И быть свободным

— Показуй.

И пришлось показывать. Жетоном верзила не заинтересовался, взял в лапы удостоверительный билет Отдельного корпуса; привычно пролистал до последней странички и долго смотрел на печать. Казалось, он ничего не проверял, а именно что смотрел — по крайней мере на его широком крестьянском лице не отразилось ни малейшего отблеска чувств. Еще спустя несколько секунд, не произнеся более ни слова, вся компания растворилась в рыжем закатном мареве.

— Все на выход! А ну, шевелись!

Все еще клокоча от ярости, Следователь быстро шел по длинному коридору, изо всех сил барабаня в дверные рамы здоровой рукой. Казалось, он хотел таким образом выплеснуть злобу, но выходило только хуже — каждый удар отдавался острой резью в вывихнутом плече, отчего он заводился еще пуще.

А ведь остолопы эти, в сущности, все правильно делали — потому что как иначе? Добровольцы все уж давно вышли, а воевать-то надо? Солдат на ротацию надо? Оно выходит, конечно, нехорошо — ну а когда один несчастный по три года в окопе мерзнет без продыху — это что же, хорошо? Нет уж, теперь не до сантиментов. Однако ни все эти резонные рассуждения, ни экстренная ситуация, ни важность возложенной на него задачи — ничего не помогало; вместо этого перед глазами почему-то представился давешний трактир, но совершенно темный и пустой.

Очередная дверь со скрипом отворилась, и из проема высунулась рыжая лопоухая голова с заспанными припухшими глазками.

— Господин ротмистр, чего случилось-то? Нешто пожар?

— Я тебе дам пожар, — прошипел окончательно взбеленившийся от образа трактира ротмистр и с размаху залепил бездельнику увесистую затрещину.

— Ты зачем уши отрастил, для красоты? Тревогу не слышишь, скотина?

Тот взвыл и отскочил в полутьму комнаты.

— Вашбродь, да она же кажную неделю вопит, и все попусту…

— Женщины, с детьми и документами на выход, — гремел Следователь так, чтобы слышно было даже в самой отдаленной комнате. — Мужчины, построиться!

Заскрипели отворяемые двери, послышался приглушенный гул беспокойных голосов. Сам же Следователь быстро вернулся в начало коридора и толкнул дверь своей комнаты.

И тут вдруг разом смолкли и визжащие паром сирены, и городовые со своими свистками, и многотонные колокола ратуши. Даже голоса в коридоре поутихли; казалось, весь мир замер только лишь для того, чтобы у Следователя не осталось никаких сомнений — комната была пуста.

Пуста и темна. В этой темноте, как в густой смоле, мгновенно захлебнулась и растворилась вся его злоба и раздражение, уступив место смутной тревоге и еще почему-то жалости к самому себе. Чуть не плача, чертыхаясь и спотыкаясь, Следователь на ощупь добрался до письменного стола и зажег масляный светильник. Слабый и беззащитный огонек едва сумел осветить самого себя, край стола да металлическое изголовье кровати.

Следователь бросил шинель на спинку стула и медленно опустился на продавленный матрас. Какое-то время он сидел, уставившись на несчастный огонек, но тут послышался глухой деревянный стук — это из шинели на пол выпала бледно-персиковая коленкоровая папка. Следователь, чье худое лицо в подрагивающем свете фонаря казалось высеченным из камня, медленно повернул голову и уставился на нее. Нужно будет обязательно ее изучить. Но не сейчас. Чуть позже.

Глава четвертая

в которой пытаются приручить туман

На тонкой гербовой бумаге не было места привычным завитушкам, росчеркам и кренделькам — сразу под кольцом закованной в стальную чешую змеи начинались ряды букв, выведенных казенным канцелярским почерком. Профессор дернул себя за бородку и решительно поднялся. Сгреб со стола мелкую сургучную крошку, прихватил конверт и решительно направился к печи. Уже даже и заслонку топки отворил, и кочергой в углях поковырял, но вдруг замер в нерешительности. Медленно обернулся — и точно.

У дверей кабинета стояла его дочь. Как и всегда, она появилась словно бы из ниоткуда — бесшумная и едва заметная на фоне гипсовой стены. Бледная, почти прозрачная, как призрак. В свои шестнадцать она выглядела дай Бог на восемь — и то лишь благодаря бездонным, совсем не детским серым глазам.

Профессор вздохнул. Говорят, теперь таких детей все больше и больше — добрая половина из рожденных за последнее десятилетие. Энтропиопатический синдром. Systemica entropiopathia. Чума нового времени. Профессор часто бывал на медицинских лекциях и изучал доклады лучших светил врачебного дела, — но единственным, в чем они соглашались друг с другом, оставалось название. Некоторые утверждали, что истоки болезни лежат в комплексном нарушении гомеостаза, другие искали причину в генетике; третьи налегали исключительно на психику… А бедняжки тем временем час от часу чахли, истончались, таяли, как снежинки на руках.

Глаза Профессора увлажнились. Он слишком хорошо знал, что сейчас будет.

— Папа, сделай, пожалуйста, что-нибудь. Я же тебя столько раз просила… — Она обхватила руками свои костлявые плечики. — И ее просила! Почему она не дает мне свободы? Зачем она так со мной?

Это она про гувернантку. Наверняка дура опять предложила ей что-нибудь — пообедать, поиграть на пианино, почитать… Все это девочку не интересовало. Ее не интересовали сверстницы, она никогда не говорила о мальчиках… Ей хотелось лишь одного — свободы. Об этом она твердила не уставая, год за годом — всегда одно и то же.