Обмен: жильё на себя

Утро встретило ее низкими, свинцовыми тучами. Свет едва пробивался сквозь плотные шторы цвета мокрого песка. В квартире пахло озоном и остывшим кофе.

Люба решила начать день с ванной комнаты. Это место давило на нее своей ослепительной белизной и чужим присутствием. Огромное зеркало над раковиной отражало каждый ее шаг. Она хотела протереть латунные краны до блеска, чтобы хоть чем-то загладить вчерашнюю вину за разбитую чашку и найденный снимок. Труд должен был смыть липкий страх перед закрытой дверью его кабинета.

Она разделась до нижней сорочки и старого халата Виктора. Ткань приятно грела плечи, но все равно казалась чужой шкурой. Включив воду, она набрала полные ведра, намереваясь вымыть кафель под потолком. Пар густел быстро, оседая на зеркалах тяжелой испариной. Вскоре маленькая комната превратилась в тесную баню: воздух стал горячим, влажным, дышать было тяжело. С зеркала стекали мутные ручейки.

Именно эта пелена пара спасла ей слух. Если бы не ватная тишина, которую создавала горячая вода, она бы пропустила первый звук глухой, чавкающий треск штукатурки где-то наверху.

А затем раздался шум Ниагарского водопада.

С потолка, аккурат по центру лепнины, ударила струя грязной, ржавой воды. Прямо на только что вымытый белый кафель. За первой каплей последовала вторая, третья, а потом штукатурка над ванной с тяжелым вздохом провалилась внутрь, обнажив гнилые доски перекрытия. На голову Любе посыпались труха, песок и ледяные потоки из соседской уборной.

Ох! выдохнула она, отпрыгивая назад и поскальзываясь на мокром камне. Халат мгновенно потяжелел, прилипнув к ногам холодной тряпкой.

Вода лилась уже сплошной стеной, затапливая эмалированное дно. У соседей сверху прорвало трубу или забыли выключить кран. Люба заметалась в облаках пара. Паника плохой советчик, это она знала точно. Нужно звать дворника, нужно перекрывать общий стояк в подвале, но ключи... ключи остались у Виктора, а он запретил приводить людей. Да и бежать искать его сейчас означало оставить поток безнаказанным.

Она схватила тяжелый медный таз для варенья, подставляя его под самый мощный поток. Грохот металла о камень оглушал. Вода выплескивалась через края, обжигая босые ступни. Сорочка промокла насквозь, холодный хлопок облепил тело, лишая возможности двигаться свободно. Каждый взмах руки отдавался болью в уставших мышцах.

Нужно спасать паркет в коридоре. Если вода пойдет туда, хозяин спустит с нее кожу живьем, несмотря на форс-мажор.

Люба выскользнула из ванной, оставляя за собой цепочку грязных следов. В кладовке нашлись старые льняные простыни, которые давно пора было пустить на половую ветошь. Она вернулась в парилку, бросила ткань на пол. Толстый лен жадно впитывал влагу, тяжелея с каждой секундой. Она топталась по нему коленями, собирая лужи, чувствуя, как мокрая шерсть чулок ледяными оковами сковывает щиколотки. Воздух звенел от напряжения, наполненный гулом падающей воды и собственным хриплым дыханием.

Она работала механически: зачерпнуть тазом вылить в унитаз; бросить простыню прижать ногой. Сердце колотилось где-то в горле. Только бы потолок не рухнул. Только бы провода не замкнуло. Мысль об искрах в клубах горячего пара заставила ее замереть на долю секунды.

И в этот момент беда удвоилась.

От перепада температур старый водопровод не выдержал. Латунный гусак крана, который она терла содой еще полчаса назад, издал сухой щелчок. Металл лопнул у самого основания. Вместо привычной тугой струи из развороченного нутра смесителя ударил шипящий гейзер крутого кипятка.

Обжигающее облако пара ударило в лицо. Люба вскрикнула, закрываясь локтем, и инстинктивно дернулась в сторону, пытаясь увернуться от смертоносного фонтана. Пятка поехала по мокрой мыльной тряпке. Мир накренился. Она падала спиной прямо на раскрытую дверь чугунной колонки, откуда шел сухой жар, способный сварить заживо.

За миг до того, как затылок встретился с металлом, сильная рука перехватила ее поперек талии. Рывок был таким мощным, что хрустнули ребра. Виктор возник из клубов пара беззвучно, как призрак. Он просто оказался рядом огромный, обнаженный по пояс, со сбившимся на сторону воротом рубашки. Должно быть, грохот таза разбудил его даже сквозь толщу стен.

Стоять! рявкнул он, одним движением плеча разворачивая ее от кипятковой струи.

Он толкнул ее себе за спину, принимая удар на себя. Его широкая спина загородила обзор, но дикий рев вырвавшегося под давлением пара говорил сам за себя. Лицо опалило сухим жаром.

Виктор действовал с мрачной сноровистостью человека, привыкшего решать проблемы голыми руками. Не обращая внимания на хлещущую во все стороны горячую воду, он свободной рукой крутанул тугой вентиль газовой колонки. Рев пламени стих. Затем, выждав секунду, пока давление чуть упадет, он ладонью широкой, мозолистой ладонью вбил обломок крана обратно в гнездо, пережимая хлещущий поток. Горячие брызги веером ударили ему в предплечье, кожа мгновенно пошла красными пятнами, но он даже не поморщился.

Тишина обрушилась на них внезапно, тяжелая и звенящая. Остался только свист выходящего пара да частый стук двух сердец, звучащих в унисон.

Виктор медленно обернулся. Они стояли вплотную в крошечном пространстве между ванной и стеной. От него исходил первобытный жар, запах мужского тела и едкий дух мокрой известки. Его глаза были черными, расширенные зрачки почти поглотили радужку. Он смотрел на нее так, словно видел впервые растрепанную, в прилипшей к телу прозрачной сорочке, дрожащую от ужаса и холода.

Жива? голос сел до низкого вибрирующего рыка.

Люба смогла лишь судорожно кивнуть. Зубы выбивали дробь. Мокрые пряди волос падали на лицо, но убрать их не хватало сил. Ноги перестали держать. Колени подогнулись.

Тихо, тихо, выдохнул он, крепче прижимая ее к себе второй рукой, чтобы не дать соскользнуть на скользкий пол. Обожглась?

Она проследила за его взглядом. Правое запястье, которым она пыталась заслониться от фонтана, покраснело. Кожа покрылась мелкими водянистыми волдырями, стремительно наливающимися мутной жидкостью. Боль была тупой, пульсирующей, отходящей на второй план перед лицом падения.

Немного... кипятком...

Не говоря больше ни слова, Виктор подхватил ее на руки. Это произошло так легко, будто она весила не больше воробья. Вынес из парилки вон, в прохладный полумрак спальни. Бросил взгляд на залитый коридор, скрипнул зубами, но приоритеты были расставлены жестко: сначала ожог.

Он ногой распахнул дверь кухни, дошел до ледника. Сунул руку внутрь, зашуршав слежавшимся снегом. Достал тяжелый холщовый мешочек, внутри которого глухо перекатывались кубики льда.

Держи сама, приказал он, опуская ее на кухонную лавку.

Но пальцы Любы не слушались. Их свело судорогой от холода и шока. Мешочек упал на выскобленные доски, рассыпав несколько острых, твердых граней.

Черт... процедил Виктор.

Он не стал ждать. Присев перед ней на корточки так, что их лица оказались на одном уровне, он взял ее правую кисть обеими своими огромными руками. Его ладони были сухими и невероятно горячими после схватки с паром и железом.

Он сгреб пальцами горсть льда прямо из мешка. Серебристые кубики обожгли собственную кожу мужчины, оставив на его широких дланях красный след, но он лишь перехватил удобнее. И приложил лед к ее багровому запястью. Но сделал это самым диким и интимным образом из возможных: он прижал ее раненую руку прямо к своей собственной горячей коже, зажав кусок льда между своим большим пальцем и её саднящей мякотью.

Кожу лизнуло огнем, затем мертвенным холодом. Контраст был настолько резким, что у Любы перехватило дыхание. Она вскинула на него изумленные глаза.

Виктор сидел на полу между ее разведенных коленей, сгорбившись над ее рукой. Его темные волосы упали на лоб, по виску ползла капля пота, смешанного с известковой пылью. Он дышал тяжело, широко открыв рот. Лед таял прямо под ее кожей, охлаждая вену, а тепло его ладони не давали холоду проникнуть глубже, вызывая спазм. Он держал ее руку так бережно, словно она была сделана из тончайшего стекла, хотя костяшки его пальцев были сбиты в кровь о металл крана.

Их взгляды снова встретились. Зеркала не было, но оно и не требовалось. Пространство сузилось до точки соприкосновения: его горячий большой палец поверх ее порезанной накануне ладони, острый край тающего льда и бешеный ритм крови, который она ощущала всем своим существом.

Воздух вдруг стал густым, как сироп. Запах озона от мокрой одежды боролся с запахом его кожи соленым, мужским, терпким.

Черт возьми, почему сердце пропускает удар?

Его губы дрогнули. Он хотел что-то сказать извинение за утро, приказ встать, любую грубость, чтобы сбросить наваждение, но промолчал. Вместо этого он чуть сильнее сжал ее руку, втирая холод в ожог.

Где-то в недрах квартиры с натужным скрипом начала падать намокшая штукатурка. Звук показался им обоим пушечным выстрелом.

Глава 4

Старый доходный дом отходил от потрясений медленно. Вода в ванной превратилась в грязную ледяную кашу, паркет в коридоре вздулся упрямым горбом, а на потолке кухни проступило желтое, мокрое пятно, похожее на карту неведомого материка. Виктор заперся в кабинете с телефоном, отдавая короткие, рубленые приказы управдому и трубочистам. Его голос гудел за дубовой дверью ровно и глухо ни намека на утреннюю сцену в кухне, где он держал ее руку над тающим льдом.

Люба сидела в гостиной, пытаясь штопать разошедшийся шов на его халате. Иголка ныряла в плотную шерсть тяжело, пальцы все еще мелко подрагивали после пережитого жара. Каждый раз, когда она поднимала глаза, взгляд натыкался на ту самую фотокарточку. Утром, пока Виктор спал, она достала снимок с верхней полки книжного шкафа и спрятала его между страницами старого тома Пушкина. Теперь книга лежала у нее на коленях, грозя прожечь ткань платья своим секретом.

За окнами стремительно смеркалось. Низкие осенние тучи съели остатки дневного света к четырем часам пополудни. Люба зажгла две масляные лампы на буфете, чтобы разогнать давящую темноту. Желтый свет лег на мебель уютными пятнами, но углы комнаты остались черными, поглощающими тени.

Первым сдался холодильник. Старый «ЗиЛ» издал протяжный стон умирающего зверя, дрогнул и затих. Лампочка под потолком мигнула раз, другой, вспыхнула напоследок болезненно-белым светом и погасла. Квартира погрузилась в первобытный мрак.

Люба замерла, сжимая иглу. Темнота всегда пугала ее в ней было слишком много неизвестности. Она услышала тяжелые шаги в коридоре, щелчок зажигалки Виктора, шипение газа. Вспыхнуло неровное пламя свечи в тяжелом бронзовом подсвечнике.

Он вошел в гостиную, освещая себе путь. Тени метнулись по стенам, ломаясь о рамы картин и изгибы кресел. Лицо Виктора в этом свете казалось высеченным из камня резкие скулы, глубокая складка у рта, закрытые веки с густыми ресницами. Он поставил свечу на низкий столик между ними. Пламя затрепетало, бросая золотистые блики на грани пустых стаканов.

Генератор полетел, бросил он, опускаясь в кресло напротив. В районе авария на станции. Сказали, до утра можно не ждать.

Его тон был прежним ровным, хозяйским. Но темнота меняла правила игры. Здесь, при живом огне, не было места холодному надзору. Слишком интимно дышал воск, слишком близко плясали демоны на стенах.

Люба отложила шитье на подоконник. Руки сразу замерзли. У вас есть керосин? Я могу заправить резервную лампу. Керосином пахнет потом неделю, отрезал он. Переживем так. Тепло держится.

И правда, каменные стены хранили жар раскаленных днем радиаторов. Но тепло это было обманчивым. По спине Любы пробежал озноб. Они остались одни. Заперты тьмой в одной клетке, где каждый неверный жест отбрасывает чудовищную тень.

Виктор плеснул в свой стакан воды из графина. Жидкость блеснула тусклым серебром. Садись, кивнул он на стул рядом со столом. Нечего жаться по углам, как мышь. От этого только страшнее.

Она послушно опустилась на край сиденья. Дерево было прохладным даже сквозь платье. Свеча стояла ровно посередине, становясь невидимой, но непреодолимой границей. Свет выхватывал из мрака лишь круг столешницы, их руки, лежащие на подлокотниках, и лица. Все остальное шкафы, двери, выход в спасительный коридор перестало существовать.

Они молчали долго. Минуты текли вязко, как старый мед. Слышно было только, как потрескивает фитиль, поедая воск, да воет ветер в печной трубе. Это безмолвие давило сильнее любого крика. Люба чувствовала на затылке тяжесть его взгляда. Он смотрел поверх пламени, изучающе, словно пытался прочесть что-то по очертаниям ее профиля.