Обмен: жильё на себя

Обмен: жильё на себя

Пролог

Ветер с реки пробирал до самых костей, забираясь под тонкое суконное пальто. Осень в этом году пришла внезапно, ударила ночным заморозком по еще зеленой листве и сорвала её на город ледяным дождем. Люба поднялась по стертым ступеням старого доходного дома, оставляя за собой темные лужицы на буром граните. Каблук дешевого ботинка предательски шатался набойка осталась где-то в грязной каше переулка.

Она нажала на кнопку звонка. Один раз. Второй.

Тяжелая дубовая дверь приоткрылась ровно на длину латунной цепочки. В щели пахнуло сухим теплом, воском для мебели и крепким мужским табаком. На пороге стоял Виктор. Он был одет лишь в свободные штаны из плотного полотна. Капли воды с мокрых волос Любы падали на его голые плечи, но он даже не поморщился. Его взгляд прошелся по ней сверху вниз от намокшего берета до разбухших от влаги туфель медленно, оценивающе, словно приказчик выбирал на торгу клячу.

Заходи, бросил он, скидывая цепку. Не напускай стужу.

Люба шагнула через порог, как в омут. Дверь захлопнулась, отсекая вой ветра.

Здесь царил иной мир. Мир тяжелой темной мебели, тусклого блеска латуни и абсолютной, звенящей тишины. Ни звука шагов соседей за стеной, ни скрипа половиц. Только мерный ход высоких напольных часов в углу да шум крови в собственных ушах. Воздух густой, обволакивающий, пропитанный запахом чужого жилья. Ей вдруг стало жарко, хотя мокрое полотно платья все еще липло к лопаткам холодными змеями.

Виктор щелкнул медным выключателем. Под потолком старой прихожей вспыхнула люстра из мутного стекла, залив пространство желтым светом. Свет подчеркнул синеву ее губ и то, как жалко обвисли поля промокшего головного убора. Он молча кивнул в сторону ванной: Скинь с себя эту рванину. Полотенце висит на крюке. Платье брось прямо на пол, горничная подберет.

Он развернулся и ушел вглубь квартиры, оставив ее одну под слепящим стеклом. Никаких «ты замерзла», никакого чая. Лишь сухой надзор хозяина за принесенной в дом вещью.

Люба прошла в указанную дверь. Ванная комната ослепила белизной изразцов. Она сбросила на кафель тяжелое, набравшее воду пальто, затем потянула через голову влажное платье. Ткань отходила от кожи с мерзким чавкающим звуком, оставляя после себя гусиную кожу и дрожь. Зубы начали выбивать дробь не столько от холода, сколько от запоздалого страха. Она переступила через мокрую тряпку на полу и встала под струи горячей воды. Жар окатил плечи, возвращая чувствительность закоченевшим пальцам. Запах цветочного мыла показался ей удушливо-сладким, чужим.

Когда кожа наконец покраснела, а озноб сменился ватной слабостью, она завернулась в огромное махровое полотно. Оно едва сходилось на груди, волочилось по полу и пахло так же, как вся эта квартира дорогим мылом и чем-то терпким, звериным, присущим только этому мужчине.

Она вышла обратно в прихожую. Ее собственная одежда исчезла. Вместо нее на резной тумбе лежал мужской халат темно-синего цвета тяжелый, шелковый, неприлично дорогой для простой ткани. Люба запахнула полы. Ткань скользнула по телу, лаская разгоряченную кожу, и опустилась почти до пят. Рукава пришлось подвернуть трижды. Она утонула в этом халате, растворилась в его запахе. Отныне любая преграда между ними казалась призрачной.

Виктор ждал ее в кабинете. Он сидел в глубоком кожаном кресле, положив ногу на ногу. Перед ним на низком столике стояла початая бутыль темного стекла и два тяжелых стакана. Рядом лежал бумажник из крокодиловой кожи.

Люба остановилась на границе света от настольной лампы. Халат распахнулся, обнажая бледное колено. Она поспешно стянула полы руками, чувствуя, как краска заливает шею.

Садись, он кивнул на второе кресло. Голос звучал низко, без всякого интереса, будто он обсуждал поставку дров или уплату налога.

Она села на самый край, подобрав босые ноги под сиденье. Дерево было холодным даже сквозь плотную шерсть халата.

Правила простые, начал он, крутя в толстых пальцах ножку стакана. Звякнул лед. Ты живешь здесь. Ешь за моим столом. Спишь в гостевой спальне. Я закрываю глаза на твое прошлое и на то, что тебе негде преклонить голову. Взамен ты делаешь то, чего я хочу, когда я этого хочу. Без слов. Без слез. Без сцен. Дом должен дышать покоем. Поняла?

Слово «купил» повисло в воздухе невысказанным, густым, как табачный дым. Сделка. Холодная, честная, постыдная. У нее не осталось гордости, чтобы возмутиться. У нее вообще ничего не осталось, кроме этой крыши над головой и тяжелого мужского халата на плечах. Люба сглотнула вязкую слюну и коротко кивнула.

Да.

Виктор удовлетворенно хмыкнул, плеснул в стакан густой янтарной жидкости и толкнул его к ней по столешнице. Пей. Простуду лечит лучше всяких порошков. Завтра придет портниха, снимет мерки. Ходить по дому в этих обносках я не позволю.

Он поднял свой стакан, сделал долгий глоток и откинулся на спинку кресла, прикрывая веки. Разговор был окончен. Для него это была просто очередная покупка, удачное вложение средств в собственный покой. Еще одна вещь в доме, которая должна знать свое место.

Люба взяла холодный стакан. Стекло обожгло пальцы. Жидкость огнем прокатилась по горлу, выжигая остатки уличного холода изнутри. Она поставила стакан на стол, сцепив руки на коленях, чтобы унять внезапную дрожь пальцев. Сейчас он скажет: «Ступай спать». И этот бесконечный день, начавшийся с увольнения и закончившийся продажей самой себя, наконец оборвется.

Виктор открыл глаза. Поставил пустой стакан. Медленно перевел взгляд с ее лица на ворот халата, туда, где часто-часто билась жилка на шее. Затем ниже, на линию ключиц, светлую и беззащитную в вырезе чужой одежды.

Угол его рта едва заметно дрогнул. Хищный интерес покупателя сменился чем-то иным. Темнота зрачков затопила радужку, делая взгляд тяжелым, давящим. Так смотрят не на купленную вещь, срок службы которой можно легко высчитать. Так смотрят на препятствие. Или на женщину, которую совершенно не планировали оставлять в живых дольше одной ночи.

Его большое тело пришло в движение. Он тяжело поднялся из глубокого кресла, обошел низкий столик. Ковер глушил звук его шагов. Люба замерла, вжавшись в бархатную спинку сиденья. Воздух в комнате загустел, стал трудно дышать. Он остановился прямо перед ней, нависая сверху черной громадой, заслоняя собой свет лампы.

Протянул руку и медленно, очень медленно взялся за круглую костяную ручку входной двери.

Раздался глухой металлический щелчок. Первый оборот замка отрезал путь в коридор. Щелк. Второй оборот намертво запечатал старую дубовую створку.

Снаружи больше не выл осенний ветер. Здесь, внутри, не было улицы. Не было города. Не было правил. Был только он, тяжелый запах табака и оглушительный стук ее собственного сердца, отдающийся в висках. Пути назад не было. Впервые за весь вечер он смотрел на нее не как на предмет сделки, который завтра можно будет выставить за порог. Он смотрел на женщину, которой больше некуда идти.

Глава 1

Утро началось не с света, а с запаха. Густой, горький дух свежезаваренного чая смешался с терпкой нотой дорогого одеколона тяжелым шлейфом мужчины, который ушел из дома еще до зари. Люба лежала в гостевой спальне, глядя в потолок, где солнечные пятна дрожали на выцветших обоях. Простыни пахли лавандой от кондиционера и едва уловимым холодом чужого крахмала.

Она спала плохо. Ей казалось, что каждое дерево старого дома дышит ей в затылок, осуждая сделку, заключенную накануне под ледяным дождем.

В доме стояла тишина. Виктор оставил на дубовой тумбе в прихожей тяжелый медный ключ. Рядом лежал плотный бумажный сверток ее собственные вещи, выстиранные и выглаженные так, словно их пропустили через горячий паровой каток. Денег внутри не было. Сделка вступила в силу без единой монеты.

Люба умылась ледяной водой, пытаясь смыть с лица печать вчерашнего унижения. В зеркале над раковиной отразилась бледная женщина с покрасневшими веками. Она туго закрутила мокрые волосы в узел на затылке и надела единственное платье, которое вчера пощадил дождь темно-серое, строгое, закрытое до самого горла. В нем она чувствовала себя монахиней или вдовой. Что ж, для покойницы своего прошлого статуса это одеяние подходило как нельзя лучше.

На кухне гудел старый пузатый холодильник. На массивном столе из мореного дуба уже стояли две чашки тонкого фарфора. Его большая, черная, со сколом на краю, и ее маленькая, голубая, похожая на детскую игрушку. Возле них дымилась кастрюлька с густой овсяной кашей. Он позаботился о еде, но не о словах. Надзор продолжался даже в его отсутствие.

Я вернусь к обеду, бросил он вчера перед тем, как щелкнуть замком. Не вздумай приводить сюда людей.

Каша застыла серым комом. Есть не хотелось. Хотелось вырвать этот дом с корнем, чтобы избавиться от тяжести чужих стен. Люба заварила себе крепкий чай прямо в стакане вода здесь была удивительно мягкой и села разбирать местную газету с объявлениями. Бумага чуть пожелтела по краям, пахла типографской краской и пылью.

«Требуется помощница в книжную лавку. Грамотность обязательна». Люба быстро прикинула путь: три конки, одна пересадка. Далеко. «Нужна девушка для ухода за пожилой дамой. Без вредных повадок». Это «без повадок» больно кольнуло самолюбие. Будто ищут не сиделку, а комнатную собачонку. «Контора господина Смирнова ищет делопроизводителя».

Она схватила карандаш. Руки слегка подрагивали. Делопроизводство это учет, цифры, порядок. То, чем она жила раньше, пока жизнь не пошла наперекосяк. Люба прижала ладонь к груди, успокаивая бешеный бег сердца. Только бы взяли. Только бы дали шанс начать все заново.

Через два часа она вернулась. Ноги гудели, плечи ломило от долгого стояния в очередях и бесконечных лестниц. Газета похудела на треть половина объявлений оказалась безнадежно устаревшей. Из пяти контор ее выпроводили сразу, лишь скользнув взглядом по лицу. В шестой усатый господин долго смотрел на ее руки, лишенные всяких колец, затем спросил: А рекомендации? Рекомендаций у нее не было. Точнее, были, но бумага с гербовой печатью осталась в другом городе, в другой жизни, куда дороги больше нет.

Люба вошла в квартиру, стараясь ступать бесшумно. Сбросить ботинки в прихожей, повесить влажный от городского смога плащ на крючок. Главное проскользнуть в свою комнату, закрыть дверь и выдохнуть. Хотя бы час побыть одной.

Но запах еды ударил в нос сильнее прежнего. Виктор был дома. И судя по звуку тяжелого ножа, рубящего дерево доски, он готовил сам.

Она замерла на пороге кухни. Он стоял спиной к ней, закатав рукава простой белой сорочки. Широкая спина бугрилась мышцами при каждом движении. На огне шипела сковородка, брызгая раскаленным жиром. Картина домашнего тепла казалась настолько дикой и неуместной после утренних отказов, что к горлу подступил тугой ком.

Виктор обернулся на скрип половицы. В руке он держал кухонный тесак. Быстро ты, констатировал он вместо приветствия. Садись. Картошка остынет.

Его голос звучал ровно, почти мягко, но взгляд оставался цепким. Он видел ее усталость опущенные углы губ, пыль на подоле платья, то, как тяжело она привалилась плечом к косяку. Но жалости в его глазах не было. Лишь сухой надзор хозяина за своим имуществом.

Я... я искала работу, слова давались с трудом, царапали сухое горло. Нашла? он кивнул на стол, приказывая садиться. Пока нет. Нужны связи или... Или характер помягче, закончил он за нее, выкладывая на тарелки дымящиеся золотистые клубни. Ешь. На пустой желудок голова дурно работает.

Это простое действие он кормил ее сбивало с толку больше, чем любая грубость. Покупатель заботится о товаре, чтобы тот не потерял вид. Эта мысль обожгла изнутри. Люба опустилась на стул и взяла вилку. Металл показался ледяным.

Они ели в молчании. Слышалось только мерное тиканье часов да звон приборов. Напряжение висело между ними густым облаком. Когда Люба потянулась за солью, стоявшей ближе к нему, их руки столкнулись над столом. Совсем легкое касание костяшками пальцев.

Ее будто током ударило. Воздуха вдруг стало мало в просторной светелке. Она резко дернулась назад, задев локтем свою чашку.

Фарфор выскользнул из неуклюжих пальцев. Время замедлилось. Голубая чашка, подарившая ей иллюзию уюта на это утро, полетела вниз. За ней последовала его тяжелая кружка, которую он задел рукавом, инстинктивно попытавшись поймать посуду Любы.

Звук падения получился оглушительным, мясистым. Осколки брызнули во все стороны, заляпав носки ее ботинок и край его брюк горячим коричневым напитком. Заварка мгновенно впиталась в светлое дерево пола, расползаясь уродливым пятном.

Растяпа, выдохнул Виктор. Слово прозвучало беззлобно, скорее устало. Весь пол изгваздала.

Он шагнул вперед, загораживая собой проход к шкафчику с веником. Люба упала на колени. Горячий чай обжигал кожу сквозь тонкий чулок. Сердце колотилось где-то в горле, мешая вдохнуть. Черт возьми, какая же я никчемная. Страх снова оказаться на улице, замерзшей и никому не нужной, оказался сильнее страха порезаться. Она должна доказать ему свою полезность. Прямо сейчас.

Пусти, я уберу, прошептала она, шаря руками по полу среди острых белых граней.

Осколок впился в мякоть большого пальца глубоко, до самой кости. Боль пришла секундой позже резкая, белая, выбивающая слезы из глаз. Темная капля крови упала на белую крошку фарфора и начала стремительно растекаться, становясь почти черной.

Дай сюда, рыкнул он совсем рядом.

Тяжелые мужские ладони легли ей на предплечья, отрывая от пола. Он поднял ее легко, как перышко, и поставил на ноги. Пол качнулся. От него исходил жар не только телесный, но какой-то внутренний, густой. Запах крепкого чая, мужского тела и табака накрыл ее с головой, лишая воли.

Кровь идет, глухо произнес он, глядя на ее руку.

Порез действительно выглядел скверно. Края кожи разошлись, пульсируя в такт заходящемуся сердцу. Нужно бежать к аптечке, нужно перевязать, но ноги стали ватными. Перед глазами поплыло от боли и внезапного стыда за эту нелепую слабость.

Виктор молча выпустил ее руки. Она думала, он пойдет за льдом или чистой ветошью. Вместо этого он сунул широкую ладонь за пазуху своей сорочки. Вытащил сложенный вчетверо белый квадрат ткани. Носовой платок. Дорогой, из гладкого полотна, с едва заметной монограммой в углу.

Не говоря ни слова, он перехватил ее кисть. Его пальцы оказались горячими, почти обжигающими. Одним движением он стер с ранки липкую сладость чайной заварки. Люба втянула воздух сквозь сжатые зубы, ожидая вспышки боли, но прикосновение вышло неожиданно бережным.

Он расправил ткань и плотно прижал свой платок к порезу. Большой палец Виктора лег поверх ее сведенных судорогой фаланг, заставляя держать давление. Сквозь полотно начало проступать алое пятно.

Их взгляды встретились.

Между ними оставалось меньше выдоха. Так близко, что она видела каждую ресницу вокруг его потемневших глаз. В них больше не было хозяйского равнодушия. Там плескалось что-то дикое, опасное, отчего кожа на спине покрылась мурашками. Он смотрел на кровь, на ее искусанные губы, на то, как часто вздымается ее грудь под строгим платьем.

Воздух стал густым, как смола. Казалось, если кто-то из них шевельнется, эта хрупкая стеклянная тишина лопнет, осыпав их обоих острыми осколками.

Держи так, хрипло велел он, не убирая своей широкой горячей ладони. Сама.

Он отступил на шаг, разрывая контакт, и шумно выдохнул. Развернулся, взял с полки жестяную банку и пошел к выходу. Пойду к дворнику за веником, бросил он через плечо, бросив быстрый взгляд на кровавый отпечаток на своем платке. У двери не стой. Наследишь кровью.

Дверь хлопнула.

Люба осталась стоять посреди кухни. В ушах шумело. Правая ладонь была крепко прижата к левой, пропитываясь ее теплом и его запахом. Во рту стоял медный привкус. Она посмотрела на закрытую дверь, потом на свои руки.

Что это сейчас было?

Наказание за разбитую чашку или нечто иное, чему она просто боится дать имя?

Глава 2

Тишина пустой квартиры давила на перепонки. После щелчка замка Люба еще минуту стояла в прихожей, прижимая к губам его платок. Ткань пахла мятой, дорогим мылом и чем-то неуловимо мужским запахом власти и опасности. Порез на пальце пульсировал тупой болью.

Она разжала ладонь. На белом полотне расплывалось темное, почти вишневое пятно. Дерзость или случайность? Зачем он стоял так близко, что она чувствовала жар его груди? Чтобы наказать за неуклюжесть или чтобы проверить, как быстро бьется ее жилка под тонкой кожей запястья?

Люба мотнула головой, отгоняя опасные мысли. Не выдумывай. Ты здесь ради крыши над головой. Не забывай об этом ни на миг. Она сунула испачканную ткань в карман платья. Выстирает потом сама, вернет незаметно. Долги нужно отдавать.

Дом казался чужеродным зверем. Он дышал холодом камня и пылью углов. Чтобы не сойти с ума от этого гнета, нужно было занять руки. Труд всегда спасал ее раньше: когда уставало тело, разуму приходилось отступать.

Она нашла кладовку под лестницей. Там стояли жестяные ведра, лежали стопки старых газет и пузырек с нашатырным спиртом. Вода из крана текла ржавая, но терпимая. Люба засучила рукава до локтей, обнажив тонкие, привыкшие к чернилам пальцы, и принялась за работу.

Начала она с гостиной. Массивный ореховый шкаф встретил ее неприязненным скрипом петель. Внутри царил идеальный порядок хозяина-холостяка: ровные стопки белья, серебряные запонки в бархатных ячейках, тяжелые шерстяные свитера. Пахло нафталином и временем. Люба протирала полки влажной тряпкой, стараясь дышать ртом, чтобы не закружилась голова. Каждое движение возвращало ей почву под ногами. Здесь был ее труд, ее пот, ее крошечный вклад в этот мир. Теперь это была не просто сделка, а общее пространство.

К обеду спина ныла огнем, а кожа на руках покраснела от холодной воды и едкого мыла. Она передвинулась в коридор. Старые обои цвета жухлой листвы кое-где отошли от стен, вздуваясь уродливыми пузырями над плинтусом. Люба поддела край ногтями. Бумага поддалась с сухим шелестом, обнажая слой предыдущих покрытий желтый, затем голубой, затем кремовый. Ремонт здесь делали годами, наклеивая новое поверх старого, вместо того чтобы содрать прошлое до самой штукатурки.

Под четвертым слоем, приклеенная прямо к стене хлебным мякишем старая, пожелтевшая по краям фотокарточка.

Люба осторожно подцепила хрупкий картон. Снимок немного выцвел, края истрепались. С него смотрел Виктор. Но это был совсем другой человек. Лет на десять моложе, без жесткой складки у рта. Ворот простой косоворотки расстегнут, волосы растрепаны степным ветром. А главное глаза. Вместо привычного тяжелого надзора в них плескалось чистое, бесшабашное веселье. И улыбка широкая, открытая, способная согреть самый лютый мороз. Рядом с ним смеялась женщина светловолосая, с россыпью веснушек на плечах, сжимающая в руке букет полевых ромашек. Они выглядели абсолютно счастливыми. Людьми, у которых впереди вся жизнь.

Люба завороженно провела пальцем по глянцевой поверхности снимка. Поцелованная солнцем щека незнакомки, крепкая хватка мужских пальцев на ее талии. Кто эта девушка? Куда она исчезла? Почему тот смеющийся парень превратился в каменного истукана, который покупает женщин вместе с их молчанием?

Положи на место.

Голос ударил в спину, хлесткий, как плеть. Он вошел неслышно, сбросив уличные ботинки в прихожей. От него пахнуло стылым осенним воздухом и табачным дымом.

Люба дернулась, едва не выронив карточку. Кровь прилила к лицу, уши загорелись. Ее поймали на воровстве. Пусть невольном, пусть взгляд упал случайно, но для него это вторжение. Нарушение границ.

Я... я просто делала уборку, пролепетала она, поворачиваясь. Обои отходили, она выпала мне прямо в руку. Клянусь, я ничего не трогала...

Виктор сделал шаг вперед. Он даже не взглянул на нее. Его тяжелый, холодный взор был прикован к маленькому кусочку картона. Лицо мужчины словно окаменело, заледенело изнутри. Веселого парня со снимка больше не существовало; остался только хищник, защищающий свою мертвую территорию. Уголок его рта нервно дернулся.

Это тебя не касается, процедил он сквозь зубы.

Он протянул широкую ладонь. Это был приказ, не просьба. Жест сборщика податей, пришедшего за последней краюхой хлеба.

Люба судорожно сглотнула. Ей вдруг стало отчаянно жаль того беззаботного юношу с фотографии. Захотелось спрятать снимок за спину, уберечь его от этой тяжелой тени, которая сейчас падала от фигуры Виктора. Я не смотрела специально, правда. Оно само... Дай сюда! рыкнул он, делая резкий выпад.

Она вскинула руку, пытаясь отстраниться, защититься от его напора. Но он действовал быстрее. Виктор схватил фотографию длинными пальцами, целясь в глянцевое поле, но промахнулся в полумраке тесной прихожей. Твердые костяшки его кулака с силой врезались в мягкий изгиб ее подбородка.

Удар вышел неловким, слепым, но болезненным. Зубы клацнули друг о друга с такой силой, что в деснах вспыхнула острая резь. Нижняя губа мгновенно онемела, а затем по языку пополз медный, солоноватый вкус крови. Голова мотнулась назад, затылок впечатался в стену. Старые обои приняли удар глухим звуком.

Мир поплыл перед глазами. Боль пришла секундой позже тупая, тяжелая, заполняющая собой всю нижнюю часть лица. Она прижала ладонь к ушибу, глядя на него снизу вверх расширенными от ужаса и изумления глазами.

Виктор замер. Его грудь тяжело вздымалась, пуговица на манжете сорочки расстегнулась, открывая полоску поросшей темными волосами кожи. Он смотрел на свои пальцы, все еще сжимающие желтую карточку, затем перевел взгляд на ее лицо.

В зеркале напротив отражалась жуткая картина: бледная, растрепанная служанка с грязным пятном на щеке и стремительно набухающей синевой на подбородке. И он огромный, мрачный, нависающий над ней черной скалой. Их взгляды встретились в мутном стекле. Зеркало удваивало пропасть между ними, превращая обычную прихожую в клетку.

На его скулах ходили желваки. Он медленно, очень медленно разжал кулак. Фотография упала на потертый ковер лицом вниз, скрывая чужой смех и чужое солнце.

Убери здесь, голос прозвучал сипло, будто слова продирались через наждачную бумагу. И чтоб духу твоего в моих вещах больше не было. Поняла?

Он развернулся и ушел в кабинет, громко хлопнув дверью. Звук заставил фарфоровые чашки в старинном буфете тонко зазвенеть.

Люба осталась стоять одна. Прижатая к стене, с горящим от удара подбородком и вкусом собственной крови во рту. Она подняла дрожащую руку, осторожно ощупывая саднящую кожу. Губы мелко дрожали, но слез не было. Был лишь липкий, холодный страх, смешанный с горьким пониманием.

Черт возьми, какая же я дура.

Она посмотрела на закрытую дубовую дверь кабинета. За ней сидел человек, который только что ударил ее за воспоминание. Человек, чья прошлая радость вызывала в нем такую неконтролируемую ярость, что он готов калечить живое рядом.

Но почему тогда, там, на кухне, его пальцы были такими бережными? Почему кровь на его платке показалась ей важнее любой раны?

Люба опустила взгляд на валявшуюся на полу фотокарточку. Желтый картон чуть загнулся по углу. Молодой Виктор счастливо щурился куда-то вдаль, не зная, какую цену ему придется заплатить за право стать сильным.

Она наклонилась, подняла снимок и, секунду помедлив, аккуратно положила его текстом вниз на самую верхнюю полку книжного шкафа. Подальше от глаз. Подальше от греха.

Ей нужно найти эту проклятую работу завтра. Любой ценой. Потому что оставаться в берлоге с раненым зверем становилось слишком горячо.

Глава 3

Ночью прошел ливень. Не тот ласковый осенний дождь, что умывает стекла, а злой, косой, бьющий прямо в окна старой кладки. Дом стонал на ветру, словно жалуясь на старость. Люба проснулась от того, что замерзли пятки сквозь рассохшуюся раму тянуло сыростью. Она подтянула колени к груди, кутаясь в тонкий шерстяной плед, который Виктор молча положил ей вчера вечером на край кровати вместе с мазью от синяков. Пузырек стоял на тумбочке нетронутым. Прикладывать холод сейчас казалось унизительным.