоянно), и он выписал мне курс антибиотиков.

Борис любопытен, как кошку, ему неймется. Он хочет знать все про меня. Он думает, что болезнь – это интересная история, которую я скрываю. «У меня рак», – сказал бы один. «У меня туберкулез», – сказал бы другой. А я говорю: «Я ничего не имею. У меня есть страх».

Страх – это моя болезнь. Антибиотики – это не лекарство. Это амулет. Я вынесла мозг врачу. Я звонила ему каждый день. Я говорила: «Я еду в страну, где микробы другие. Я старая. Я умру. Выпишите мне что-нибудь». Он сопротивлялся. Потом сдался. Врачи всегда сдаются, если проявить настойчивость. Это знание я вынесла из жизни: быть настойчивым – единственное оружие безоружного.

Теперь я пью таблетки утром и вечером. Они горькие. Они сушат рот. лишают аппетита. Они заставляют меня просить воду в кафе, где меня ненавидят. Но я не брошу. Потому что, если я брошу, страх вернется. А страх – это смерть без трупа.

Борис не понял. Он покачал головой: «Антибиотики без инфекции – это вредно». Я кивнула: «Знаю». И мы замолчали. Ему меня не понять. Он обычный человек и живет по правилам: болезнь – лекарство – выздоровление. А я живу по другим: страх – амулет – унижение – вода. Моя логика ему не доступна.

Сегодня я сижу на кухне у больного мужика. Он спит. Я глотаю розовую таблетку. Воды рядом нет. Я глотаю сухой. Она застревает в горле. Я давлюсь, кашляю, чуть не плачу от горечи. Водопроводная вода вредна, а другой у меня нет.

Я выпила свою горечь. Теперь я на полпути к просветлению. Осталось только потерять паспорт, перестать пить антибиотики и научиться спать на улице. Скоро, когда Бориса положат в больницу, у меня будет такая возможность.

Я не боюсь. У меня есть серьги-гвоздики, которые никто не носит. У меня есть два чемодана старья. У меня есть паспорт неправильного образца. У меня есть сын, который не может получить мои деньги. И у меня есть Борис, который спит и видит сны про кассиршу из банка.

Я сыта этим всем по горло. Богата унижением. Это единственное богатство, которое не отнимут.

Где я живу, водятся тараканы, они появляются ночью на кухне и в туалете. Возможно, скоро они заползут в спальню. Я отодвигаю кровать от стены и запираю чемодан на замок. Тараканы здесь – не просто насекомые. Они – посланцы. Они пришли из той жизни, которую я покинула. Из щелей старой кухни, из мусоропровода, из забытых коробок с материнскими вещами, которые я храню после ее смерти. Они знают меня. Они помнят запах моих духов, которыми я пользовалась двадцать лет назад.

Я боюсь их. Жду, что они перейдут границу. Спальня – это моя последняя территория. Туалет и кухня – это нейтральная полоса, где можно торговаться с миром. Но спальня – это алтарь. Там я сплю, там я думаю, там я прячу деньги в носки. Если тараканы заползут туда, значит, я проиграла.

Поэтому я отодвигаю кровать от стены. Создаю пустоту. Пустота – это ров. Тараканы не любят открытых пространств. Они любят щели, как полицейские любят доносы. Я оставляю между кроватью и стеной расстояние в ладонь. Достаточное, чтобы видеть врага. Недостаточное, чтобы он спрятался.

Чемодан на замке. В чемодане – мое прошлое. Старье с барахолки, тряпки, которые никто не купит. Но я запираю его. Потому что, если тараканы заползут в чемодан, они осквернят мои воспоминания. А воспоминания – это единственное, что у меня есть.

В доме у меня много вещей от родителей, все заставлено коробками со старыми платьями и мужскими костюмами. Не хватало привезти тараканов с исторической родины.

Историческая родина – как пафосно звучит. А на деле – это квартира на Каширке в панельном доме-пятиэтажке, где на кухне тек кран, а сосед сверху курит в туалете. Там хранились коробки, которые я перевезла на мою новую родину. С бабушкиными ложками. С мамиными брошками. С коллекцией монет, которые всю жизнь собирал мой отец и которая никому не нужна.

Я не взяла их с собой сюда. Я оставила их там. И теперь тараканы здесь – это месть. Месть за то, что я уехала. За то, что я живу в чужой квартире у больного мужика. За то, что я променяла родительское наследство на два чемодана старья.

«Не хватало привезти тараканов с исторической родины», – говорю я Борису. Он смеется. Он не понимает, что я говорю серьезно. Тараканы – это моя ДНК. Они ползут за мной по всему миру. Они знают, где я. Они найдут меня в любой норе. Они – моя семья.

У себя дома я выходила на блошиный рынок торговать. Рынки открыты в теплое время по выходным, и туда может прийти любой желающий. Я отстояла восемь дней по восемь часов. Продала одни шторы, которые подарила сыну, а он отказался их забрать. А у меня их еще два комплекта.

Блошиный рынок – это храм. где торгуют. Там нет святых. Есть только торговцы и покупатели. Я была и тем, и другим. Я стояла за прилавком восемь часов, смотрела на прохожих, угадывала в них клиентов.

Шторы я купила их на распродаже, когда сын переехал в новую квартиру. Я думала: «Они повесит их, будет вспоминать обо мне». Он не повесил. Он сказал: «Мама, у меня другой стиль». Какой стиль? Потом дошло. Стиль без меня. Стиль, где нет места шторам, которые выбрала мать.

Я все равно подарила их. Он отказался забрать. Тогда я вышла на рынок. Я продала один комплект. За копейки. Женщина с рыжими волосами посмотрела на шторы, помяла их в руках и сказала: «Сойдет для дачи». Для дачи. Мои шторы, купленные с любовью, с надеждой, с болью – для дачи. Я взяла деньги. Купила на них хлеб и антибиотики.

Осталось два комплекта. Они лежат в чемодане. Под замком. Тараканы их не достанут.

Мой тамошний друг приехал, чтобы отвезти меня на блошку. Я вытащила стул, стол и коробки с барахлом. Все восемь часов он просидел в машине, а я простояла у прилавка, но продать удалось только один комплект штор.

У моего есть терпение. Он восемь часов просидел в машине, читал новости в телефоне, пил кофе из термоса. Он не вышел, чтобы помочь мне разложить стол. Он просто ждал. Как ждут, когда закончится дождь.

Я не злюсь. Он – друг. Некоторые не подставляют плечо, они просто сидят в машине и смотрят, как ты торгуешь шторами, которые никому не нужны. Это честно. Лучше, чем ложное сочувствие.

Я простояла восемь часов. Ноги гудели. Солнце жгло спину. Я улыбалась прохожим, зазывала их: «Шторы! Отличные шторы! Новые!» Они проходили мимо. Иногда останавливались. Спрашивали цену. И уходили.

Один комплект продала. Женщине с рыжими волосами я напомнила маму. Она торговалась. Я уступила. В конце она сказала: «Вы похожи на мою маму». Я не спросила, жива ли ее мама. Побоялась ответа.

Черт меня дернул купить эти комплекты на распродаже, но тогда я хотела сделать подарок сыну, он как раз переехал в новую квартиру. Он уже переезжает в шестой раз.

Сын кочует по квартирам, как вор по городам. Нигде не задерживается. Он собирает чемоданы, переезжает, теряет вещи, находит новых соседей. Я смотрю на него и вижу себя. Такой же неприкаянный. Такой же свободный. Только у него нет тараканов. Он не боится насекомых. Он боится другого – застоя.

Я купила шторы в подарок. Я думала, что шторы – это дом. Шторы – это корни. Если повесить шторы, квартира перестанет быть временным пристанищем, теперь это крепость. Но сын не хочет крепости. Он любит странствовать. Он переезжает в шестой раз, и каждый раз говорит: «Мама, это навсегда». Я уже не верю. Но каждый раз покупаю шторы.

Черт меня дернул. Черт – это любовь. Любовь без гарантий. Любовь, которая впаривает тебе три комплекта штор на распродаже, а потом заставляет стоять восемь часов на блошином рынке, чтобы продать один.

Я в убытке. Но я продолжаю. Потому что тараканы ползут, сын переезжает, шторы лежат в чемодане, а я все еще здесь. В чужой стране, в чужой квартире, с чужим больным мужиком, который спит и видит сны про кассиршу.

Сегодня ночью я не заперла чемодан. Пусть тараканы залезут. Пусть ползают по шторам. Может быть, они уползут на тот свет и передадут привет маме. Скажут ей: «Твоя дочь жива. Она все еще торгует. Она все еще ждет, что кто-то повесит ее шторы».

Ночью я не сплю. Я никогда не сплю. Мне лезут в голову мысли, и я мысленно пишу сыну сообщения: «Зачем ты бросил работу в Гугл, зачем съехался с девушкой Эстер, зачем сменил квартиру2. Впрочем, связи у меня нет, и эти sms нельзя отправить. Да и мой сын их не читает. На звонки он не отвечает уже давно.

Борис жалуется на бессонницу, но он по ночам спит (сегодня он спал особенно тяжело, с присвистом, с бульканьем в груди), а я лежу на своей кровати, отодвинутой от стены, и смотрю в потолок. Там нет тараканов. Только трещина, похожая на карту прошлого. Я росла болезненным ребенком, с вечно больным горлом. Мама совала мои ноги в кипяток и приговаривала: «Давай скорей, пока вода горячая». реки. Я плыву по реке из кипятка. В страну, где живет мой сын. Надеюсь, он меня услышит.

Но он не слышит. Я давно уже говорю в пустоту. Мои слова – как антибиотики без инфекции. Они нужны только мне. Они лечат мою тоску, не прикасаясь к ней.

Зачем ты бросил работу в Гугл?

Название компании звучит как магия. Как страна, где печатают деньги на белой бумаге и раздают их тем, кто умеет считать. Мой сын умел считать. Он попал внутрь машины, которая правит миром. А он вышел. Сказал что ему скучно. Он хотел делать что-то своими руками. Потому что он – не я. Я бы никогда не вышла. Я бы вцепилась зубами в эту работу и не отпустила. Но он вышел. И я мысленно пишу ему: «Ты дурак». И тут же поправляюсь: «Ты свободен. А свобода стоит дороже Гугла. Я просто завидую».

Сын не читает. Он вообще не оглядывается. смотрит только вперед. На Эстер. на новую квартиру.

Зачем съехался с девушкой Эстер?

Я не знаю Эстер, никогда не видела ее лица. Только слышала голос однажды, когда сын случайно нажал на громкую связь. Она произнесла: «Скажи ей, что мы заняты». Он сказал: «Мама, мы заняты». И повесил трубку.

Эстер – это стена. Не та, от которой я отодвигаю кровать, а та, которую я не могу пробить. Она не плохая. Я не имею права ее судить. Я просто хочу спросить: «Эстер, ты любишь его? Ты будешь зашивать ему носки? Ты будешь ждать его ночью, когда он не придет? Ты будешь покупать ему шторы, которые он не повесит?»

Но я не спрашиваю. Потому что я – не свекровь. Я – никто. Мое мнение о Эстер стоит столько же, сколько мои шторы и серьги-гвоздики – почти ничего.

Сын, зачем ты сменил квартиру?

Он меняет квартиры, как я меняю страны. Только у него есть причина: он ищет место, где его оставят в покое. Где не будут звонить по ночам. Где не будут присылать sms с вопросами.

Я сама сбежала из родного города тридцать пять лет назад. Развелась и сменила фамилию, сменила адрес, страну, имя (почти). Я хотела, чтобы меня забыли. И меня забыли. Теперь сын хочет того же. Только забыть хочет меня.

Он живет так, как я мечтала жить, но не посмела. Без оглядки. Без штор. Без сообщений. Впрочем, связи у меня нет, и эти sms нельзя отправить.

Судьба оказывает мне милость. Если бы у меня была связь, я бы писала sms каждый час. Я бы превратилась в ту самую мать, от которой бегут. А так – я безобидна. Мои слова остаются в моей голове. Они застревают и гниют там, как забытые продукты в холодильнике. Про них знаю только я.

Я мысленно пишу sms. Пальцы двигаются по одеялу. Я нажимаю несуществующие кнопки. «Сынок, как ты?» – «Сынок, я получила наследство». – «Сынок, у меня тараканы». – «Сынок, что тебе привезти в подарок?».

Он не отвечает. Мои sms – как молитвы, они уходят в никуда. Но без них я бы сошла с ума. Потому что, если некому сказать, что у тебя тараканы, тараканы побеждают.

Мой сын не читает смс. На звонки не отвечает уже давно.

«Давно» – это сколько? Год? Два? Я боюсь считать. Время – это приговор. Я предпочитаю думать, что он просто занят. Что у него новая работа (лучше Гугла). Что Эстер готовит ужин. Что они счастливы.

Ложь – это единственный ковер, который согревает босые ноги.

Я не обижаюсь на не непрочитанные sms. Не чувствую себя преданной. Я чувствую себя понятой. Сын делает то, чему я его научила: выживает. А выживание – это умение отключать телефон, когда звонит тот, кто напоминает о боли.

Я научила его не плакать. Не жаловаться. Не возвращаться. Он выучил урок слишком хорошо. Теперь он не возвращается ко мне.

Сегодня ночью я написала ему длинное sms. Мысленно. В нем было все: про тараканов, про Бориса, про кассиршу с длинными ногтями, про шторы, про антибиотики, про стакан воды из кафе, где меня ненавидят.

В конце я написала: «Я люблю тебя. Не отвечай».

Потому что, если он ответит, мне придется сказать правду. А правда в том, что я старая, больная (не антибиотиками, а тоской), бездомная (скоро) и совершенно счастливая. Потому что у меня есть сын, который не читает моих sms, и это значит, что он жив, свободен и не обязан меня спасать.

Меня забыли. Значит, я спасена.

Я закрываю глаза. Тараканы скребутся на кухне. Борис храпит. В чемодане лежат шторы. А в моей голове – sms, которые никто никогда не прочтет. Это мое послание в бутылке. Бутылка запечатана. Океан пуст.

Спокойной ночи, сын. Ты там, где ты есть. Я здесь. И это разные вселенные. Но обе – настоящие.

Мой товарищ Борис обещал купить шарики от тараканов, сварить гречку и сделать гуляш. Пока он размышляет об этом, но, когда я выходила из дома в 16 часов, он еще находился в постели и не даже не думал о том, чтобы приступать к готовке. Ни гречки, ни мяса у него дома нет.

Он расплачивается со мной обещаниями. Я делаю вид, что принимаю их за чистую монету.

Борис – профессиональный надувала. Он обещает шарики от тараканов, чтобы я перестала ныть. Он обещает гречку и гуляш, чтобы я думала, что он заботится. Но его обещания ничего не стоят.

Когда я выходила в 16 часов, он лежал на спине, уставившись в потолок. Глаза открыты, но внутри – пустота. Он не думал о готовке. Он думал о том, как бы прожить этот день, не вставая с постели. Вряд ли он вообще встанет к моему приходу.

В доме нет ни гречки, ни мяса. Я проверила шкафы, пока он спал днем. Пустые банки из-под селедки, пачка соли, чай без сахара. Холодильник гудел, как больной зверь, и внутри у него было только поле литра кефира. Борис не собирался меня кормить. Он рассчитывал, что я возьму на себя готовку. Это его хитрый план: сделать так, чтобы жертва сама принесла еду в твою пещеру.

Говорит, что у него нет денег на мясо и гречку. Он рассчитывал, что я буду его кормить, раз живу у него. Логика проста, как удар ножом: я живу у него – значит, я должна платить. Не деньгами (деньги он не берет, это было бы не интеллигентно), а едой, заботой, терпением. Он предоставил крышу. Крыша с тараканами, с больным хозяином, с перспективой быть вышвырнутой на улицу. Взамен крыши я должна предоставить гуляш.

Это сделка. О ней мы не говорим вслух. Он не настаивает, а я не возмущаюсь. Я просто иду в магазин и покупаю то, что могу.

Выбираю кабачковую икру и хлеб с кориандром, и еще гречневые хлопья, которые заваривают на кипятке и едят сырыми, потому что это полезно. Борис опять раскричится и потребует, чтобы я это выбросила.

Кабачковая икра. Хлеб с кориандром. Гречневые хлопья на кипятке. Это моя кухня, если так можно сказать про человека, который тридцать пять лет обходится без готовки. Кочует по чужим углам, питается тем, что дадут, заваривает кипяток в пластиковых мисках на вокзалах. Это не еда. Это ритуал. Я ем гречневые хлопья, потому что они не требуют варки. Они не требуют кастрюли. Они не требуют времени. Я заливаю их кипятком из чайника (чайник у Бориса, ржавый, с накипью). Жду три минуты, ем. Это быстро. Это дешево. Это напоминает мне, что я – солдат. А солдаты не привередничают.

Борис требует выбросить мою еду. «Это есть нельзя», – говорит он. Он говорит это с таким лицом, будто я ем тараканов. Он – человек, у которого в холодильнике только кефир, – учит меня, что есть можно, а что нельзя. Это смешно. Это трагично. Калека учит калеку, как правильно хромать.

Я пользуюсь подсолнечным маслом. Лью его в хлопья. Жирно, вкусно, вредно – говорят врачи. Но врачи далеко. А я здесь. Масло делает хлопья похожими на нормальную еду. Я закрываю глаза и представляю, что это ризотто. Или плов. Или что-то, что едят сытые люди.

Я выяснила, чем питается Борис – кошачьими консервами. Он много месяцев не ест ничего, кроме кошачьих консервов. Человеческая еда вызывает у него отторжение, и он перешел на кошачью. Это не экономия – сейчас он не беднее, чем был. Это не диета – врачи не рекомендовали. Борис говорит, что кошачьи консервы не требуют готовки. Он нашел способ упростить жизнь до трех действий: открыть банку, съесть, выбросить.