Магия неискажённых

— Ты обратил их в бегство, Лука. Но у каждого Блика есть цена. Каждая вспышка — это маяк для Искажения. И теперь они знают, где мы.

Рыцарь встал и протянул парню бронированную руку: — Нам нужно уходить. Твоя прежняя жизнь на этом холме окончена.

Глава 2. Эхо былых времён

Импульсы, идущие от Неискажённого света, становились всё горячее, превращаясь из мелкого, едва уловимого покалывания под холстиной в хлёсткие, жестокие и обжигающие толчки. Они пробивали грудную клетку Луки изнутри, отзываясь сухим, трескучим жаром прямо в рёбрах, будто под кожей растопили печь с еловыми углями. Парень застыл, чувствуя, как с каждым новым ударом этого невидимого пульса кровь в висках начинают разгонять тяжелые, тяжелейшие молоты.

Лука едва сдерживался, чтобы намякшими, немеющими пальцами не схватиться за грудь на глазах у пристава, застывшего в седле всего в пяти шагах от него. Кожа под грубой, исцарапанной холщовой тканью горела так, словно к ней приложили раскалённый докрасна пластовый лемех, но этот жар — дикий, пугающий, не принадлежащий этому миру — не ранил и не обугливал плоть. Напротив, он натягивал жилы, точно вощёные струны, наполняя каждую клетку тела странной, первобытной и неукротимой силой. В ушах зазвенело.

Воздух вокруг парня стал густым, сухим и настолько наэлектризованным, что на руках поднялись мелкие волоски, а сухие весенние травинки у его стоптанных поршней начали едва заметно клониться к затоптанной земле — не от майского сквозняка, а повинуясь невидимому притяжению, словно перед гибельной, уничтожающей всё на своём пути летней бурей.

Пристав на сером мерине слегка приподнялся на стременах, его блёклые, водянистые eyes сузились, но прежде чем он успел вымолвить хоть слово, ветхая сосновая дверь сарая с треском, грохотом и сухотным визгом ржавых петель распахнулась от яростного, с ходу, удара кованого сапога.

Двое стражников в багрово-красных суконных колетах ворвались в полумрак помещения, выставив перед собой обнажённые, тускло поблескивающие в пыльных лучах клинки. Их короткие пехотные мечи покрывала мешанина из старой сукровицы и маслянистой смазки, а от самих воинов разило кислым конским потом, немытыми телами и въевшимся в кожаные поддоспешники порохом.

— Обшарьте тут всё! — гаркнул один из них, усатый, с глубоким шрамом на подбородке. — Если этот дьявол в черной стали зарылся в труху — выковыривайте железом!

Пространство постройки тут же заполнилось звуками грубого, беспощадного и хаотичного поиска. Гвардейцы, не церемонясь, начали крушить старые деревянные ящики, в которых отец Луки когда-то держал сушёную мокрицу и связки драных ремней. С треском и щепками они стали пинать пустые рассохшиеся кадушки, выбивая из них давным-давно иссохшие обручи, и остервенело ворошить ржавыми остриями остатки тележной упряжи. Из-под подгнивших досок в воздух поднялись целые тучи вековой серой пыли, в которой заплясали редкие полуденные лучи, пробивавшиеся сквозь дырявую крышу.

Один из стражников — повыше, с перекошенным от злобы лицом — прищурился от летящей прямо в глаза сухой трухи. Он ругнулся сквозь зубы, утирая нос грязным рукавом, и, не останавливаясь, уверенно двинулся в самую глушь помещения. Металл его подкованных сапог с хрустом ломал сухие мышиные гнезда и трухлявые жерди. Он шёл прямо к тёмному, дальнему углу — туда, где за огромной, прелой копной прошлогодней слежавшейся соломы лежал обессилевший, задыхающийся рыцарь.

Лука, стоявший у входа с лопатой в руках, почувствовал, как его сердце сделало один глухой, невероятно болезненный удар… и оцепенело. Оно словно сковалось тем самым ледяным, могильным холодом, что исходил от оправы артефакта, когда парень впервые вытащил его из земли.

Древняя, неумолимая магия вытеснила весь остаток воздуха из лёгких юноши, оставив вместо привычного дыхания лишь звенящий, выжигающий внутренности болезненный вакуум. Парень отчаянно попытался сделать хоть один глубокий вдох, но горло перехватило невидимым, железным спазмом, словно сама реальность вокруг него сгустилась в плотную, невидимую воду, лишая возможности дышать, кричать и даже просто шевельнуть пальцами на ногах.

Каждый шаг гвардейца отзывался в черепе Луки эхом: Один. Два. Если стражники сделают ещё три шага, сталь их мечей с глухим ударом упрётся в воронёный, матовый доспех беглеца. И тогда всё будет кончено.

Парень судорожно, до хруста в суставах, сжал ладонь на черенке лопаты. Он чувствовал, как шершавая, потрескавшаяся древесина ясеня врезается в свежую, только что невероятным образом исцелённую кожу его ладони. Вся эта крестьянская щепка, этот убогий инструмент в его дрожащих руках был абсолютно бессилен против безупречной, закалённой в десятках грабежей и боёв гвардейской стали.

Лука отчётливо, со всей убийственной трезвостью понимал: для этих профессиональных, привыкших к крови убийц он — лишь мелкая, досадная помеха на пути, а его отчаянный, глупый бунт завершится быстрым взмахом клинка в горло, даже не успев толком начаться…

В этот самый миг артефакт на его груди запульсировал с невероятной, удерживаемой из последних сил мощью. Сквозь тонкие, истёртые нити поношенной льняной рубахи наружу начал пробиваться слабый, но режущий глаза леденящий белёсый отсвет. Зеркало требовало свободы. Оно словно кричало в самих мыслях парня — древним, беззвучным воплем, требуя выпустить наружу скопленную силу, пока она не испепелила его собственное тело изнутри, не превратила в горстку серого пепла.

Лука, повинуясь какому-то животному, первобытному инстинкту спасения, скользнул онемевшей, почти не слушающейся рукой под ворот, нащупал пальцами ледяные выступы оправы и резко выхватил артефакт наружу. Он вскинул его вперед, направляя безупречную стеклянную гладь прямо в сторону раскрытых дверей сарая.

Мир вокруг мгновенно изменился, потеряв всякую былую осязаемость. Воздух между хутором и далекой полосой леса натянулся, зазвенев с низким, вибрационным гулом, словно лопнувшая струна перегруженной лютни. Полуденное апрельское солнце на долю секунды полностью погасло, превратившись в иссиня-чёрный, мёртвый диск, а затем из самой глубины зеркала вырвался не просто направленный луч, но сплошная, концентрированная волна ослепительного белого света.

Она бесшумно, точно призрачный туман, накрыла и сосновый сарай, и застывшего на мерине пристава, и обыскивающих постройку стражников.

Парень зажмурился, сжавшись в комок и ожидая криков боли, лязга рассекаемой стали или оглушительного взрыва. Но вместо этого на хутор опустилась абсолютная, неестественная, звенящая тишина, в которой в один миг пропало даже щебетание апрельских птиц и шум весеннего ветра.

Лука медленно открыл глаза и опешил. Стражники внутри сарая замерли, словно увязли в невидимой, загустевшей смоле. Тот, что тянулся к соломе, застыл с поднятым клинком, но его взор больше не был устремлен в тёмный угол; второй гвардеец замер в паре шагов от него, занеся латную перчатку к лицу, будто отчаянно пытался протереть глаза от внезапно налетевшей пелены. Из безупречной глубины артефакта, который Лука всё ещё сжимал сводящими от холода пальцами, вырвалось искажение самой реальности.

Сарай внутри больше не был старым, полуразрушенным строением. Магия зеркала прямо на глазах переписала пространство, наложив на него отражение тридцатилетней давности. Гнилые, потрескавшиеся доски стен превратились в толстые, крепкие, сочащиеся свежей янтарной смолой брёвна, от которых пахло живой хвоей и срубленным лесом. Крыша, сквозь дыры в которой раньше пробивалось блёклое весеннее небо, стала цельной, плотной и надёжной, словно её покрыли дранкой только вчера. Но самое главное — планировка помещения изменилась до неузнаваемости.

Там, где секунду назад высилась грязная копна прошлогодней слежавшейся соломы, скрывавшая раненого, теперь стояла массивная деревянная перегородка для скота, идеально чистая и сухая. Рыцарь словно растворился в воздухе, оказавшись запертым в невидимой, недосягаемой складке между настоящим временем и ожившим прошлым.

Белёсое марево резко опало, зашипев, и сковавшее гвардейцев оцепенение исчезло так же внезапно, как и появилось. Время вновь обрело свой привычный ход.

— Эй, командир! — крикнул из глубины сарая второй стражник, растерянно опустив оружие. Его голос звучал глухо и неестественно, будто доносился сквозь толщу замерзшей воды. — Здесь ничего нет! Только пустые стойла и запах свежего дерева. Сарай пуст, тут даже мышам прятаться негде!

Пристав у изгороди нахмурился, его блёклый, привыкший к жестокости взгляд недоверчиво сузился, а по суровому лицу пробежала тень глубокого сомнения. Он резко дёрнул поводья серого мерина, заставляя лошадь подойти ближе к порогу, и заглянул внутрь с высоты своего седла. На его лице отразилось полное замешательство: он своими глазами видел полуразвалившуюся, прогнившую халупу, когда они поднимались по склону на холм, а теперь перед ним стояла крепкая, недавно отстроенная хозяйственная постройка, от которой веяло густым ароматом свежего сруба.

Пристав медленно перевёл тяжёлый, подозрительный взор на Луку. Парень стоял неподвижно, судорожно прижимая руку к груди, где под холщовой тканью рубахи скрывалось зеркало. Металл оправы продолжал мелко пульсировать, покалывая кожу, и Лука чувствовал, что сотворённая магия держится из последних сил — невидимая стена прошлого подрагивала, готовая в любой миг рухнуть и обнажить спрятанного беглеца. Капли холодного, липкого пота покатились по его виску.

— Странный у тебя хутор, парень, — тихо, с явной, леденящей угрозой в голосе произнёс пристав, медленно опуская руку с рукояти чекана. Он наклонился с седла, тяжело вглядываясь в бледное, перекошенное лицо юноши. — И постройки слишком новые для того, у кого нет денег на ежегодный налог. Откуда здесь взялся этот сруб?

В груди Луки всё сковало душным, давящим страхом — воздух застрял в лёгких, не позволяя сделать даже короткий вздох. Секундная заминка или дрожь в коленях стоили бы ему жизни. Пальцы сильнее сжали ледяные выступы оправы, и парень, заставив свой голос дрожать от наигранной, отчаянной покорности, низко поклонился:

— Отец перед смертью задолжал лесорубам из Нижнего Предела, милорд, — Лука почти касался лбом холодного черенка лопаты, а в его тоне зазвеняла слезливая, молящая фальшь. — Сруб привезли ещё прошлой осенью, да только собирать его было некому. Я всю зиму плотничал в одиночку, руки до кровавых мозолей сбивал, лишь бы староста не пустил хутор с молотка за недоимки. Каждая доска тут слезами да потом полита! Если не верите — забирайте этот сарай в счёт налога, забирайте всё, только единственную корову-кормилицу мою не трогайте…

Пристав замер, вглядываясь в полные отчаяния глаза юноши. Спесивый городской служака привык к бесконечным слезам, унижениям и жалобам нищих крестьян, и эта ложь, замешанная на искреннем, неподдельном страхе Луки, сработала идеально. Пристав брезгливо поморщился, выпрямляясь в седле и поправляя кожаный шлем.

— Нужен мне твой гнилой холм и эти пахнущие смолой доски, — процедил он сквозь зубы и резко развернул серого мерина к выезду с двора. — Графу нужно чистое серебро, а не твои кривые стойла. Уходим! Собаки потеряли след на каменистом тракте. Беглец, скорее всего, направился к Южным топям, шевелитесь!

Двое стражников неохотно вышли из сруба, на ходу пряча короткие мечи в ножны. Один из них на секунду задержал недовольный взгляд на Луке, сплюнул прямо под ноги парню и побежал к своему коню. Всадники сорвались с места единым клином. Тяжёлые копыта их скакунов снова взрывали валуны дороги, и вскоре яростный гул погони и злобный лай королевских волкодавов начали стремительно затихать у подножия холма, растворяясь в вечернем мареве леса.

Лука стоял неподвижно до тех пор, пока последняя струйка серой пыли не осела на жухлую траву у дороги. Как только тишина окончательно вернулась на холм, силы мгновенно оставили парня. Черенок лопаты выскользнул из его ослабевших, немеющих пальцев, и юноша тяжело рухнул на колени прямо в размокший грунт.

В этот же миг зеркало на его груди обожгло кожу финальной, яростной вспышкой сухого жара.

Воздух вокруг задрожал. Раздался протяжный, сухой треск, похожий на звук рвущегося старого холста. Наваждение тридцатилетней давности растаяло мгновенно, не оставив после себя даже запаха смолистой хвои. Стены сарая прямо на глазах почернели, покрылись глубокими трещинами и гнилью. Крепкая смоляная крыша с глухим шорохом просела, обнажая весеннее небо, а деревянная перегородка для скота рассыпалась в серую, трухлявую пыль.

Искажение реальности прекратилось. Прошлое вернуло долг настоящему.

Лука, превозмогая слабость в ногах и дрожь во всём теле, подполз к дверям постройки и заглянул внутрь. Там, на прежнем месте, посреди грязной соломы и обломков ящиков, опираясь спиной на подгнившую стену, сидел рыцарь в матовых чёрных латах.

Его тяжёлый шлем лежал в стороне, и теперь Лука мог отчётливо рассмотреть лицо незнакомца в тусклом, догорающем свете заката. Беглец окончательно пришёл в себя. Его налитые кровью глаза смотрели прямо на застывшего в дверях юношу, а на бледных, потрескавшихся губах играла мрачная, хищная усмешка.

— Ну здравствуй, спаситель, — тихо, но отчётливо произнёс рыцарь, и его огрубевший голос заставил Луку вздрогнуть. — Ты даже не представляешь, какую древнюю беду ты только что выпустил в этот мир.

Глава 3.Хранители разбитых эпох

Эхо его собственных слов всё ещё висело в сухом, пропитанном запахом прелого сена и озона воздухе сарая. Налитые кровью глаза рыцаря вспыхнули суровым, янтарным огнём. Он попытался сделать шаг вперёд, чтобы стать вровень с пареньком, но подраненное, истощенное тело подвело его — стальные доспехи с оглушительным лязгом качнулись, и воин едва не повалился обратно на прелую солому.

Охваченный внезапным приступом бессилия и страха перед тем, что держит в руках крестьянский юноша, рыцарь судорожно вытянул дрожащую руку в стальной перчатке. Его тяжёлый, сорванный голос сорвался на хрип:

— Отдай его мне! Пока ты не натворил беды, о которой пожалеешь в вечности!

— Держи карман шире, — процедил Лука сквозь сжатые зубы.

Скрытое, глухое упрямство, веками копившееся в жилах его предков-пахарей — упрямство людей, поколение за поколением ломавших ногти о каменистые склоны Южного хребта, — вдруг подняло голову. Оно выплеснулось наружу горячим, гордым порывом, затмившим прежний крестьянский страх перед людьми в доспехах. Парень плотнее прижал локоть к боку, чувствуя, как сквозь грубую льняную ткань рубахи ледяные, изрезанные рунами выступы оправы продолжают мелко, предупреждающе вибрировать. Зеркало на его груди отбивало чеканный, ритмичный пульс, отзывавшийся глубоко в рёбрах короткой, колющей болью.

— Я из-за этой штуки только что лишился дома, — продолжение слов далось Луке с трудом, голос дрогнул, но парень не отступил ни на шаг. — Если она так опасна, как ты говоришь, то в твоих слабеющих руках она погубит нас обоих ещё до того, как мы доберёмся до опушки.

Гедеон глухо, утробно зарычал. Это был звук раненого, загнанного в угол зверя, которому отказали в последнем милосердии. Стальные суставы его тяжелых доспехов со скрежетом и ворчанием задели сухие доски, когда рыцарь предпринял ещё одну попытку подняться во весь рост. Он упёрся закованным в железо локтём в подгнивший косяк, мышцы его шеи вздулись узловатыми канатами, но тело снова подвело его — рыцарь вновь тяжело повалился на солому, шумно выдыхая воздух сквозь плотно зажатые, израненные зубы. Исцелённая плоть требовала отдыха, а древняя магия не терпела спешки.

— Глупый, упрямый щенок, — прохрипел он, но в его изломанном голосе Луке на миг почудилась не злоба, а горькое, выжженное признание чужого права. — Ты не понимаешь, с чем играешь. Зеркало не подчиняется воле смертных. Оно…

Договорить Гедеон не успел.

С улицы, со стороны покосившегося крыльца избы, донёсся короткий, натянутый, как струна, скулёж Барона. Пёс не залаял — его дрессировали не выдавать себя на охоте, — но этот звук заставил Луку мгновенно метнуться к щели между почерневшими брёвнами сарая.

В сгущающейся темноте весеннего вечера, там, где заброшенный каменистый тракт уходил в сторону Южных топей, багровые огни факелов больше не удалялись. Они замерли. А затем, медленно и неотвратимо, начали разворачиваться обратно, вытягиваясь в длинную, зловещую огненную змею.

Пристав графа раскусил ложь. Пахнущие свежей смолой доски тридцатилетнего сруба посреди нищего, разоренного хутора и лающий на птиц пёс — эти детали сложились в голове опытного ищейки в единую картину. Гвардейцы возвращались, и на этот раз они не станут брезгливо морщиться на пороге. Они перевернут каждый камень.

— Они идут назад, — шёпотом произнёс Лука, и его сердце сделал один глухой, болезненный удар, заставив кровь гулко застучать в висках.

— Не мешкай.

Из темноты сарая раздался тяжёлый, размеренный шаг. Вороной конь Гедеона, ведомый хозяином под уздцы, шагнул к выходу. Рыцарь двигался медленно, превозмогая слабость, но в каждом его шаге теперь чувствовалась смертоносная собранность кадрового военного. Он успел накинуть на морду скакуна плотную попону, чтобы тот не зафыркал в вечерней тишине.

— Оставь лопату, оставь всё, что связывало тебя с этим местом, — хрипло приказал рыцарь. — Через минуту здесь будет пекло. Наш единственный шанс — Чертороев овраг. Там вода, кони гвардейцев увязнут по брюхо в грязи, а собаки потеряют след. Живее!

Отлично, держим глубокий, размеренный темп, без спешки расписывая каждую деталь.

Лука бросил последний взгляд на темноту своей избы. Там, в полумраке горницы, на дубовом столе осталась лежать недоеденная черствая горбушка хлеба, а на вбитом в бревно гвозде у самой двери висел старый отцовский косарь с потертой костяной рукоятью. Прошлое отпускало его неохотно, цепляясь за душу воспоминаниями о спокойных утренних пахотах и запахе сушеной чабреца под крышей.

Но серая, сухая пыль, шуршащая под его поршнями прямо у порога, и запах гари, долетавший с тракта, были лучшим доказательством — возврата назад нет. Холм был мертв.

Парень рванулся во двор, на ходу сдёргивая тяжелую, ржавую цепь с ошейника Барона.

— Беги, мальчик. К старой иве в овраге. Без шума, — горячо выдохнул парень в мокрую, пахнущую репейником и прелой землей шерсть пса.

Крупная серая тень бесшумно метнулась в сторону леса, мгновенно растворяясь в густых зарослях дикого шиповника так, словно Барон сам был бестелесной частью этих весенних сумерек. За спиной Луки, тяжело и глухо ступая обмотанными в плотную мешковину копытами, следовал гигантский чёрный конь и его безмолвный, закованный в матовую сталь всадник.

Они успели скользнуть под хвойную сень вековых елей Чёрного бора за считанные секунды до того, как на холм с диким рёвом, гиканьем и тяжелым топотом вылетела первая тройка графских всадников.

В темноте за спиной Луки раздались яростные крики, треск выбиваемых сапогами дверей, звон разбитой посуды и отборная брань пристава. Гвардейцы ворвались во двор, выхватывая факелами из темноты пустую избу и зловещее, идеально круглое пятно мёртвой, выжженной земли у сарая, на которой апрельский ветер лениво вздымал серый, холодный пепел — всё, что оставил после себя откат Неискажённого света.

Лес встретил беглецов могильной прохладой, густым запахом прелой хвои и почти непроглядной тьмой.

Мохнатые еловые ветви больно хлестали Луку по лицу, дикий терновник цеплялся за подол мокрой, истёртой рубахи, но парень упрямо шёл вперёд, ориентируясь лишь на тусклый, матовый отблеск наплечников Гедеона. Земля под ногами резко пошла вниз, становясь скользкой, чавкающей и вязкой. Чертороев овраг дышал им в лицо сыростью, гниющим валежником и звенящей мертвой тишиной.

Когда они спустились на самое дно оврага, где шумно и слепо пробивал себе дорогу весенний ручей, Гедеон резко выставил вперёд руку в латной перчатке, упёршись Луке прямо в грудь. Металл доспеха был ледяным.

— Стой, — едва различимо прошептал рыцарь.

Лука замер, не смея сделать даже вдох, и неспешно вскинул голову. Там, далеко вверху, над раскидистыми кронами вековых сосен, в абсолютно чёрном, беззвёздном небе плавно плыла крошечная, мерцающая фиолетовая искра.

Она двигалась неестественно ровно, внезапно замирая над вершинами деревьев, а затем резко дёрнулась в сторону, словно хищное, зловещее насекомое, высматривающее добычу. От неё исходил мертвенный, фосфорический свет. Стоило этому свету упасть на ветви, как у Луки мгновенно, до дикой боли заныли зубы, а зеркало на груди отозвалось резким, колющим разрядом, от которого перехватило дыхание.

— Вестник Ордена, — выдохнул Гедеон, и в его сорвавшемся от напряжения голосе впервые промелькнул настоящий, леденящий жилы страх. — Ложись в воду. Живее! Если его луч коснётся твоей кожи — они выжгут этот лес вместе с нами до самого основания.

Лука не стал спорить. Повинуясь ледяному тону рыцаря, он мгновенно осел вниз и погрузился в ледяной поток ручья почти по самую шею.

Студёная апрельская вода оказалась настолько холодной, что лёгкие парня тут же сжало невидимым обручем. Каменистое, усыпанное острой галькой дно резало пальцы, но Лука лишь сильнее вжался в ил, плотно зажав рот обеими ладонями, чтобы не выдать себя ни единым выдохом или всплеском. Рядом, под затопленной корчевиной старой ивы, бесшумно замерла серая тень Барона — пёс опустил морду к самой воде и даже не моргал, чувствуя смертельную опасность.

Фиолетовый луч Вестника прорезал ночную тьму сверху вниз. Это был не обычный свет, а плотный, подрагивающий столб призрачного факела, от которого по воздуху расходился горький запах паленого волоса и тухлой серы.

Фиолетовое пятно беззвучно скользнуло по раскидистым ветвям ивы всего в полушаге от погружённой в воду головы Луки. Вода в ручье вокруг него на миг подёрнулась странной, радужной, маслянистой плёнкой и тихо зашипела, словно в неё бросили раскалённый уголь.

Прямо над беглецами раздался сухой, оглушительный треск — задетый фиолетовым лучом массивный сук толщиной в человеческое бедро в мгновение ока потерял кору, почернел и на глазах рассыпался в мелкую, серую, абсолютно сухую труху, мгновенно сметённую ночным ветром.

Лука сжал зубы так, что эмаль затрещала. Холод судорожно сковывал мышцы, но страх перед фиолетовым пламенем был сильнее.

Спустя длинную, бесконечную минуту искра Вестника дёрнулась, сделала плавный петлеобразный разворот над кронами Чёрного бора и с тихим, едва слышным гулом сорвалась с места, уносясь прочь на восток, в сторону Южных топей.

Опасность миновала.

— Вылезай, — глухо приказал Гедеон, хватая парня за ворот мокрой рубахи и рывком вытаскивая его из ледяного ручья на скользкий берег.

Луку бил крупный, удерживаемый из последних сил огонь мелкой дрожи. Мокрая одежда тяжелым саваном липла к телу, а вымоченное в ледяной воде зеркало на груди сейчас казалось единственным источником тепла — оправа отдавала ровным, спасительным жаром, не давая кроветворению остановиться.

Гедеон тяжело поднялся, оттряхнул грязь и мокрую хвою со стальных наплечников. Его броня пронзительно, сухо звякнула в звенящей тишине оврага. Конь рыцаря, всё это время стоявший неподвижно у крутого откоса, тихо выдохнул пар сквозь шерстяную попону.

— В трёх лигах отсюда, за Чёрным бором, есть старая заброшенная каменоломня, — хрипло произнёс рыцарь, всматриваясь в непроглядную ночную чащу. — Её гранитные стены и глубокие провалы глушат любые магические отсветы. Ищейки Ордена нас там не выследят, даже если отправят десяток Вестников. Живее, парень. Если твои ноги окончательно не замёрзли, нам нужно убраться от этого ручья как можно дальше, пока пристав не поднял на ноги районных егерей.

Переход сквозь ночную чащу казался бессвязным, бесконечным сном. Каменистая почва сменялась то чавкающими болотными окнами, то скользкими корнями вековых сосен. Каждый шаг давался Луке с невероятным трудом: мокрые поршни скользили, пальцы на ногах окончательно потеряли чувствительность, а ветки терновника продолжали рвать и без того ветхую ткань одежды. Но юноша упрямо шёл следом за матовым, едва различимым отблеском доспехов Гедеона.

Постепенно мягкий лесной мох и грязь под ногами сменились жёстким, крошащимся известняком. Деревья расступились, и перед путниками выросла гигантская, уходящая высоко в беззвёздное небо отвесная скалистая стена, изрезанная глубокими чёрными провалами и старыми осыпями.