Крылья над Рейвенхоллом. Книга 1: Между светом и тьмой

Элиза позволила увести себя. Она слушала болтовню Норы вполуха, и постепенно тёплое, живое присутствие подруги — а Элиза уже думала о ней как о подруге, единственной здесь, — успокаивало её, возвращало в реальность. Медальон под свитером остыл до обычной прохлады. Коридоры снова стали просто старыми коридорами. Мир снова стал похож на мир.

Но она знала.

Теперь она знала точно.

Дневник не лгал. Сон не лгал. Всё было правдой — каждое слово. Он пришёл за ней. Он уже здесь, в этом колледже, он опередил её, он ждал её приезда, — прекрасный, добрый, терпеливый, — и он уже сделал свой первый шаг: назвал имя, предложил дружбу, пообещал защиту.

Пока я рядом — с тобой ничего не случится. Обещаю.

А позапрошлой ночью под её окном стояла тьма.

Двое. С двух сторон. Всё, как написала бабушка. Всё, как снилось всю жизнь.

Игра началась.

Остаток дня прошёл как в тумане.

Элиза высидела ещё два занятия, не слыша ни слова, — механически записывала что-то в тетрадь, кивала невпопад Норе, ждала четырёх часов. Габриэля она больше не видела, но постоянно ловила себя на том, что прислушивается, но не к звукам, а к медальону: не похолодеет ли снова, не появится ли ангел за спиной. Медальон молчал. Но само ожидание изматывало сильнее любого страха.

В четыре она вышла за ворота. Машины ещё не было — мать опаздывала. Элиза встала у каменной стены, обхватив себя руками от промозглого ветра, что тянул с холма, и стала ждать, глядя на серые крыши города, на две острые башни собора, торчащие над ними.

— Тяжело в первый день, да?

Элиза вздрогнула.

Нора подошла сзади, укутанная в громадный шарф, с рюкзаком за плечами.

— Меня тётя забирает, вон её колымага. — Она кивнула на дребезжащую машину чуть поодаль. — Слушай. — Она вдруг стала серьёзной, что было ей, кажется, совсем не свойственно. — Я весь день думала. Про то, как ты сбежала от Габриэля. И знаешь что? — Она понизила голос. — Я тебя не осуждаю. Я, если честно, сама его немного… не то что боюсь, а как-то не по себе с ним. Все от него млеют, а мне рядом с ним всегда зябко. Прям мурашки. Я думала, это только я такая ненормальная. — Она пожала плечами, смущённо. — А ты тоже это почувствовала, да?

Элиза замерла.

Медальон под свитером был тих и прохладен.

Элиза посмотрела на неё — на веснушчатое, честное, живое лицо, на карие глаза, в которых сейчас не было ни тени насмешки, только та же растерянность, что грызла и саму Элизу, — и внутри у неё что-то дрогнуло. Впервые за всё это время она была не одна. Впервые рядом оказался кто-то, кто, пусть смутно, пусть на ощупь, но чувствовал то же, что и она. Кто не сочтёт её сумасшедшей.

Ей отчаянно захотелось рассказать всё. Прямо сейчас, у этой каменной стены, под серым небом, — про дневник, про сны, про медальон, про ангела и демона. Выложить всё этой девочке, которую она знала полдня, но которой уже почему-то верила больше, чем кому-либо.

Но она не рассказала. Ещё рано. Слишком рано, слишком безумно.

— Да, — тихо ответила Элиза. — Я почувствовала то же самое.

— Значит, нас двое чокнутых, — сказала она и улыбнулась, но уже без прежней лёгкости. — Ну и ладно. Вдвоём чокнутыми быть веселее. — Со стороны дребезжащей машины раздался нетерпеливый гудок. — Всё, бегу, тётя убьёт. Элиза. — Она уже отступала, но задержалась на секунду. — Ты держись меня, правда. Не знаю, что тут у тебя за дела, и не лезу пока. Но что-то мне подсказывает, что тебе тут понадобится кто-то нормальный рядом. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Элиза. И это было чистой правдой — она понимала лучше, чем Нора могла вообразить.

Нора махнула рукой, побежала к машине, впрыгнула внутрь; дверца хлопнула, колымага дребезжаще покатила прочь, — и Элиза снова осталась одна у стены, на ветру.

Она проводила машину взглядом. А потом посмотрела вверх, на холм, на собор с двумя острыми башнями, что чернел на фоне низкого серого неба.

И увидела его.

Габриэль стоял высоко на холме, у подножия одной из башен, там, где, по словам Норы, он снимал комнату. Далеко — она не различала лица. Но она знала, что это он: по светлым, почти белым волосам, что горели даже в этом тусклом свете; по неподвижности; по тому, как медальон у неё на груди отозвался слабым, далёким холодком — тонкой ниточкой, протянувшейся от него к ней.

Он смотрел на неё.

Он стоял там, наверху, у собора, и смотрел вниз, на неё, стоящую у ворот колледжа, — спокойно, терпеливо, — и даже с такого расстояния Элиза чувствовала это внимание, эту ласковую, неотступную сосредоточенность, направленную на неё одну.

Свет умеет ждать, — сказала бы бабушка.

А где-то там, за городом, в чёрном лесу за старым домом, ждала тьма. Элиза знала это так же твёрдо. Двое.

С двух сторон.

Свет — на холме, у собора, весь на виду, при свете дня, добрый и терпеливый.

Тьма — в лесу, в темноте, в ночи, пугающая и притягивающая.

А она — между ними. Как все женщины на портретах. Как Маргарет. Как каждая из рода Грей за все эти века.

Элиза сжала медальон сквозь свитер, с далёкой ниточкой холода, что тянулась от холма, — и вспомнила слова бабушки, выученные за ночь наизусть.

Не выбирай ни одного. Не верь ни свету, ни тьме. И не снимай медальон.

Она не отводила глаз от фигуры на холме.

— Я тебя вижу, — сказала она тихо, одними губами. — Слышишь? Я тебя вижу. Я знаю, кто ты. И я не пойду к тебе. Ни к тебе, ни к тому, другому. Никогда.

Далёкая фигура на холме не шевельнулась. Но Элизе показалось — почудилось, — что где-то там, наверху, Габриэль улыбнулся. Мягко. Спокойно. Терпеливо.

Так улыбаются тому, кто ещё не понимает, что уже проиграл.

Подъехала мамина машина. Скрипнули тормоза. Хелен опустила стекло.

— Извини, задержалась, — сказала она. — Садись, замёрзла совсем. Ну как? Как первый день?

Элиза в последний раз взглянула на холм.

Фигуры там уже не было. Только серый собор, серое небо, чёрные башни. И тонкая, едва ощутимая ниточка холода на груди, которая медленно истаивала, — пока не пропала совсем.

Элиза открыла дверцу и села в машину. В тепло. Рядом с матерью, которая ничего не хотела знать и оттого была почти в безопасности.

— Нормально, — сказала Элиза, пристёгиваясь. — Я познакомилась с девочкой. Нора. Хорошая. Кажется, мы подружимся.

Лицо Хелен на мгновение осветилось — искренней, простой материнской радостью, которой Элиза давно не видела.

— Правда? — сказала она. — Вот и хорошо. Вот и славно. Подруга — это хорошо. Это то, что надо. — Она тронула машину с места. — Видишь? Я же говорила. Обычный колледж, обычные дети. Всё будет нормально, Элиза. Всё будет как у всех.

— Да, мам, — сказала Элиза, глядя в окно на уплывающий назад холм. — Как у всех.

Она не стала рассказывать про Габриэля. Про то, что дневник не солгал ни в едином слове и что игра, о которой писала бабушка, уже началась — сегодня, здесь, в старом каменном коридоре, с тихого «здравствуй» и доброй улыбки.

Пусть мать ещё немного побудет в своём отрицании.

Пусть ещё немного поверит, что всё будет как у всех.

Скоро… Элиза чувствовала это так же ясно, как чувствовала холод и тьму, — скоро притворяться больше не получится ни у одной из них.

Машина катила по узким каменным улицам Рейвенхолла прочь от холма, прочь от собора, к старому дому на краю города, где в кресле у окна лежал дневник мёртвой женщины, а за окном темнел лес, в котором ждала тьма.

Позади, на холме, у подножия соборной башни, снова возникла светлая фигура и смотрела вслед удаляющейся машине.

Терпеливо, как подобает ангелу.