Она ушла в свою комнату и закрыла дверь. Рохит остался на крыльце, глядя в ночное небо, где звёзды равнодушно мерцали над спящим городом. Где-то вдалеке выла бездомная собака. Где-то в храме Шивы затухал последний огонёк масляной лампы. Где-то в старом районе Раджендра Чаухан разливал виски по стаканам и улыбался, глядя на бумагу о праве собственности — ещё не подписанную, ещё чужую, но уже почти свою.
И только Шива, разрушитель миров, знал, чем закончится эта история.
Глава 3. Семь кругов судьбы
Свадьба была назначена на семнадцатое февраля.
Моника потом часто вспоминала эту дату — семнадцатое, вторник, день, посвящённый Хануману, богу силы и преданности. Она думала, что это добрый знак. Она думала, что Хануман благословит её брак той же верностью, с какой сам служил Раме. Она не знала, что Хануман — ещё и бог войны. И что семнадцатого числа, спустя три месяца, её кровь обагрит пол дома, который она так мечтала назвать своим.
Но до этого было далеко. Пока же — пока весь дом Нагар гудел, как улей в сезон цветения.
Мать Моники, Сумитра, не спала третью ночь. Она носилась по дому с энергией, которой позавидовала бы и двадцатилетняя девушка: проверяла списки гостей, торговалась с поставщиками цветов, лично пробовала каждое блюдо, которое готовили для свадебного пира, и отвергала каждое третье — «слишком остро», «слишком пресно», «слишком обычно». Она хотела, чтобы свадьба дочери стала легендой. Чтобы соседи ещё десять лет перешёптывались: «Вы помните свадьбу Моники Нагар? Вот это был пир!».
Рохит не разделял её энтузиазма.
Он сидел на крыше — том самом месте, где начиналась эта история, — и смотрел на город, затянутый предрассветной дымкой. В руке он держал конверт. В конверте лежали фотографии и несколько листов бумаги — результат его собственного, частного расследования.
На первой фотографии был Раджендра Чаухан, выходящий из офиса ростовщика по имени Лал Сингх — человека с репутацией мясника, дающего деньги под грабительские проценты. На второй — сам Лал Сингх, толстый, лысый, с блестящими, как у жабы, глазами, пожимающий руку Раджендре. На третьей — бухгалтерская выписка, из которой следовало, что строительная компания «Чаухан и сыновья» не приносит прибыли уже два года и держится на плаву исключительно за счёт новых займов, каждый из которых больше предыдущего.
— Они банкроты, — сказал Рохит матери, положив конверт на кухонный стол. — Полные банкроты. Им нужна земля Моники, чтобы расплатиться с долгами. Эта свадьба — не союз сердец, мама. Это рейдерский захват.
Сумитра взяла конверт. Посмотрела на фотографии. Перевела взгляд на сына.
— Ты прав, — сказала она тихо.
Рохит замер. Он ожидал спора, крика, обвинений в паранойе — чего угодно, только не этого.
— Я знаю, — продолжила Сумитра, опускаясь на стул. — Я знаю о долгах Раджендры. Я знаю, что их бизнес — пшик. Я знаю, что они ищут богатую невесту. Я знаю всё, Рохит.
— И ты… — он запнулся, подбирая слова. — И ты всё равно отдаёшь её за него?
Сумитра подняла на сына глаза, полные такой боли, что у него перехватило дыхание.
— Ты когда-нибудь видел, как твоя сестра смотрит на этого человека? — спросила она. — Ты видел её лицо, когда она говорит о нём? Она сияет, Рохит. Она сияет, как твоя мать сияла, когда встретила твоего отца. Я не могу отнять у неё это сияние. Даже если оно ведёт к гибели.
— То есть ты готова позволить ей выйти замуж за убийцу, лишь бы она была счастлива сейчас?
— Я не знаю, убийца ли он, — резко ответила Сумитра. — Я знаю только, что его отец — мошенник и банкрот. Но разве сын всегда повторяет судьбу отца? Разве нет в мире сыновей, которые стали лучше своих отцов?
— Это не тот случай, — мрачно сказал Рохит. — Я чувствую. У меня внутри всё кричит, мама. Всё кричит: не отдавай её.
Сумитра долго молчала. Потом встала, подошла к алтарю в углу кухни, зажгла масляную лампу перед изображением Кришны.
— Я молюсь, — сказала она. — Каждую ночь я молюсь, чтобы ты оказался неправ. И каждую ночь боги молчат. Но я всё равно буду молиться. Потому что больше мне ничего не остаётся. Свадьба через три дня. Приглашения разосланы. Заказана еда. Украшения куплены. Священник оплачен. Если я сейчас отменю свадьбу, Моника никогда мне этого не простит. И я не уверена, что хочу, чтобы она простила. Я лучше ошибусь и потеряю дочь, чем окажусь права и потеряю её любовь.
Рохит ничего не ответил. Он взял конверт, вышел из кухни и больше не заговаривал с матерью об этом. Но конверт не выбросил. Спрятал под матрас. На чёрный день.
А чёрный день приближался.
Семнадцатое февраля началось с тумана. Густого, белого, как вата, окутавшего Агру от земли до неба. Тадж-Махал, видный из окон дома Нагар, исчез — растворился в молоке, словно его и не было никогда. Суеверные соседки качали головами: туман в день свадьбы — дурной знак. Это значит, что боги закрыли глаза. Это значит, что небо не хочет видеть этот брак.
Но Моника не смотрела в окно. Она сидела перед зеркалом, а вокруг неё хлопотали четыре женщины — мать, тётка, две двоюродные сестры. Они одевали её, как одевают богиню перед выходом к смертным: слой за слоем, ткань за тканью, украшение за украшением.
Сари было красным. Цвет невесты. Цвет крови. Цвет жизни и смерти одновременно. Шёлк струился по её телу, как вода, — тяжёлый, расшитый золотыми нитями, с каймой, на которую ушёл год работы лучших вышивальщиц Агры. Золотые браслеты звенели на запястьях — двадцать четыре штуки, по числу лет, которые она прожила бы в счастье, если бы судьба была справедлива. Носовое кольцо с бриллиантом, подарок матери, поблёскивало при каждом вдохе. Серьги оттягивали мочки ушей. Ожерелье из жёлтого золота тяжело лежало на груди, как обещание богатства, которое никогда не исполнится.
И мехенди. О, это мехенди!
Художница, старая Фатима-би, колдовала над её ладонями шесть часов. От кончиков пальцев до локтей кожа Моники превратилась в кружево: павлины, лотосы, манговые листья, храмовые купола. И среди этого великолепия, спрятанная в самом сердце узора на правой ладони, таяла буква «А». Анудж. Её тайна. Её любовь. Её приговор.
— Если он найдёт букву за минуту, ты будешь главной в семье, — сказала Фатима-би, подмигивая беззубым ртом. — Если за час — будете на равных. Если не найдёт вовсе — быть тебе королевой, а ему рабом.
— Он найдёт, — уверенно сказала Моника, разглядывая узоры. — Он умный.
— Все они умные до первой брачной ночи, — хмыкнула старуха, собирая инструменты. — А потом ум куда-то девается. Вместе со слухом. Особенно когда жена просит вынести мусор.
Женщины рассмеялись. Моника — громче всех.
Сейчас, вспоминая этот смех, я думаю: он был искренним? Она действительно верила в своё счастье? Или где-то глубоко внутри, под слоями шёлка и золота, под кружевом мехенди и запахом жасмина, уже зрело сомнение — крохотное, с рисовое зёрнышко, но живое? Может быть, именно потому она и смеялась так громко — чтобы заглушить его?
Бараат — свадебное шествие жениха — приближался.
Сначала мы услышали барабаны. Глухой, вибрирующий ритм дхола, от которого дрожали стёкла в окнах. Потом — трубы, высокие и пронзительные, как крик павлина на рассвете. Потом — гул толпы, смех, пение, взрывы петард.
Анудж ехал на белом коне.
Он был великолепен — она увидела это из окна и замерла, забыв, как дышать. Кремовый шервани, расшитый серебром. Тюрбан с плюмажем из павлиньих перьев. Сабля на поясе — церемониальная, тупая, но выглядящая внушительно. Он сидел в седле, как принц из древних эпосов, — прямой, гордый, ослепительный. За ним шли десятки людей — родственники, друзья, просто зеваки, привлечённые музыкой и щедростью Чауханов (Раджендра приказал разбрасывать в толпе мелкие монеты, и это сработало безотказно).
— Едет, — выдохнула Моника, отскакивая от окна. — Мама, он едет!
— Вижу, — Сумитра улыбнулась, но улыбка не коснулась её глаз. — Сядь. Невеста не должна выглядывать в окно, как уличная девчонка.
Моника послушно села, сложив руки на коленях. Сердце колотилось где-то в горле. Она слышала, как внизу, во дворе, гости приветствуют жениха. Слышала, как её дяди совершают ритуал милни — обмен гирляндами между родственниками. Слышала, как Раджендра Чаухан громогласно шутит и хлопает кого-то по спине. Слышала всё — и ничего.
Её мир сузился до одной точки. До звука шагов на лестнице. До голоса, который сейчас произнесёт её имя.
И он произнёс.
— Моника.
Она подняла голову, и всё вокруг исчезло. Остался только он — в дверном проёме, с гирляндой из красных роз в руках. Он смотрел на неё так, как смотрят на чудо, — с благоговением, с восторгом, с голодом. И она, бедная, глупая девочка, не умела отличить восторг от жадности. Она видела только то, что хотела видеть: любовь.
— Ты прекрасна, — сказал Анудж. — Как богиня Лакшми, сошедшая с небес.
— А ты — как Рама, — ответила она. — Мой Рама.
Они обменялись гирляндами под крики и аплодисменты толпы. Розы пахли одуряюще сладко.
А потом был огонь.
Священный огонь Агни разожгли в медной чаше посреди свадебного шатра. Жрец, старый брахман с седой бородой до пояса, вознёс молитвы на санскрите — древние слова, значения которых никто из присутствующих толком не понимал, но все почтительно склоняли головы. Огонь трещал, выбрасывая в небо искры. Моника смотрела в пламя, и на мгновение — всего на одно короткое мгновение — ей показалось, что языки огня складываются в лицо. Женское лицо. Искажённое мукой. Беззвучно кричащее.
Она вздрогнула и отвела взгляд.
— Что случилось? — спросил Анудж, наклоняясь к ней.
— Ничего. Показалось.
Жрец призвал их встать. Начался ритуал саптапади — семь шагов вокруг священного огня. Семь шагов, скрепляющих брак на семь жизней вперёд. Семь обетов, каждый из которых Моника мысленно повторяла, как молитву.
Первый шаг: да будет пищей наш дом полон.
Второй шаг: да будут сильными и здоровыми наши дети.
Третий шаг: да не угаснет пламя нашей любви.
Четвёртый шаг: да будем мы опорой друг другу.
Пятый шаг: да разделим мы радость и горе.
Шестой шаг: да будем мы верны до последнего вздоха.
Седьмой шаг: да будем мы вместе навсегда.
На седьмом шаге — словно дурное знамение — порыв ветра задул одну из масляных ламп у алтаря. Пламя дёрнулось, зашипело и погасло, оставив после себя тонкую струйку дыма. Гости замерли. Кто-то ахнул. Кто-то зашептал молитву.
— Ничего, — громко сказал Раджендра, и его голос перекрыл ропот толпы. — Всего лишь ветер. Зажгите снова.
Лампу зажгли. Ритуал завершили. Моника Нагар стала Моникой Чаухан.
Я видел, как она уходила.
После пира, после танцев, после того, как последний гость допил свой чай и отправился восвояси, Моника села в украшенный цветами автомобиль, присланный семьёй Чаухан. Она обернулась на пороге и посмотрела на наш дом. На окна, в которых горел свет. На крышу, где она стояла в день Холи. На дерево ним, под которым она играла в детстве. Прощание. Она не знала, что прощается навсегда. Но, может быть, чувствовала — где-то там, под сердцем, где живут предчувствия, не имеющие названия.
— Я люблю тебя, — сказала она матери, обнимая её. — Спасибо за всё.
— Будь счастлива, дочка, — прошептала Сумитра, и её голос не дрогнул. Ни единой слезинки. Она плакала потом, ночью, когда никто не видел.
— Береги её, — сказал Рохит Ануджу, пожимая ему руку. Он сжал её крепче, чем следовало, — так, что побелели костяшки. — Если с её головы упадёт хоть волос, я найду тебя. Где угодно.
— Что ты, брат, — Анудж улыбнулся своей лучшей улыбкой. — Её волосы для меня священны. Я буду носить её на руках.
Рохит не ответил. Он смотрел, как машина уезжает в ночь, и думал, что слова «я буду носить её на руках» — самые страшные слова, которые он когда-либо слышал. Потому что они звучали как приговор.
Машина скрылась за поворотом. Свадебные огни погасли. Дом Нагар погрузился в тишину — ту особую, звенящую тишину, какая бывает после праздника, когда музыка уже отзвучала, а воздух ещё пахнет ушедшим счастьем.
А в старом районе Агры, в доме, куда привезли Монику, начиналась другая история. Та, которую она не прочитала бы ни в одном любовном романе. Та, которую она не увидела бы ни в одном фильме. Та, которую она проживёт на своей шкуре — от первого синяка до последнего вздоха.
Глава 4. Медовый месяц в золотой клетке
Дом Чауханов встретил Монику тишиной.
Это было первое, что она заметила, переступив порог. Не радостными криками, не благословениями старших, не смехом новых родственников — а тишиной. Густой, вязкой, как простокваша, тишиной, которая обволакивала стены, гасила шаги и заставляла говорить шёпотом, даже когда в этом не было нужды.
Дом был большой — куда больше отцовского, — но дышал он как-то иначе. В доме Нагар стены, казалось, впитывали солнечный свет и отдавали его даже ночью. Здесь же, сколько бы ламп ни горело, углы оставались тёмными. А может быть, дело было не в лампах. Может быть, тьма жила здесь всегда, независимо от освещения, — как змея, свернувшаяся кольцами под половицами.
Свекровь, Вимала Чаухан, встретила её на пороге с подносом в руках — ритуальное приветствие: кокос, зажжённый светильник, красная тика для лба.
— Добро пожаловать в наш дом, дочка, — произнесла она, и голос её был ровным, как линия горизонта в пустыне. Ни тепла, ни холода. Просто звук.
Моника наклонилась, чтобы коснуться её стоп, но Вимала отступила на полшага — ровно настолько, чтобы жест получился незавершённым, скомканным, неловким.
— Не надо, — сказала она. — Успеется. Сначала войди.
И Моника вошла.
Внутренний двор был вымощен камнем, посреди стояло старое манговое дерево — кривое, узловатое, с ветвями, раскинувшимися, как руки нищего. Позже Моника узнает, что дерево это не плодоносит уже семь лет. Что его хотели срубить, но Вимала запретила — по какой-то своей, только ей ведомой причине. Позже Моника поймёт, что это дерево было единственным свидетелем всего, что случится в этом доме. Единственным, кто не умел лгать и не хотел.
Её комната — их с Ануджем комната — находилась на втором этаже. Большая, с высоким потолком, с тяжёлыми бархатными шторами цвета запёкшейся крови. Кровать под балдахином, резной шкаф, туалетный столик с потускневшим зеркалом. В углу — изображение Лакшми, богини процветания, с венком из сухих бархатцев, который не меняли, кажется, с прошлого года.
— Это была комната моей бабушки, — сказал Анудж, ставя её чемоданы у стены. — Она умерла здесь. В этой самой кровати.
— Зачем ты мне это говоришь? — Моника поёжилась.
— Просто к слову. — Он пожал плечами и улыбнулся. — Не бойся, она была хорошей женщиной. Думаю, её дух не будет против, если мы займём её кровать. Тем более для того, для чего она предназначена.
Моника покраснела. Анудж рассмеялся — и это был последний раз, когда она слышала его смех искренним.
Первая ночь прошла так, как проходят все первые ночи: со смущением, с нежностью, с осторожными прикосновениями и шёпотом в темноте. Анудж был ласков. Он называл её своей королевой, своей Лакшми, своей жизнью. Он целовал её веки и говорил, что никогда — никогда! — не позволит ничему плохому с ней случиться. Моника таяла в его руках, как масло на солнце, и где-то на грани сна и яви ей казалось, что старуха Фатима-би ошибалась: не надо искать букву «А» на ладони. Надо просто закрыть глаза и довериться. И всё будет хорошо.
Всё будет хорошо.
Наутро всё изменилось.
Моника проснулась оттого, что кто-то тряс её за плечо — грубо, требовательно, без всякого уважения ко сну новобрачной. Она открыла глаза и увидела Вималу, стоящую над кроватью, как статуя богини Кали — прямая, тощая, с горящими глазами на измождённом лице.
— Вставай, — сказала свекровь. — Уже шесть утра. В этом доме не спят до полудня, как в твоём отцовском.
— Я не сплю до полудня, — пробормотала Моника, пытаясь сесть. Сари сбилось, волосы растрепались. — Я просто…
— Ты просто думаешь, что вышла замуж и теперь можешь ничего не делать? — Вимала скрестила руки на груди. — Ошибаешься. Жена в этом доме — не украшение. Вставай, приведи себя в порядок и спускайся на кухню. Будешь учиться готовить завтрак для мужа. Он любит паратхи. Тонкие, хрустящие, с топлёным маслом. Сумеешь?
— Я… да, я умею готовить паратхи.
— Посмотрим.
Вимала развернулась и вышла, даже не взглянув на спящего Ануджа. Тот даже не пошевелился — то ли действительно крепко спал, то ли притворялся. Моника сидела на кровати, глядя на закрытую дверь, и пыталась понять, что только что произошло. Вчера она была королевой. Сегодня — прислугой. Где та грань, за которой заканчивается праздник и начинается реальность? И почему никто не предупредил её, что эта грань такая тонкая?
Она спустилась на кухню через двадцать минут, умытая и причёсанная, в простом сари — не красном свадебном, а скромном зелёном, которое, как ей казалось, подходило для домашней работы. Вимала окинула её взглядом и хмыкнула — непонятно, одобрительно или насмешливо.
Кухня была большой, но запущенной. Посуда громоздилась в раковине, на полках стояли банки с непонятным содержимым, затянутые паутиной. Плита была старой, дровяной — не газовая, как в доме Нагар. Моника растерянно огляделась, пытаясь сориентироваться.
— Дрова в сарае, — сказала Вимала, проследив за её взглядом. — Мука в той банке. Масло там. Приступай.
Моника приступила.
Она замесила тесто — слишком круто, как выяснилось позже. Раскатала первую лепёшку — слишком толсто. Бросила на сковороду — недостаточно горячую. Паратха не желала хрустеть. Она наливалась маслом, пузырилась, пригорала по краям, но хруста — того самого хруста, за который хвалят хорошую хозяйку, — не было.
— Криворукая, — констатировала Вимала, заглянув через плечо. — Чему тебя учила твоя мать? Вышивать подушечки?
— Моя мать учила меня всему, что должна уметь жена, — сказала Моника, и голос её дрогнул — не от страха, а от обиды. — Просто в нашем доме была газовая плита.
— Газовая плита, — фыркнула Вимала. — Посмотрим, как ты запоешь через месяц. Газовая плита ей нужна. Может, тебе ещё и посудомоечную машину подать? Или слугу, который будет тебе орехи колоть?
Моника промолчала. Она сняла подгоревшую паратху, выбросила в мусорное ведро и начала сначала. И ещё раз. И ещё. К тому моменту, когда Анудж спустился к завтраку, на тарелке лежали три сносные лепёшки — не идеальные, но съедобные.
— Вкусно, — сказал Анудж, жуя. — Правда, вкусно. Мама, попробуй.
— Я уже завтракала, — отрезала Вимала. — И я не ем паратхи на топлёном масле. Берегу сердце.
И вышла из кухни, оставив Монику стоять у плиты с деревянной лопаткой в руке. Анудж подмигнул жене:
— Не обращай внимания. Она ко всем так. Привыкнешь.
Моника попыталась улыбнуться. У неё почти получилось.
Так начался её медовый месяц. Не было ни моря, ни гор, ни отелей с бассейнами — ничего из того, что она смутно представляла, думая о замужестве. Был только этот дом — огромный, тёмный, чужой. Была кухня, где она проводила по шесть часов в день. Была Вимала, чьи глаза следили за каждым её движением, как глаза кошки, караулящей мышь. Был Раджендра, свёкор, который редко появлялся дома, а когда появлялся — молчал, ел и снова исчезал, оставляя после себя запах виски и дорогого одеколона.
И был Анудж. Днём он пропадал в городе — по делам бизнеса, как он говорил. Вечером возвращался, усталый, и Моника бежала ему навстречу, как собачонка, изголодавшаяся по ласке. Он обнимал её рассеянно, целовал в лоб, спрашивал, как прошёл день, — но не слушал ответа. За ужином он говорил мало. Зато ночью — ночью он всё ещё был тем Ануджем, которого она полюбила на Холи. Страстным, жадным, шепчущим на ухо слова, от которых у неё кружилась голова. И она убеждала себя, что это главное. Что дневные обиды — плата за ночное счастье. Что Вимала перебесится. Что Раджендра привыкнет. Что всё наладится.
Однажды вечером, через две недели после свадьбы, она сидела у мангового дерева во дворе. Был тёплый мартовский вечер, небо над Агрой окрасилось в розовый и золотой — цвета её свадебного сари. Моника смотрела на дерево и думала о том, что оно не плодоносит. Интересно, почему? Может быть, ему не хватает воды? Может быть, его нужно подрезать? Может быть, под ним что-то зарыто — то, что отравляет корни?
— О чём думаешь?
Она обернулась. Анудж стоял у неё за спиной — она не слышала его шагов. В сумерках его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — резкое, с глубокими тенями под скулами.
— О дереве, — сказала она. — Почему оно не плодоносит?
— Говорю же, бабушка умерла в той комнате, — Анудж указал на окно второго этажа. — С тех пор и не плодоносит. Может, дух её тоскует. Может, прокляла перед смертью. Кто знает.
— Ты веришь в проклятия?
— Я верю в то, что вижу. — Он присел рядом на корточки, взял её за подбородок, развернул к себе. — А вижу я красивую женщину, которая почему-то грустит. Что случилось? Мать опять накричала?
— Немного, — призналась Моника. — Сказала, что я неправильно складываю сари. Что у меня нет вкуса. Что я позорю ваш дом своим видом.
— У тебя отличный вкус, — сказал Анудж. — Ты самая красивая женщина в Агре. Я же говорил.
— Говорил.
— Ну вот. А мать… — он помедлил, подбирая слова. — Мать у меня сложная. Она всю жизнь боролась за место под солнцем. Думаешь, легко быть женой Раджендры Чаухана? Она привыкла, что все вокруг — враги. Дай ей время. Она оттает.
— Ты правда так думаешь?
— Я правда так думаю.
Он поцеловал её — прямо там, под бесплодным манговым деревом, в сгущающихся сумерках. И она снова поверила. Снова растаяла. Снова убедила себя, что всё наладится.
Прошёл ещё месяц.
Ничего не наладилось.
Вимала не оттаяла — напротив, стала ещё жестче. Критика переросла в оскорбления. Замечания — в придирки. Моника не могла сделать ни шагу, чтобы не услышать за спиной шипение свекрови: «не так», «не туда», «не умеешь», «не научили». Она стирала бельё вручную, хотя в доме была стиральная машина — Вимала говорила, что машина портит ткань. Она мыла полы на коленях, хотя была швабра — Вимала говорила, что швабра оставляет разводы. Она готовила на дровяной плите, хотя газовая тоже имелась — просто Вимале нравилось смотреть, как невестка мучается с растопкой.
Анудж видел это. Не мог не видеть. Но он молчал. Иногда, за ужином, когда мать особенно усердствовала, он бросал: «Мам, хватит», — но так, вяло, без огня. Вимала отмахивалась, и он отступал. Моника убеждала себя, что он просто не хочет ссориться с матерью. Что он любит её, Монику, но уважает мать, и это правильно. Сын должен уважать мать. Жена должна терпеть.
Терпеть. Это слово она повторяла про себя всё чаще. Терпение — добродетель жены. Терпение — путь к счастью. Терпение — то, чему учила её мать, когда отец умер и они остались втроём. «Терпи, дочка. Всё проходит. Пройдёт и это».
И она терпела. Стиснув зубы. Глотая слёзы. Улыбаясь через силу.
А потом случился тот самый ужин.
Был конец марта — месяц, когда в Агре начинается жара. За столом собралась вся семья: Раджендра, Вимала, Анудж, Моника и ещё двое — двоюродный брат Ануджа, Викрам, и его жена Прия. Викрам был неприятным типом — толстый, потный, с маслянистыми глазками и смехом, похожим на кашель гиены. Прия, напротив, была тихой и бледной, как тень, — она почти не говорила, только ела, опустив глаза в тарелку.
Разговор шёл о делах. Раджендра жаловался на кризис в строительном секторе, Викрам поддакивал, Анудж отмалчивался. Моника, как обычно, подавала еду — она теперь ела только после того, как все закончат, такова была воля Вималы.
— Ну что, братец, — вдруг сказал Викрам, поднимая стакан с виски, — когда дело с землёй решится? Я слышал, шоссе вот-вот утвердят. Цены взлетят до небес.
Моника замерла с чашкой дала в руках.
— Всё идёт по плану, — ответил Анудж, не глядя на брата. — Не при жене.
— А чего скрывать-то? — Викрам хохотнул. — Она же теперь часть семьи. Должна знать, ради чего её сюда привезли.
