Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев

Одного взгляда хватило, чтобы понять: на посту часового по-прежнему никого, а мигом позже Тарзан укрылся со своей ношей в тени кучи сена. Майор Шнайдер не крикнул ни разу по весьма уважительной причине – горло у него было пережато. Теперь Тарзан немного ослабил хватку, чтобы дать немцу отдышаться.

– Если хотя бы пискнешь, я снова тебя придушу, – пообещал он.

Осторожно, проявляя бесконечное терпение, Тарзан миновал последний пост. Заставив пленника идти впереди, он гнал его на запад, пока, уже поздно ночью, снова не пересек железную дорогу и тогда уже вполне обоснованно ощутил себя свободным от погони. Немец сыпал проклятиями, бурчал, угрожал и задавал вопросы, но единственным ответом ему был очередной тычок острого боевого копья Тарзана. Человек-обезьяна погонял перед собой человека так, как мог бы гнать кабана, с той лишь разницей, что к кабану он отнесся бы с большим почтением и заботой.

До сих пор Тарзан как-то не особенно задумывался, как именно будет мстить. Теперь же он всерьез размышлял, каким должно быть наказание. Только в одном он был уверен: закончиться оно должно смертью. Как и все храбрые люди и отважные животные, Тарзан не имел природной склонности к пыткам – ни малейшей, однако же этот случай был уникален. Врожденное чувство справедливости требовало «око за око», а недавно произнесенная клятва требовала даже большего. Да, этот гад должен страдать так же, как он заставил страдать Джейн Клейтон. Тарзан не надеялся заставить его страдать так же, как страдал он сам, поскольку физическая боль никогда не сравнится с изощренной душевной пыткой.

Всю долгую ночь человек-обезьяна погонял изможденного и теперь уже охваченного ужасом пруссака. Зловещее молчание пленителя било немца по нервам. Если бы только он заговорил! Снова и снова Шнайдер пытался угрозой или лестью выудить из него хоть словечко, но результат был неизменным: нескончаемое молчание и болезненный и жестокий тычок острием копья. Все порезы и ссадины Шнайдера сочились кровью. Он настолько обессилел, что каждый шаг давался с трудом, он часто падал, но каждый раз его снова поднимало на ноги беспощадное копье.

Только к утру Тарзан принял решение, и оно явилось к нему словно откровение свыше. Улыбка медленно растянула его губы, и он тут же нашел место, чтобы улечься и отдохнуть: ему хотелось теперь, чтобы пленник набрался сил перед тем, что ему предстояло. Впереди протекал поток, который Тарзан пересекал накануне. Он знал, что у брода есть водопой, и это самое подходящее место, чтобы легко добыть дичь. Жестом приказав немцу хранить полное молчание, он вместе с ним осторожно приблизился к потоку. Чуть дальше на звериной тропе Тарзан увидел нескольких оленей, готовых отойти от водопоя. Он толкнул Шнайдера в кусты и опустился на корточки рядом с ним, выжидая. Немец с недоумением и страхом в глазах наблюдал за безмолвным великаном. При свете зари он первый раз за все время смог как следует рассмотреть своего захватчика, и все его прежние страхи и недоумение обратились в ничто по сравнению с тем, что он испытывал теперь.

Кем или чем может быть этот почти голый белокожий дикарь? Его речь он слышал всего раз – когда тот велел ему молчать, – но то был безукоризненный немецкий с выверенными интонациями образованного человека. Теперь же он наблюдал за ним, словно парализованная ужасом лягушка, наблюдающая за змеей, готовой ее проглотить. Он видел, как мускулистые руки и ноги и все пропорционально сложенное тело застыло мраморной статуей, когда это непонятное создание опустилось на корточки, прячась в густой растительности. Ни единый мускул, ни единый нерв не дрогнул. Он видел, как олени медленно приближаются по тропе, ничего не подозревая, потому что ветер дул с их стороны. Он видел, как мимо прошел самец – старый самец, после него с великаном, затаившимся в засаде, поравнялся молодой и упитанный, и глаза Шнайдера широко распахнулись, а изо рта едва не вырвался испуганный вопль, когда он увидел, как проворное существо рядом с ним прыгнуло, целясь прямо в горло молодого оленя, и услышал, как с человеческих губ сорвался охотничий клич дикого зверя. Олень с Тарзаном упали, и его пленитель добыл мяса. Человек-обезьяна съел его сырым, но позволил немцу развести костер и поджарить свою порцию.

Оба они отдыхали почти до самого вечера, после чего снова пустились в путь – путь, настолько ужасный для Шнайдера, не подозревавшего о его цели, что время от времени он валился в ноги Тарзану, умоляя сжалиться и хоть что-нибудь объяснить, но каждый раз человек-обезьяна молча шагал дальше, подгоняя незадачливого пруссака копьем, когда тот оступался.

Лишь к полудню третьего дня они достигли цели пути. После крутого подъема и короткого перехода они остановились на краю отвесной скалы, и Шнайдер заглянул в узкую лощину, где рядом с тоненьким ручейком росло одинокое дерево и клочки травы пробивались из усеянной камнями почвы. Тарзан жестом велел ему спускаться, но немец попятился в ужасе. Человек-обезьяна схватил его и грубо подтолкнул к краю.

– Спускайся, – приказал он.

Второй раз за три дня он заговорил, и, наверное, это молчание, зловещее само по себе, порождало в груди боша куда больший страх, чем даже наконечник копья, неизменно готовый уколоть.

Шнайдер в испуге глядел за край скалы, но уже был готов попытаться сойти, когда Тарзан остановил его.

– Я лорд Грейсток, – произнес он. – Это мою жену ты убил в стране вазири. Теперь ты понимаешь, почему я пришел за тобой. Спускайся!

Немец упал на колени.

– Я не убивал вашей жены! – возопил он. – Сжальтесь! Я не убивал вашей жены. И я ничего не знаю о…

– Спускайся! – отрезал Тарзан, поднимая копье.

Он знал, что этот человек солгал, и вовсе не удивился этому. Человек, который убивает без причины, и солжет запросто. Шнайдер все еще колебался и умолял. Человек-обезьяна подтолкнул его копьем, Шнайдер опасливо соскользнул с края скалы и принялся спускаться. Тарзан сопровождал его, помогая в самых трудных местах, пока наконец до дна не осталось всего несколько футов.

– Теперь тихо, – предупредил человек-обезьяна. Он указал на вход в какую-то пещеру в дальнем конце лощины. – Там голодный лев. Если сможешь добежать до дерева, пока он тебя не почуял, у тебя будет еще несколько дней, чтобы насладиться жизнью, а потом – когда ты слишком ослабеешь, чтобы и дальше цепляться за ветки, – Нума, людоед, пообедает в последний раз. – Он столкнул Шнайдера с каменного уступа на землю внизу. – А теперь беги! – сказал он.

Немец, трясясь от страха, рванул к дереву. Он был уже совсем близко, когда жуткий рев раздался из зева пещеры, и почти в тот же миг исхудавший, одичавший от голода лев выскочил на дневной свет лощины. Шнайдеру оставалось преодолеть всего несколько ярдов, однако лев уже несся ему наперерез, пока Тарзан наблюдал за гонками с легкой усмешкой на губах.

Шнайдер выиграл, оторвавшись на волосок, и, когда Тарзан поднимался к вершине скалы, он слышал за спиной смешивавшийся с недоуменным рычанием льва бормочущий человеческий голос, который почему-то казался еще более звериным, чем у зверя.

На краю скалы человек-обезьяна обернулся и поглядел вниз, в лощину. Немец распластался на ветке на верхушке дерева, вцепившись в нее мертвой хваткой. Под ним стоял Нума – ждал.

Человек-обезьяна поднял лицо к Куду, солнцу, и из его широченной груди вырвался вопль самца обезьяны, торжествующего победу.

Глава 3

В немецких окопах

Тарзан пока еще не отомстил в полной мере. Много миллионов немцев были по-прежнему живы – достаточно, чтобы Тарзану было чем заняться в жизни, но все же недостаточно, даже если он убьет всех, чтобы возместить великую потерю, мучившую его, ведь гибель всех этих миллионов немцев не могла вернуть ему любимую.

В немецком лагере под горами Паре, чуть восточнее границы между Германской и Британской Восточными Африками, Тарзан услышал достаточно, чтобы понять: британцы переживают в Африке тяжелые времена. Сначала он как-то не придал этому значения, поскольку после гибели жены, единственной крепкой нити, связывавшей его с цивилизацией, он отринул от себя все человечество, считая себя отныне не человеком, а обезьяной.

Расквитавшись со Шнайдером настолько, насколько это было в его силах, он обогнул Килиманджаро и отправился охотиться у северной оконечности этой самой величественной из гор, поскольку, как он смог выяснить, по соседству с армиями дичи не осталось вовсе. Время от времени он испытывал некоторое удовольствие, мысленно рисуя себе картины, как немец сидит в ветвях одинокого дерева на дне лощины с высокими стенами и его охраняет голодный лев. Он представлял себе душевные терзания человека, который слабеет от голода и сходит с ума от жажды, сознавая, что рано или поздно обессилеет и соскользнет на землю, где его поджидает отощавший людоед. Тарзан размышлял, хватит ли Шнайдеру храбрости, чтобы спуститься к ручейку за водой, если Нума вдруг вернется из лощины в пещеру, а затем представлял себе новую бешеную гонку к дереву, когда лев выскочит, чтобы схватить добычу, а он обязательно выскочит, потому что неуклюжий немец не сможет дойти до ручья, не издав какой-нибудь шум, который непременно привлечет внимание Нумы.

Но даже это удовольствие приелось, и все чаще и чаще человек-обезьяна ловил себя на мысли о том, что английские солдаты сражаются с превосходящими силами, но хуже всего то, что превосходят их немцы. При этой мысли он опускал голову и рычал, эта мысль по-настоящему терзала его, наверное, поскольку ему было трудно забыть, что он англичанин, хотя он и хотел быть только обезьяной. И наконец настал момент, когда мысль, что немцы убивают англичан, пока он спокойно охотится в каком-то дне пути от них, стала невыносимой.

Приняв решение, Тарзан отправился в сторону немецкого лагеря, не вполне определившись с дальнейшими планами, зато захваченный общей идеей, что рядом с полем битвы, наверное, представится возможность как следует подразнить немецкое командование – уж в этом-то он был мастер. Путь проходил по ущелью рядом с лощиной, где он оставил Шнайдера, и, поддавшись естественному любопытству, он поднялся на скалу и спустился к краю лощины. На дереве никого не было, не было видно и Нумы-льва. Взяв камень, он метнул его в лощину, и тот докатился до самого входа в пещеру. Лев моментально появился в зеве пещеры, но как же этот лев отличался от того великолепного лоснящегося зверя, которого Тарзан заточил здесь две недели назад. Теперь он был настолько отощавший и изнуренный, что даже пошатывался при ходьбе.

– Где немец? – крикнул Тарзан. – Он оказался хорошей едой или всего лишь мешком с костями, когда свалился с дерева?

Нума заворчал.

– Похоже, ты проголодался, Нума, – продолжал человек-обезьяна. – Должно быть, ты здорово проголодался, раз уж съел всю траву в своем логове и даже обглодал кору с дерева там, куда смог дотянуться. Хочешь еще немца? – И он, улыбнувшись, пошел прочь.

Спустя несколько минут он неожиданно натолкнулся на Бару-оленя, спавшего под деревом, и, поскольку Тарзан и сам проголодался, он быстро убил добычу и опустился рядом на корточки, собираясь наесться досыта. Когда он сдирал последний кусочек мяса с кости, его чуткие уши уловили за спиной звук крадущихся шагов, и, обернувшись, он увидел перед собой Данго, самца гиены, подбиравшегося к нему. Человек-обезьяна с рычанием схватил сломанную ветку и замахнулся на замершего зверя.

– Прочь, любитель падали! – крикнул он.

Но Данго, крупный и сильный, был голоден, он лишь оскалился и принялся неспешно кружить рядом, словно выжидая возможности напасть. Тарзан из племени обезьян знал Данго даже лучше, чем Данго знал самого себя. Он знал, что этот зверь, доведенный голодом до бешенства, собирается с духом для атаки, что он, вероятнее всего, привык к людям и потому не особенно боится его, и Тарзан вынул из петли тяжелое копье, положив рядом, а сам продолжал насыщаться, не спуская при этом внимательного взгляда с гиены.

Страха он не испытывал – давным-давно знакомый с опасностями своего дикого мира, он настолько свыкся с ними, что принимал как часть повседневного существования, как вы принимаете обыденные, хотя от этого не менее реальные опасности фермы, ранчо или запруженного народом метрополитена. Воспитанный в джунглях, он был готов защищать свою добычу от всех желающих, проявляя при этом должную осторожность. При удачном стечении обстоятельств Тарзан дал бы отпор даже самому Нуме, но, если бы ему пришлось спасаться бегством, он сделал бы это, не испытывая ни малейшего стыда. В этих диких лесах не было создания храбрее и в то же время мудрее его – и эти два качества позволяли ему выживать.

Данго напал бы раньше, если бы не яростное рычание человека-обезьяны – рычание, срывавшееся с губ человека, порождало недоумение и страх в сердце гиены. Данго доводилось нападать на женщин и детей местных жителей, когда те работали в полях, и пугать их мужчин у костров по ночам, однако никогда еще он не встречал существа, которое выглядело бы как человек, но издавало бы звуки, напоминавшие скорее разгневанного Нуму, чем испуганного человека.

Покончив с едой, Тарзан уже собирался подняться и запустить в гиену обглоданной костью, прежде чем двинуться дальше, оставив Данго все недоеденное, однако его остановила внезапная мысль, и вместо того он подхватил тушу оленя и перебросил на плечо, направившись в сторону лощины. Несколько ярдов Данго следовал за ним, глухо ворча, но затем понял, что его попросту ограбили, лишили такого сладкого мяса, и он, позабыв о всякой осторожности, набросился. В тот же миг, словно Природа даровала ему глаза на затылке, Тарзан ощутил грядущую угрозу и, выронив тело Бары на землю, развернулся с копьем наготове. Загорелая правая рука ушла далеко назад, а затем метнулась вперед со скоростью молнии, усиленной огромными мускулами и весом плоти и костей. Копье, выпущенное в нужный момент, угодило прямо в Данго, вонзилось ему в шею в том месте, где она соединяется с плечами, и прошило тело насквозь.

Выдернув древко копья из тела гиены, Тарзан взвалил на себя обе туши и пошел дальше, возвращаясь к лощине. Нума лежал внизу, в тени одинокого дерева, он медленно поднялся, услышав окрик человека-обезьяны, и, несмотря на слабость, все равно гневно зарычал, даже заревел при виде своего врага. Тарзан перебросил обе туши через край скалы.

– Ешь, Нума! – крикнул он. – Может быть, ты мне еще пригодишься.

Он посмотрел, как лев, оживившийся при виде пищи, набросился на тушу оленя, после чего ушел, оставив того рвать и терзать плоть, забрасывая в пустое брюхо огромные куски.

На следующий день Тарзан увидел вдалеке позиции немцев. С поросшего лесом горного отрога он оглядел сверху левый фланг врага и позиции британцев за ним. Его наблюдательный пункт позволял ему оценить поле битвы с высоты птичьего полета, и его острые глаза подметили множество деталей, которые прошли бы мимо человека, чьи органы чувств не были натренированы и доведены до совершенства, как у человека-обезьяны. Он заметил огневые точки с пулеметами, хитроумно замаскированные от британцев, и посты подслушивания, вынесенные далеко на нейтральную полосу между траншеями.

Пока его внимательный взгляд перемещался из стороны в сторону, от одной точки к другой, он услышал со склона холма под собой одиночный винтовочный выстрел, заглушивший рокот пушек и треск ружейного огня. Мгновенно его внимание было сосредоточено на этом месте, где, как он понял, должен находиться снайпер. Он терпеливо дожидался следующего выстрела, чтобы точнее определить положение стрелка, а когда дождался, то двинулся вниз по крутому склону, беззвучный и незаметный, словно леопард. Совершенно очевидно, что он не знал местности, по которой ступает, и все же ни единый камешек не скатился, ни единая веточка не хрустнула – у него как будто были глаза на ступнях.

Наконец, миновав заросли кустов, он добрался до края невысокого утеса и увидел на каменном уступе футах в пятнадцати ниже немецкого солдата, лежавшего на животе за насыпью из камней и облиственных веток, скрывавшей его от британцев в окопах. Должно быть, стрелок был отменный, поскольку он выбрал себе цель далеко позади немецких позиций и стрелял поверх голов своих товарищей. Его дальнобойная винтовка была оснащена оптическим прицелом, а еще у него имелся бинокль, и, когда Тарзан обнаружил его, он как раз смотрел в окуляры, либо пытаясь понять, удачным ли был последний выстрел, либо выбирая новую мишень. Тарзан позволил себе быстро окинуть взглядом ту часть британских позиций, которую, судя по всему, изучал немец, и его острые глаза обнаружили множество отличных целей для винтовки, размещенной на такой высоте над траншеями.

Пруссак, явно удовлетворенный результатом осмотра, отложил бинокль в сторонку и снова взялся за винтовку, прижав приклад к плечу и старательно целясь. И в то же мгновение смуглое тело устремилось к нему с вершины утеса. Не раздалось ни звука, и немец вряд ли успел понять, что за существо тяжело навалилось ему на спину, потому что в миг столкновения мощные пальцы человека-обезьяны обхватили небритую шею боша. Мгновение снайпер тщетно сопротивлялся, а потом внезапно понял, что это конец, – и был мертв.

Лежа за кучей камней и веток, Тарзан изучал происходившее внизу. Совсем близко располагались окопы немцев. Он видел, как по ним передвигаются офицеры и солдаты, а почти прямо под ним стоял отлично замаскированный пулемет, поливавший свинцом нейтральную полосу, где местность понижалась под таким углом, что пули до британцев доставали, а вот им было почти невозможно понять, где находится огневая точка.

Тарзан наблюдал, лениво поигрывая винтовкой мертвого немца. Наконец он принялся изучать устройство оружия. Снова бросил взгляд на немецкие позиции, поправил оптический прицел, затем прижал винтовку к плечу и прицелился. Тарзан был непревзойденным стрелком. Со своими цивилизованными друзьями он охотился на крупную дичь с цивилизованным оружием и, хотя убивал только ради пищи или из самозащиты, часто развлекался стрельбой по неодушевленным движущимся мишеням, достигнув совершенного владения огнестрельным оружием, о чем сам даже не догадывался. И вот теперь он охотился на поистине крупную дичь. Улыбка медленно растянула его губы, и пальцы медленно потянулись к спусковому крючку. Винтовка сказала свое слово, и немецкий пулеметчик упал позади своего орудия. Через три минуты Тарзан снял весь пулеметный расчет. Затем уничтожил немецкого офицера, высунувшегося из блиндажа, за ним последовали еще трое. Тарзан старался не оставлять никого в непосредственной близости от павших, чтобы некому было задаться вопросом, как это немцы гибнут в немецких окопах, когда они полностью скрыты от взгляда врагов.

Снова подправив оптический прицел, он выбрал дальнюю цель – пулеметный расчет на приличном расстоянии справа. Со спокойной решимостью он перебил всех до единого. Уже два пулемета замолкли. Он видел, как солдаты забегали по траншеям, и снял еще нескольких. К этому моменту немцы почуяли что-то неладное: какой-то необычайно хитроумный снайпер нашел выгодную позицию, откуда отлично просматривается эта часть их позиций. Поначалу они пытались обнаружить его на нейтральной полосе, однако, когда офицеру, глядевшему за бруствер в перископ, винтовочная пуля вошла в затылок и выпала на дно траншеи, они сообразили, что искать надо не за бруствером впереди, а за позициями в тылу.

Один из солдат поднял пулю, убившую офицера, и вот тогда эту часть траншей охватило настоящее волнение, потому что пуля оказалась явно германского производства. Перебравшись через тыльный бруствер, гонцы понесли сообщения в разные концы позиций, и тут же над брустверами поднялись перископы, и опытные глаза принялись высматривать предателя. Потребовалось совсем немного времени, чтобы обнаружить позицию замаскированного снайпера, и Тарзан увидел, как в его сторону разворачивается пулемет. Но прежде чем он заработал, его расчет упал мертвым рядом с ним; однако оставались другие, способные занять их места, пусть и неохотно: подгоняемые офицерами, они подошли, и в то же время два других пулемета начали разворачивать в сторону человека-обезьяны.

Понимая, что игру пора заканчивать, Тарзан сделал прощальный выстрел, положил винтовку и растворился в холмах позади. Еще много минут он слышал треск пулеметного огня, сосредоточенного на одной цели – месте, которое он только что покинул, и он улыбался, оценивая напрасную трату немецких боеприпасов.

– Они дорого заплатили за Васимбу из племени вазири, которого распяли, и за всех его погибших товарищей, – рассудил он, – но за Джейн они не заплатили ничего – нет, только если я не перебью их всех.

В тот же вечер, с наступлением темноты, он обогнул фланги обеих армий, прошел мимо британских постов и оказался на британских позициях. Никто не увидел его. Никто не узнал, что он здесь.

Штаб Второго родезийского полка находился на защищенных позициях достаточно далеко от окопов и потому был относительно надежно прикрыт от вражеского наблюдения. Здесь даже разрешалось разводить костры, и полковник Кэпелл сидел за походным столом, разложив на нем военную карту, и беседовал с несколькими своими офицерами. Над ними раскинулось большое дерево, на столе тускло мерцал фонарь, а рядом на земле горел небольшой костер. У врага не было самолетов, а иначе увидеть свет с немецких позиций было невозможно.

Офицеры говорили о превосходящих силах противника и о том, что британцы способны лишь удерживать нынешние позиции, но не более того. Перейти в наступление они не могут. Они и без того несли серьезные потери при каждой атаке и уже были отброшены назад превосходящими силами противника. А еще полковника сильно беспокоили замаскированные пулеметы. Это можно было легко понять по тому, как часто он возвращался к ним в разговоре.

– Сегодня днем что-то заставило их замолчать, – сообщил один из молодых офицеров. – Я как раз вел наблюдение на позициях, но так и не смог понять, что же вызвало там смятение, однако им пришлось чертовски нелегко на отрезке траншей слева. В какой-то момент я был готов поклясться, что на них напали с тыла – я докладывал вам об этом, сэр, как вы помните, – потому что негодяи рассыпались по сторонам словно горох, спасаясь от чего-то у них за спиной. Я видел, как взлетала земля. Не представляю, что бы это могло быть.

В ветвях дерева над ними мягко зашуршало, и в тот же миг к ним спрыгнуло гибкое загорелое тело. Все руки моментально метнулись к рукоятям пистолетов, но больше никакого движения среди офицеров не возникло. Сначала они с изумлением уставились на почти голого белого человека в свете костра, отблески которого играли на его бугрившихся мышцах, на почти первобытном одеянии и на таком же первобытном оружии, а затем все глаза устремились на полковника.

– Да кто вы такой, сэр, черт побери? – потребовал ответа офицер.

– Тарзан из племени обезьян, – ответил незнакомец.

– О, да это же Грейсток! – воскликнул майор, выходя вперед с протянутой для рукопожатия ладонью.

– Пресвик, – отозвался Тарзан, пожимая протянутую руку.

– Я поначалу не узнал вас, – извинился майор. – Последний раз, когда я видел вас в Лондоне, вы были в вечернем костюме. Большая разница, честное слово, старина, вы должны понять.

Тарзан с улыбкой обернулся к полковнику.

– Я подслушал ваш разговор, – признался он. – Я только что с немецких позиций. Вероятно, я смогу вам помочь.

Полковник вопросительно поглядел на майора Пресвика, который не ударил в грязь лицом, тут же представив человека-обезьяну старшим офицерам и товарищам. Тарзан вкратце рассказал им о том, что вынудило его в одиночку преследовать немцев.

– И теперь вы решили присоединиться к нам? – уточнил полковник.

Тарзан покачал головой.

– Не на постоянной основе, – ответил он. – Я должен сражаться по-своему, но я могу помогать. Я могу заходить в немецкие окопы, когда пожелаю.

Кэпелл улыбнулся и покачал головой.

– Это не так просто, как вам кажется, – возразил он, – я потерял двух отличных офицеров за последнюю неделю, пытаясь это сделать, а они были очень опытные военные, лучшие в управлении разведки.

– Разве это сложнее, чем оказаться на британских позициях? – уточнил Тарзан.

Полковник уже хотел ответить, когда его осенила какая-то свежая мысль, и он вопросительно взглянул на человека-обезьяну.

– А кто привел вас сюда? – спросил он. – Кто провел через посты?

– Я просто прошел через германские позиции и ваши, а потом – через ваш лагерь, – ответил Тарзан. – Пошлите кого-нибудь узнать, видели ли меня.