И быть свободным

Профессор посмотрел на прилежные, совершенно бессмысленные лица слушателей и одернул себя на полуслове.

— Если говорить попросту, воздух в тех областях сильно нагревается и расширяется — да так, что достигает скорости убегания. Поэтому, если бы мы имели возможность посмотреть на нашу планету со стороны, мы бы наблюдали, как за ней тянется длинный сверкающий хвост…

Не успел он этого договорить, как вновь с задних рядов послышался полный любопытства голос давешнего нарушителя субординации:

— А куда же он, воздух наш, девается?

Вопрос был чудесный. Профессор даже улыбнулся, энергично потирая руки.

— Вот! Именно об этом мне и хотелось сегодня с вами…

Но тут его снова перебили — причем самым бесцеремонным образом. Офицер-воспитатель вскочил со своего места сразу же после вопроса юнкера, но накинулся почему-то не на него, а лично на Профессора.

— Ваше превосходительство, приношу свои извинения, — отчеканил он неожиданно ледяным тоном, — однако вынужден вмешаться по долгу службы… Мне кажется, что подобные досужие рассуждения ни в коей мере не входят и не могут входить в курс общей образовательной программы, более того! Имею смелость заявить, что…

— Сядьте, — раздался вдруг властный голос, явно привыкший командовать, — и помолчите. Любопытно же.

Офицер вспыхнул и стремительно развернулся на каблуках. Побелевшие юнкеры так вжались в скамьи, что резко уменьшились в объеме. За ними, на самой последней скамье, обнаружился господин весьма примечательного вида. На первый взгляд, он не производил особого впечатления — потертая серая шинель с поднятым воротником явно видала виды, место подобающей погоде меховой шапки занимала куцая фуражка с красным околышем, а знаков отличия не наблюдалось вовсе. И тем не менее пылающий яростью взгляд офицера-воспитателя тут же с тихим шипением погас, едва только столкнувшись с невзрачным обидчиком.

Этого чиновника — а это, без сомнения, был чиновник, причем весьма серьезного класса — Профессор заприметил давно. Едва началась лекция, серая шинель тихонько просочилась сквозь двери и аккуратно растворилась за черными юнкерскими мундирами, сохранив таким образом свое инкогнито.

Какое-то время Профессор рассеянно размышлял над этим странным явлением. Офицер-воспитатель от юнкерского училища — этот-то понятно зачем сопровождал мальчишек: следить, чтобы, не дай Бог, не заразились опасной либеральной заразой, что, как известно, являлась истинным бичом всей академической среды… Но серый господин явно был птицей куда более высокого полета.

Тем временем оскорбленный в лучших чувствах офицер, так и не произнеся ни слова, сделал то единственное, что оставалось в его власти — клокоча от бессильного бешенства, выставил за дверь любопытного наглеца-юнкера. Тут уж разозлился и Профессор.

— Послушайте, любезный, — с деланным недоумением обратился он к воспитателю, — вы, должно быть, ненароком упустили суть нашей ученой дискуссии… Видите ли, проблема термосферного раздува является важнейшим вопросом, от которого напрямую зависят наши дальнейшие успехи на фронте. Вы что же, не читали мою последнюю работу «О баллистике снаряда в разреженном воздухе»? Может, просто запамятовали? Погодите-ка! Неужто и доклад «О проблемах критического ratio effectus паровых машин» не изучали? Нехорошо-с…

У офицера неожиданно закончился запас негодования, и он потерянно увалился на стул, даже не попытавшись обжечь Профессора яростным взглядом. В наступившей вакуумной тишине отчетливо послышалось, как насмешливо крякнул господин в шинели. Но Профессора уже было не остановить. Ничего, любезный, сейчас он такую лекцию задаст, что потом долго будете оправдываться!

— Итак, возвращаемся к последнему вопросу от аудитории. Куда девается газ, который теряет наша планета… Да! Это очень хороший вопрос. Для начала, может, кто-нибудь скажет, а что вообще находится между нами и Солнцем?

— Ничего, конечно… — белобрысый юнкер даже шею перестал тянуть от удивления и оттого стал наконец похож на самого обыкновенного нормального мальчугана.

— Так-так… А за Солнцем — тоже ничего?

Юнкер смутился, заподозрив подвох, и лишь нерешительно кивнул. Профессор же одобрительно подмигнул ему и потер руки.

— Чисто формально, вы, юноша, правы… Однако современная наука имеет на этот счет… кхгм, свои соображения. Конечно, подтверждений этой теории еще не найдено, но… — Тут Профессор почему-то смутился, но затем тряхнул головой и решительно подытожил: — Но наш мир — далеко не единственный в своем роде!

И уже в следующую секунду на бедных юнкеров — побледневших и вжавших головы в плечи — обрушилась целая лавина информации. Профессора было не узнать — он вдруг сам вытянулся в струнку и принялся энергично носиться туда-сюда по кафедре, размахивая своими длинными костлявыми руками; его лицо порозовело, а глубокие морщины исчезли, будто бы их вовсе и не бывало.

Не слыша и не видя никого вокруг, он стучал мелом по доске, изображая бесконечные мириады звезд; дрожащим от волнения голосом описывал сияющие на фоне тьмы скопления звездного газа и пыли… Он с размаху бил по массивной столешнице кулаком, когда говорил о колоссальных взрывах, в которых рождались новые Солнца, и приглушал голос до мистического шепота, описывая таинственную рябь эфира, вызываемую гравитацией массивных космических тел.

Профессор мог говорить об этом часами — ведь это была его Работа. Единственная, главная работа всей жизни.

— … и эфир постоянно перемешивается, гонимый буйными звездными ветрами…

Тут он наконец решил перевести дух, чтобы продолжить с новыми силами — и только тогда заметил, что все еще находится в аудитории; что на скамьях впереди сбились в кучу оторопевшие ученики, а прямо перед ним стоит офицер-воспитатель — и вместо лица у него застывшая каменная маска. Профессор довольно ухмыльнулся и обратился прямо к аудитории, не обращая на него никакого внимания:

— Ну что, господа юнкеры… Спрашивайте!

И приготовился. Он знал, как это обычно происходит: первые вопросы раздаются робко и неуверенно, но затем зал постепенно раскачивается, идет волнами — и наконец поднимается тот самый веселый, возбужденный университетский гвалт.

Но никаких вопросов не последовало. Профессор нахмурился: неужто совсем ничего не поняли? Вроде ведь изо всех сил старался объяснять доходчиво, по-простому…

— Господин профессор, прошу извинить…

Это говорил белобрысый. Он замялся в явном смущении, и Профессор подбодрил его:

— Говорите-говорите, юноша. Спрашивайте все что угодно — в конце концов, это открытая лекция!

Мальчик сжал губы и тихо спросил:

— Ваше превосходительство, это очень интересный доклад, однако… зачем нам это все? Мы же не ученые какие…

И сразу же подскочил офицер, отвесил Профессору короткий поклон, принялся механически благодарить за великолепное выступление…

А Профессор стоял и молча наблюдал — как торопливо собираются юнкеры, как с удовольствием кутаются в шинели и облегченно строятся в шеренгу.

За время долгой лекции дрова в печке успели полностью перегореть, и, когда аудитория опустела, сырой пронзительный холод набросился на одинокую жертву с какой-то невиданной доселе кровожадностью. Вместе с холодом к Профессору явился и второй его вечный враг — мигрень. Тупой зазубренный шуруп медленно ввинчивался в левый висок с жестокой непреклонностью, и казалось, что он уже добрался до самого nervus opticus. По крайней мере стол перед его глазами начинал потихоньку покачиваться и терять четкость очертаний. А может быть, во всем был виноват лишь холод. Опять.

— Вы меня, конечно, извините, — прозвучало вдруг над самым ухом у Профессора, — но юнцы-то ведь правы. Ей-богу, правы — зачем им все это знать? Им и без этого жить тошно будет…

Профессор с трудом оторвал голову от ледяной столешницы и близоруко прищурился. Кажется, перед ним стоял давешний серый господин, незаметно очутившийся теперь каким-то образом на кафедре.

— Это вас-то отечество холит-лелеет, — продолжал тот тем временем, обводя широким жестом аудиторию, — печка вон у вас коптит, аж запарился… И это при том, что окон — десять штук!

Чиновник подошел к низеньким узким оконцам цокольного этажа и завистливо поцокал языком. В довершение всего демонстративно снял тяжелую шинель. Тут выяснилось, что господин все-таки проходил по военной линии — на погонах мундира тускло блеснули две серебряные звездочки.

— Это мое рабочее место, — с трудом ворочая языком, процедил Профессор, — и я его содержу на собственные средства.

Военный участливо покивал головой:

— Похвально-с, богоугодное дело делаете… Только вот, — он запнулся и закончил уже совсем другим тоном, — только вот ерунда это все… Не ко времени! Лишь дрова зря жжете.

Профессор стиснул зубы, но не нашелся, что возразить. Правда ведь, выходит, истинно так и есть. Тем не менее хамоватого вояку нужно было поставить на место — что он тут, в самом деле, раскомандовался? Чай не на плацу.

— Ваше превосходительство, смею напомнить, что вы говорите про учебное заведение. Храм науки… И кроме того, господин, ммм… генерал-майор? Мы, получается, с вами в одном классе. Так что извольте выражаться соответственно.

Хорошо сказал — вежливо, со сдержанным достоинством. Но военный наклонился над столом, уперевшись в него руками, и осклабился:

— Вы к нам откуда такой попали, Профессор? Прямиком из космического пространства? — и вдруг рявкнул: — Так вот держу в курсе: у нас тут война! Поэтому на ваш класс, Профессор, я…

Тут он завернул такое, что у Профессора неприятно закрутило в животе. Такого рода эпитеты можно было бы услышать разве что в самой распоследней казарме — да и то при очень большом везении.

А генерал-майор тем временем уже накинул на плечи шинель и как ни в чем не бывало продолжал — теперь уже сухим канцелярским тоном:

— Господин Профессор, имею честь передать вам отношение из Военного министерства. Извольте ознакомиться с подробностями и в ближайшее время сообщить о своем решении. Засим прошу извинить, вынужден откланяться. Служба-с.

И, не дожидаясь ответа, неспешно двинулся к выходу.

Какое-то время Профессор молча смотрел на тонкий конверт с гербами и золотым тиснением, оставленный Генералом на столе. В его измученной голове, по очереди сменяя друг друга, вертелись всего три мысли — и все они были до крайности незамысловатыми. Первая звучала так: «Ну, это уже вообще никуда не годится». Ее Профессор отбросил сразу, как слишком уж абстрактную. Вторая уже имела некую форму и заключалась в вопросе «Что же это такое делается?» Не найдя на него ответа, пришлось целиком сконцентрироваться на последней мысли, а именно — как ему со всем этим следует поступить?

Бежать. Бежать куда угодно, но бежать — прочь из пустой аудитории, от запаха сырости, от остывшей чугунной печки. Профессор торопливо закутался в пальто, сунул в нагрудный карман казенное письмо и бросился прочь. Взбежал по короткой крутой лестнице, прогрохотал гулким эхом по каменному коридору — и навалился на тяжелую, уже успевшую примерзнуть на морозе входную дверь.

Глава третья

в которой никто никуда не торопится

Несмотря на то, что здания на бульваре были всё сплошь четырех-, край — пятиэтажные, жались они так плотно друг к дружке, что вязкий свет низкого солнца едва достигал дна этого каменного лабиринта. Поэтому одинокий пешеход, плотно завернутый в шинель и сгорбившийся от холода, ступал чуть ли не наугад, то и дело проваливаясь по колено в блекло-рыжие облака пороши. Временами улица щерилась провалами обрушенных от ветхости и холода домов, и тогда мутное марево светлой стороны заползало в лабиринт, крася сухой снег тусклой медью.

Опираясь на свою парадную шпажонку, словно на трость, и посекундно чертыхаясь, Следователь шагал по сугробам и отчаянно щурил глаза, надеясь отыскать проторенную им недавно тропинку.

Вроде и совсем недолго он в Жандармерии чаи гонял, а замело уж капитально. А может, и не замело. Может, просто из-за темени не разглядеть. Он окинул взглядом темные кирпичные руины верхних этажей, в глубинах которых гулко рычал сквозняк, и покачал головой. Ладно что городского освещения нет, это еще понятно: экономия. Заради кого тут, в конце концов, электричество жечь? Кроме них, жандармских, здесь никого и не встретишь — мало дураков по улицам гулять. Но жильцы-то почему без света сидят?

И действительно — огоньки цокольных этажей светились далеко не в каждом доме, и притом так скупо, что улице не доставалось и жалкого блеклого отблеска. Но со временем пропали и они; небо из грязно-рыжего вдруг сделалось грязно-черным, а колючие снежинки метели неподвижно замерли в спертом воздухе, словно устрашившись расстилавшейся перед ними мглы. Остановился и Следователь, растерянно размазывая по лицу неожиданно выступившие слезы. Нужно было пройти через подворотню — узкую, неприятную и дурно пахнущую. Обычно она кое-как освещалась длинными оконцами кухни трактира, но теперь через плотно задернутые шторы не пробивалось ни лучика.

Следователь выругался вполголоса и сделал осторожный шажок в темноту. Затем еще один, и еще… И вдруг с ужасом осознал, что вокруг больше ничего нет. Все действительно исчезло, но не разом, а именно что по очереди: сначала перестали видеть глаза, затем стало очень тихо. Пропал привычный морозный озноб — вместо него по телу прокатилась ватная волна оцепенения. Последними исчезли запахи селедочной требухи.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не прикушенная до крови губа, острой болью вернувшая Следователя из пустоты коварной подворотни. Когда он вновь открыл глаза, то обнаружил себя около дверей трактира. Да. Это он верно придумал — помещение-то сквозное, можно напрямик пройти на нужную улицу, не заходя в подворотню. Как же он сразу не сообразил…

Поскорее пройдя темные сени, забитые бочками и пустыми бутылками, Следователь осторожно спустился в подвал по крутой лестнице, толкнул мягкую войлочную дверь и с облегчением выдохнул. Прямо с порога в лицо ударил уже знакомый ему тяжелый селедочный дух, ароматы морской капусты, торфа и водки. С бровей и ресниц по щекам побежали капельки оттаявшего льда, послышался мерный шум голосов и треск огромной печи, глаза сощурились от дрожащих свечных огоньков.

За длинными, отполированными до блеска деревянными столами сидела немногочисленная публика — все больше из купечества средней руки, артельщиков и мелких чиновников. Сидели, как правило, порознь — угрюмо уткнувшись в свои тарелки и кружки; но кое-где и разговаривали, только вот непонятно о чем — вроде и слышно каждое слово, а как прислушаешься, так только рукой махнешь. Еще некоторая часть посетителей разместилась на печи — эти и вовсе спали, лишь изредка всхрапывая да икая. За всем этим молча наблюдал суровый буфетчик с подкрученными усами, выглядывая из-за своей высокой стойки.

— Эй, любезный, — обратился к нему Следователь, после чего лицо буфетчика, действительно, приобрело несколько любезное выражение. — Где тут у вас черный ход?

Тот зевнул и махнул рукой через спину:

— А вот, через кухню, ваше благородие… — Затем он внимательно заглянул Следователю в лицо и, видать, что-то там такое обнаружил, потому что поспешно добавил: — Не желаете ли передохнуть? Стужа страшная, господин чиновник, вам бы того, согреться!

— Да… — растерянно пробормотал Следователь, расстегивая пуговицы шинели. — Налей-ка мне вина, братец…

— Так точно-с!

Буфетчик хитро подмигнул, и на стойке откуда ни возьмись тут же появился штоф мутного зеленого стекла и толстостенная рюмка. Следователь залпом выпил обжигающую прозрачную жидкость, стукнул перевернутой чаркой о липкую столешницу и зажмурился. Какое-то время он стоял неподвижно, прислушиваясь к себе.

Но нет, подворотня никуда не делась — она все еще была здесь, рядом; бессмысленно пялилась сквозь стену слепыми бельмами пустых глаз. Следователь обессиленно рухнул на ближайшую лавку, чуть не придавив при этом незаметного серенького мужичка в тулупе. Тот вскинулся, вытаращил осоловелые глаза и в ужасе уставился на решительного служивого господина. Впрочем, стоило Следователю расстегнуть шинель, как мужичок тут же успокоился, лишь скользнув взглядом по синему жандармскому мундиру. Немного даже приосанившись, он требовательно заозирался по сторонам.

— Ваше благородие, я уж, чтобы зазря не бегать… — вынырнувший из ниоткуда буфетчик поставил на стол сразу две наполненных до краев рюмки и вдруг заметил неказистого соседа Следователя. — Ты заказывать будешь или поселиться тут удумал?

— Еще парочку, — с большим достоинством прохрипел тот, алчно глядя на водку.

Буфетчик хмыкнул, доверительно склонился к Следователю и принялся жаловаться:

— Сидят здесь целыми днями, а заказывают дай Бог, чтоб на мильён набежало… — Тут он понизил голос до шепота. — Не служат, хозяйства не ведут, от призыва уклоняются-с…

Следователь взглянул на соседа, который слушал весь этот разговор с некоторым презрением, и обернулся обратно к буфетчику, намереваясь ответить — но тут заметил, что тот вдруг как-то переменился в лице и молча отошел обратно к стойке.

— Скотина, — убежденно подытожил мужичок, — это он, господин жандарм, ваш мундир определил.

Он все никак не мог отвести взгляда от рюмок, и Следователю ничего не оставалось сделать, кроме как предложить страдальцу угоститься. Тот слегка поклонился и торжественно чокнулся, ожидая тоста.

— За победу! — как-то не очень уверенно провозгласил Следователь.

— Света над тьмой, — подхватил его собутыльник и поспешно втянул в себя содержимое рюмки.

Следователь последовал его примеру, и по телу разлилась душная горячая волна. Зашумело в ушах, стол медленно поплыл куда-то вбок.

— … криков над тишиной, боли над параличом, огня над морозом, — продолжал тем временем удивительно красноречивый мужичок, с трудом ворочая языком. — Долой пустоту! Вы как думаете, господин чиновник? Есть у нас еще шансы?

— На победу? — Следователь нервно постучал пальцами по столу. — Что за вопрос…

Какой-то гаденький получался разговор, недостойный. Еще не хватало ему, офицеру Жандармского корпуса, с первым попавшимся пьянчужкой в упаднические настроения впадать. Следователь раздосадованно сплюнул:

— Если бы такие, как ты, по углам не прятались от службы, то уже давно бы победили!

Мужичок не оскорбился и не обиделся, а скорее растерялся.

— Дак чем же я могу помочь?

— А вот это не надо. Каждому место найдется! Вот, скажем, ты…

Тут Следователь замялся. Только теперь он обратил внимание, как плохо сочетались речь и манеры пьяницы с его крестьянским тулупом и огромными валенками.

— Ты, вы… вообще по какой части проходите?

Загадочный собутыльник усмехнулся:

— Теперь уже совсем не прохожу, господин жандарм, — не те времена нынче. Но дело-то ведь не в этом — вот поступил бы я на фронт, скажем… машинистом локомотива с двигателем внешнего сгорания, и что?

Он выговорил сложные слова с большим трудом, однако совершенно правильно и ни на секунду не задумавшись. Следователь вытаращил на него глаза — неужто и впрямь такой специалист?

— Так что вы это бросьте, сами же все прекрасно понимаете, куда оно идет. Я же вижу, у вас на лице написано. Ведь все это, — мужичок махнул рукой в сторону двери, — это же никуда не годится. Знаете, чего я на самом деле боюсь?

Следователь обернулся, словно бы ища поддержки, но пьяница не медлил:

— Что я однажды приду сюда, в этот трактир, а тут пусто. Людей нет, выпивки нет, даже вот этого — он ткнул пальцем в подошедшего с новыми рюмками буфетчика, — и того нет…

— Довольно, — прорычал Следователь, выхватил рюмку с подноса и жадно ее опрокинул. Легче ничуть не стало, но зато где-то в темноте души слабо полыхнул тлеющий уголек гнева.

— Вы просто трус, — продолжил он, задыхаясь от перехватившего грудь спирта. — Знаю я таких, отговорок у вас всегда полно! Глаза бы мои вас не видели… Да впрочем, и не увидят. Вы что, думаете, раз жандарм, так сразу и тыловая крыса? Нет, милостивый государь, я сего же дня отбываю на фронт, вот как! Хоть там от этого всего отдохну… Там все… настоящее…

По телу разливалось приятное тепло; чернота постепенно отступала. Какое-то время Следователь слушал, как где-то вдалеке одобрительно бормочет буфетчик; затем он почувствовал, как его лоб коснулся холодной столешницы, и резко вскинулся:

— А ведь у меня жена и маленький ребенок, понимаешь ты? Тьфу! У тебя-то, небось, и семьи нету…

— Три девочки, — очень тихо проговорил мужичок, — и все — особенные… Вот, взгляните — я фотокарточку всегда ношу с собой… на всякий случай.

Но Следователь его уже не слушал. В ушах звенело, а губы сами собой шевелились, повторяя раз за разом:

— Мне нужно домой… ждет жена. И ребенок… Ждут меня, дома…

В теплую, вязкую тишину забытья вдруг ворвался звук — гулкий удар колокола — и в голове Следователя всплыли на поверхность несколько мутных, тревожных мыслей. Он тут же их разогнал и приготовился уже нырнуть обратно — но тут остро засаднило в боку, и пустота окончательно рассеялась, разлетевшись по сторонам рваными клочьями. Следователь открыл глаза и первым делом воззрился на источник неудобства. Им оказалась бледно-персиковая папка, что упиралась своим острым коленкоровым углом прямо ему под ребра.

Оглядевшись по сторонам, он обнаружил себя лежащим на печи, что стояла посреди трактира. Народу значительно поубавилось — пропал и мужичок в тулупе, и компания говорливых купцов, и даже усатый буфетчик, на смену которому заступил новый — низенький и круглый, как бочонок. Он лениво бродил по залу, готовя его к своей рабочей смене.

— Отдохнули, ваше благородие? Не прикажете ли подлечиться?

Следователь сжал руками голову, которая, как ему казалось, все норовила куда-то уплыть, и еле слышно процедил:

— Сколько должен?

Буфетчик растерянно поморгал, потом побрел к стойке, с чем-то там сверился и наконец объявил:

— А всего-то выходит девятьсот тыщонок, господин чиновник!

Следователь осторожно спустился с печи, бросил монету на прилавок и побрел к черному входу.

— Премного благодарен, ваше превосходительство! Оченно щедры-с…

За время, что Следователь провел в трактире, вьюга, казалось, окрепла и набралась сил — по крайней мере стоило ему лишь выйти за порог, как она тут же вцепилась в него своими морозными клещами с молчаливой жестокостью. Благо, идти осталось совсем немного — через пустую снежную равнину площади, а затем всего один квартал — и вот он, дом.

Он уже подходил к лестнице, ведущей в его родной подвальчик, выходящий узкими окошками на улицу, как внезапно прямо перед ним из рыжего облака метели вынырнули расплывчатые неясные тени. Их было не меньше пяти — безмолвных, серых, грузных.

— Ммм, — промычала одна из теней и внезапно крепко ухватила Следователя за рукав. Он инстинктивно рванул руку — но та не сдвинулась ни на дюйм.

— Руки прочь, — проскрипел он, отчаянно стараясь затормозить плывущую перед глазами картинку.

— Ты куда ходишь без документов? Ты тута не ходь, не положено!

Это несколько прояснило ситуацию. Следователь огрызнулся сквозь стиснутые зубы:

— Есть у меня документы, пусти!

— Раз есть, так показуй, — почти даже миролюбиво пробасил держащий его за рукав голем.

— Как же я покажу, когда ты меня за руку держишь?

— А это уж не наше дело. Наше дело непорядку не допускать.

Следователь понял, что дальнейшие аргументы не подействуют, и принялся было выворачиваться так, чтобы извлечь удостоверение посредством одной лишь левой руки, но тут густую пелену метели вдруг прорезал резкий протяжный вой. Постепенно нарастая, он делался все более и более невыносимым; затем к нему подключились голоса полицейских свистков, трещоток и колоколов — и вскоре уже весь город выл, стонал и визжал в каком-то демоническом хоре.

— Тревога! — закричал Следователь и рванулся в сторону дома — но, разумеется, безрезультатно. Завернутые в длинные серые шубы фигуры не подумали даже и шевельнуться.

— Болваны, оглохли? Боевая тревога! Вы что, мундир не видите? А ну отставить! Смирно!

— Ты билет-то покажь, мундир. Ишь спешит-то как… Или нет у тебя ничево?

Следователь пошатнулся от ударившей в голову крови. Задыхаясь от бешенства, он закричал, левой рукой нащупывая эфес шпаги:

— Я советник Республики, и если вы, сволочь такая, сейчас же…

Стоящий слева от Следователя истукан слегка дернул рукой — небрежно, будто бы играючи — и свет окончательно померк перед его глазами.

Очнулся он от обжигающего холода сугроба. Голова трещала по швам, и казалось, вот-вот лопнет. Но еще хуже обстояли дела с плечом — при ударе его рукав так и не выпустили, и теперь Следователь висел над землей с задранной кверху рукой, словно сломанная кукла. Откуда-то сверху прогудели все так же равнодушно: