Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев

Толстая ветка согнулась под тяжестью двух хищников, пока Шита осторожно подкрадывался, а Тарзан медленно пятился, рыча. Ветер теперь задувал с ураганной силой, и даже самые большие деревья в лесу, стеная, раскачивались под его порывами, и ветка, на которой стояли лицом к лицу противники, вздымалась и опадала, словно корабельная палуба в шторм. Горо окончательно скрылся, зато яркие молнии подсвечивали джунгли почти непрерывно, позволяя увидеть мрачную картину первобытных страстей, разыгравшихся на качавшейся ветке.

Тарзан пятился все дальше, уводя Шиту от древесного ствола к концу сужавшейся ветки, ступать по которой становилось все опаснее. Кот, обезумевший от боли, оставленной копьем, позабыл о всякой осторожности. Он уже забрался туда, где мог только более-менее надежно стоять, и как раз этот момент Тарзан выбрал для нападения. Его рев слился с гулким раскатом грома в поднебесье, когда он прыгнул на леопарда, который мог лишь тщетно размахивать одной громадной лапой, вцепляясь в ветку всеми остальными, вот только человек-обезьяна никак не попадал под его смертоносные удары. Вместо того он перепрыгнул зловещие когти и щелкающие челюсти, перевернулся в прыжке и приземлился прямо на спину Шите, в тот же миг глубоко вонзив свой нож в узорчатый золотистый бок. И вот тут Шита, понукаемый болью, ненавистью и яростью, а еще первым законом Природы, окончательно обезумел. Рыча и размахивая когтями, он попытался извернуться и достать человека-обезьяну, вцепившегося ему в спину. Мгновение он жался к теперь уже бешено плясавшей под ним ветке, отчаянно впиваясь всеми когтями, чтобы спастись от падения, а затем ухнул вниз, в темноту, с накрепко прильнувшим к нему Тарзаном. С треском пронесшись между ветвями, оба рухнули. И ни на миг человек-обезьяна не ослабил своей мертвой хватки. Он ведь уже вступил в смертельный поединок и был верен древним инстинктам диких джунглей – их неписаному закону: битва завершится гибелью одного или обоих противников.

Шита, как и все кошки, приземлился на широко расставленные лапы, и тяжесть человека-обезьяны придавила его к земле, а длинный нож снова вонзился в бок. Еще раз леопард попытался подняться, но лишь снова распростерся на земле. Тарзан почувствовал, как гигантские мышцы под ним обмякли. Шита был мертв. Поднявшись, человек-обезьяна поставил ногу на тело поверженного врага, задрал лицо к громыхавшему небу и, когда вспыхнула молния и хлынул поток дождя, испустил дикий победный клич самца обезьяны.

Добившись цели и выселив противника из своего логова, Тарзан нарвал охапку больших папоротников и забрался на свое промокшее ложе. Постелив несколько папоротников на ветки, он улегся и прикрылся остальными от дождя, после чего, несмотря на завывания ветра и раскаты грома, моментально заснул.

Глава 2

В логове льва

Дождь лил целые сутки, почти все это время обрушиваясь обильными потоками, и потому, когда прекратился, тропа, по которой шел Тарзан, оказалась полностью размыта. Стало холодно и бесприютно, но неистовый Тарзан пробирался дальше через лабиринт мокрых джунглей. Маленький Ману, дрожавший и стрекотавший среди отсыревших деревьев, бранясь, убрался с его пути. Даже леопарды и львы пропускали ворчавшего что-то тармангани, обходя стороной.

Когда солнце снова засияло на второй день пути и жар Куду, изливаясь в полную силу на широкую равнину, согрел озябшее смуглое тело, Тарзан воспрянул духом; но все равно на юг, туда, где он надеялся снова напасть на след немцев, он двигался как угрюмый ворчливый зверь. Он находился теперь в Германской Восточной Африке, намереваясь обогнуть горы западнее Килиманджаро, на зазубренные пики которых он точно не собирался карабкаться, а затем повернуть на восток вдоль южной их оконечности, в сторону железной дороги на Танга, поскольку, исходя из своего опыта жизни среди людей, рассудил, что как раз к этой железной дороге и будут, вероятнее всего, продвигаться немецкие войска.

Спустя два дня, где-то под южными склонами Килиманджаро, он услышал грохот пушек далеко на востоке. День стоял тусклый и пасмурный, и теперь, когда он проходил через узкое ущелье, несколько крупных капель дождя упали на его обнаженные плечи. Тарзан мотнул головой, ворчаньем выражая свое неодобрение, затем огляделся в поисках укрытия, потому что с него было уже довольно холода и сырости. Ему хотелось поспешить в ту сторону, откуда доносился грохот канонады, потому что он знал, что там немцы должны драться с англичанами. На миг его грудь наполнилась гордостью при мысли, что он англичанин, но затем он снова яростно замотал головой.

– Нет! – буркнул он. – Тарзан из племени обезьян не англичанин, потому что англичане люди, а Тарзан – тармангани.

Однако, несмотря на свою скорбь и угрюмую ненависть к человечеству в целом, он не мог скрыть, как потеплело на душе при мысли, что именно англичане сражаются с немцами. Он жалел только, что англичане люди, а не «огромные белые обезьяны», каковой он снова начал считать себя.

«Завтра, – подумал он, – я вернусь этим же путем и найду немцев», – после чего сосредоточился на неотложной задаче по поиску какого-нибудь укрытия от бури. Тут он заметил вдалеке низкий и узкий лаз в основании скалы в северной стене ущелья, похожий на вход в пещеру. Взяв в руку нож, он с опаской приблизился к этому месту, ведь, если там пещера, несомненно, в ней устроил логово какой-нибудь зверь. Перед входом валялось много каменных обломков разных размеров, таких же, как и вдоль всего основания скалы, и у Тарзана мелькнула мысль, что, если пещера окажется свободной, он заложит вход, чтобы наверняка обеспечить себе спокойный и безопасный отдых на всю ночь. Пусть гроза беснуется снаружи, Тарзан останется в пещере, в сухости и уюте, пока она не прекратится. Тоненький холодный ручеек вытекал из зева пещеры.

Подойдя к пещере поближе, Тарзан опустился на колени и обнюхал землю. Низкий рык вырвался у него из груди, и верхняя губа задралась, обнажая боевые клыки.

– Нума! – пробурчал он, однако не стал останавливаться.

Нумы, может быть, нет дома – как раз это и надо выяснить. Зев пещеры был такой низкий, что человеку-обезьяне пришлось встать на четвереньки, прежде чем просунуть голову в отверстие, но для начала он обернулся, осмотрелся по сторонам, прислушался и принюхался – со спины его никто не захватит врасплох.

Заглянув в пещеру, он тут же обнаружил узкий тоннель, дальний конец которого был залит дневным светом. Внутри тоннеля оказалось не настолько темно, чтобы человек-обезьяна не понял сразу, что в данный момент тут никого нет. Осторожно продвигаясь вперед, он пополз к дальнему концу, в полной мере сознавая, что будет, если Нума вдруг внезапно появится в тоннеле впереди, однако Нума не появился, и человек-обезьяна преодолел весь проход, добравшись до места, где можно было встать в полный рост, и оказавшись в горной расщелине, где его со всех сторон обступили почти неприступные каменные стены; тоннель, начинавшийся в ущелье, проходил сквозь толщу породы, коридором соединяя внешний мир с просторным карманом или же лощиной, полностью обнесенной отвесными скалами. Если не считать этого узкого лаза из ущелья, не было другого входа в лощину, достигавшую сотни футов в длину, пятидесяти – в ширину и казавшуюся выбитой в скальной породе водой, стекавшей сюда долгими веками. Тоненькая струйка воды с вековечной снежной шапки Килиманджаро и сейчас сочилась через кромку каменной стены в самой верхней точке лощины, образовывая небольшое озерцо под скалой, из которого прямо в тоннель, приведший его сюда из ущелья, струился ручей. Почти в самом центре лощины возвышалось дерево с пышной кроной, а среди камней на дне тут и там торчали клочки жесткой травы.

Кости множества крупных животных были разбросаны вокруг, и среди них – несколько человеческих черепов. Тарзан изумленно поднял брови.

– Людоед, – пробормотал он, – и, судя по костям, он довольно долго обитает здесь. Сегодня ночью Тарзан займет логово людоеда, а Нума пусть себе рычит и ворчит снаружи.

Человек-обезьяна зашел в лощину довольно далеко, изучая все вокруг, и теперь стоял рядом с деревом, радуясь, что тоннель привел его в сухое и тихое убежище для ночевки; он развернулся, чтобы вернуться ко входу и заложить его камнями от Нумы, однако в этот момент какой-то звук достиг его чутких ушей, и он окаменел, словно статуя, не сводя глаз со входа в тоннель. Спустя миг в отверстии показалась голова громадного льва с роскошной темной гривой. Желтые с прозеленью глаза сверкнули, круглые, немигающие, впиваясь во вторгшегося в его логово тармангани, глухое ворчанье вырвалось из широкой груди, пасть оскалилась, выставляя напоказ мощные клыки.

– Брат твой Данго! – выругался Тарзан, рассердившись, что возвращение льва пришлось так некстати и нарушило его планы на спокойный ночной отдых. – Я – Тарзан из племени обезьян, повелитель джунглей. И сегодня я сплю здесь – убирайся!

Но Нума и не подумал уходить. Вместо того он злобно заворчал и сделал несколько шагов в сторону Тарзана. Человек-обезьяна схватил камень и швырнул прямо в оскаленную морду. Со львами никогда не знаешь, чем все обернется. И этот вполне мог бы поджать хвост и удрать при первом же намеке на нападение – Тарзан в свое время не единожды прогонял львов таким способом, – однако он не удрал. Снаряд угодил Нуме прямо в нос – самое уязвимое место на кошачьем теле – и, вместо того чтобы обратить его в бегство, превратил в сгусток клокочущей ярости, жаждущий крови.

Хвост встал торчком, прямой и жесткий, и лев, издав несколько устрашающих рыков, ринулся на тармангани со скоростью курьерского поезда. Тарзан как раз вовремя подскочил к дереву и взлетел по ветвям, после чего присел там на корточки, осыпая оскорблениями царя зверей, пока Нума метался под ним кругами, ворча и стеная от гнева.

А дождь между тем разошелся не на шутку, к негодованию и огорчению Тарзана. Он был очень сердит, однако лишь крайняя необходимость заставила бы его вступить в смертельную схватку со львом, ведь он, как никто другой, знал, что может противопоставить страшной громаде тяжелых мышц, когтей и клыков лишь удачу и проворство, и он даже не думал о том, чтобы спуститься и принять столь неравный и бессмысленный бой, наградой за который станет лишь маленькое физическое удобство. И потому он так и сидел на своей ветке, пока дождь поливал без устали, а лев ходил кругами внизу, через каждые несколько шагов бросая на него злобный взгляд.

Тарзан всматривался в отвесные стены лощины, выискивая путь к бегству. Человек обычный спасовал бы, однако человек-обезьяна, привычный карабкаться, увидел несколько мест, способных дать опору ноге, пусть и не слишком надежную, но достаточно, чтобы у него появилась обоснованная уверенность, что он спасется, если Нума хотя бы на мгновение отойдет в дальний конец лощины. Только Нума, несмотря на дождь, не выказывал желания оставить свой пост, и в итоге Тарзан начал всерьез размышлять, не лучше ли рискнуть и помериться силами в бою, чем и дальше мерзнуть и мокнуть на своем жалком насесте.

Но как только он принялся прокручивать эту мысль в голове, Нума неожиданно развернулся и величественно двинулся в сторону тоннеля, даже ни разу не оглянувшись. Стоило ему скрыться из виду, Тарзан легко спрыгнул на землю за деревом и со всех ног кинулся к скале. Лев, не успев войти в тоннель, моментально повернул обратно, стремительный словно молния, и во весь опор помчался через лощину за удиравшим человеком-обезьяной; а ставки Тарзана были слишком высоки: если он сумеет зацепиться за голую поверхность хотя бы пальцем или ступней, он спасен, но если соскользнет с мокрого камня, судьба его решена, потому что он упадет прямо в когтистые лапы Нумы и тогда даже могучий тармангани окажется обречен.

С проворством кошки Тарзан взбежал по скале футов на тридцать, прежде чем затормозил, найдя надежную опору для ног; он постоял там, глядя вниз на Нуму, который высоко подпрыгивал в ярости, тщетно пытаясь подняться по каменной стене вслед за добычей. Льву удалось преодолеть футов пятнадцать-двадцать, но лишь для того, чтобы скатиться обратно. Тарзан еще мгновение поглядел на него, после чего пустился в медленный и осторожный путь к вершине. Несколько раз он с трудом находил опору, но в конце концов подтянулся над краем, поднялся, набрал пригоршню камней, метнул их в Нуму и зашагал прочь.

Отыскав легкий спуск обратно в ущелье, он уже хотел продолжить свой путь в ту сторону, где до сих пор громыхали выстрелы, когда внезапно пришедшая мысль заставила его остановиться, и легкая улыбка заиграла на губах. Он развернулся и быстро побежал обратно, ко входу в тоннель Нумы. На подступах он немного прислушался, после чего принялся спешно собирать крупные обломки скалы и закладывать ими вход в пещеру. Он почти полностью замуровал отверстие, когда в тоннеле появился лев – очень злой и голодный лев, который принялся разгребать камни лапами, издавая такие вопли, что почва содрогалась под ногами, только его рычанье не напугало Тарзана из племени обезьян. Еще младенцем, прижимаясь к шерстистой груди Калы, он бесчисленное множество ночей закрывал глаза и засыпал под неистовый хор подобных звуков. В жизни джунглей не было ни единого дня или ночи – а почти вся его жизнь протекала в джунглях, – когда он не слышал бы рыка голодных львов, или раздраженных львов, или львов в поисках любви. Подобные звуки действовали на Тарзана, как на вас – звуки автомобильного клаксона: если на вас едет автомобиль, надо убраться с его пути, если автомобиля поблизости нет, вы едва ли обращаете на них внимание. Выражаясь фигурально, автомобиль сейчас на Тарзана не ехал – Нума не мог его достать, и Тарзан это знал, потому он продолжал неторопливо закладывать отверстие, пока не осталось ни шанса, что Нума сможет выбраться в ущелье. Покончив с делом, он скорчил рожу скрытому каменной преградой льву и отправился дальше на восток.

– Людоед, которому больше не есть людей, – сказал он самому себе.

В ту ночь Тарзан устроился на ночлег под нависающим выступом скалы. На следующее утро он продолжил путь, задержавшись лишь для того, чтобы поохотиться и утолить голод. Другие дикие животные после еды ложатся отдохнуть, однако Тарзан никогда не позволял своему животу нарушать его планы. И в этом заключалось одно из главных отличий человека-обезьяны от его товарищей по джунглям и лесам. Канонада впереди то возобновлялась, то затихала. Он отметил про себя, что интенсивнее всего она была на рассвете и сразу после заката, а вот на протяжении почти всей ночи было тихо. В разгар второго дня пути он нагнал военный отряд, двигавшийся в сторону фронта. По-видимому, эти люди обеспечивали армию продовольствием, поскольку гнали перед собой коз и коров, а еще носильщиков из местных, нагруженных зерном и прочей провизией. Тарзан обратил внимание, что эти местные были в ошейниках, скованных цепями попарно, а еще отметил, что отряд состоял из чернокожих солдат в немецких мундирах. Офицеры были белые. Тарзана никто не заметил, однако же он пробыл там, рядом с ними и среди них, целых два часа. Он изучил нашивки на мундирах и понял, что они не похожи на ту, которую он прихватил у одного из погибших солдат у себя в доме, и тогда он пошел дальше, обогнав отряд, и никто не увидел его в густом кустарнике. Он натолкнулся на немцев и не перебил их только потому, что масштабное истребление германцев пока еще не было главной целью его жизни – в данный момент он сосредоточился на том из них, кто убил его подругу. Когда он расквитается с ним, он приступит к делу уничтожения всех немцев, которые только попадутся на его пути, а он подозревал, что попадаться будет много, потому что охотиться на них он станет с педантичностью профессиональных охотников, выслеживающих зверей-людоедов.

По мере приближения к переднему краю войск становилось все больше. Появились грузовики и повозки, запряженные волами, и вообще все возимое имущество небольшой армии, и постоянно попадались раненые, которые брели самостоятельно и которых везли в тыл. Чуть раньше Тарзан пересек железную дорогу и решил, что раненых доставляют к ней для дальнейшей транспортировки в головной госпиталь, а может быть, еще дальше, в Танга на побережье.

Спустились сумерки, когда он добрался до большого замаскированного лагеря у подножья гор Паре. Подходя к лагерю с тыла, он обнаружил, что часовых вокруг него мало, а те, которые есть, бдительности не проявляют, и потому с наступлением темноты он с легкостью проник туда и принялся переходить от палатки к палатке, прислушиваясь, выискивая ниточку, способную привести его к тому, кто убил его подругу.

Остановившись у стенки палатки, перед которой сидело несколько чернокожих солдат, он уловил некоторые слова, произнесенные на местном диалекте, мгновенно насторожившие его:

– Вазири дрались как черти, но мы все равно деремся лучше, и мы всех перебили. Когда дело было сделано, вошел капитан и убил женщину. А пока мы не убили всех мужчин, он стоял снаружи и орал во всю мочь. Унтер-лейтенант фон Госс храбрее – он вошел в дом и орал на нас, стоя у двери, тоже очень громко, и приказал нам прибить одного раненого вазири к стене гвоздями, а потом громко смеялся, глядя на его страдания. Мы все смеялись. Это было очень забавно.

Словно хищный зверь, угрюмый и страшный, Тарзан затаился в тени палатки. Какие мысли проносились в его зверином разуме? Кто знает? Внешне ни намека на чувства не отразилось на его красивом лице, лишь холодные серые глаза смотрели пристально, наблюдая. Наконец солдат, которого первым услышал Тарзан, поднялся и, распрощавшись с остальными, двинулся прочь. Он прошел в десяти футах от человека-обезьяны, направляясь в дальнюю часть лагеря. Тарзан последовал за ним и набросился на свою добычу в тени густых кустов. Не раздалось ни звука, когда человек-зверь прыгнул на спину добычи и сбил на землю, потому что в тот же миг его стальные пальцы сомкнулись на горле солдата, надежно перекрыв выход любым крикам. Удерживая жертву за шею, Тарзан затащил ее поглубже в заросли кустов.

– Ни звука, – предостерег он солдата на диалекте его племени, ослабляя хватку на его горле.

Тот силился вдохнуть и закатывал испуганные глаза, стараясь рассмотреть, что это за существо, в чьей власти он оказался. В темноте он увидел лишь обнаженное смуглое тело, склонившееся над ним; однако он отлично помнил чудовищную силу могучих мышц этого человека, лишившего его воздуха и затащившего в кусты с такой легкостью, словно он был маленький ребенок. Если мысль о сопротивлении и пришла ему в голову, он, должно быть, сразу же отверг ее, поскольку даже не попытался бежать.

– Как зовут офицера, который убил женщину в доме, где вы сражались с вазири? – спросил Тарзан.

– Гауптман Шнайдер, – ответил чернокожий, когда снова смог говорить.

– Где он? – пожелал знать человек-обезьяна.

– Он здесь. Возможно, сейчас он в штабе. Туда вечером пошли многие офицеры, чтобы получить приказы.

– Веди меня туда, – велел Тарзан, – и, если меня обнаружат, я убью тебя в тот же миг. Вставай!

Чернокожий поднялся и повел его кружным путем через лагерь. Несколько раз им приходилось прятаться, когда мимо проходили солдаты, но наконец они добрались до громадной кучи спрессованного в тюки сена, высунувшись из-за которой чернокожий указал на двухэтажное здание вдалеке.

– Штаб, – пояснил он. – Дальше ты незамеченным не пройдешь. Там кругом полно солдат.

Тарзан понял, что не сможет пройти дальше в сопровождении чернокожего. Он обернулся и внимательно посмотрел на него, словно прикидывая, что бы с ним сделать.

– Ты помогал распять Васимбу из племени вазири, – высказал он обвинение негромким, но оттого не менее жутким голосом.

Чернокожий задрожал, колени у него подогнулись.

– Он нам так приказал, – умоляющим тоном отозвался он.

– Кто приказал? – спросил Тарзан.

– Унтер-лейтенант фон Госс, – ответил солдат. – Он тоже был там.

– Я его найду, – мрачно пообещал Тарзан. – Ты помогал распять вазири Васимбу, а пока он страдал, ты смеялся.

Солдат пошатнулся. Он как будто услышал в этом обвинении и свой смертный приговор. Ничего не сказав больше, Тарзан снова схватил его за шею. Как и в предыдущий раз, не раздалось ни звука. Гигантские мышцы напряглись. Руки стремительно взметнулись, после чего тело чернокожего солдата, помогавшего распинать вазири Васимбу, описало в воздухе полный оборот – один, другой, третий, а затем улетело в сторону, и человек-обезьяна направился к штабу генерала Краута.

Путь ему преграждал единственный часовой на задворках здания. Тарзан пополз в его сторону, припадая животом к земле, пользуясь любым прикрытием, как это умеют только выросшие в джунглях хищники. Когда взгляд часового обращался в его сторону, Тарзан вжимался в землю, неподвижный, словно камень, когда тот отворачивался, он стремительно продвигался вперед. Скоро он оказался на расстоянии прыжка. Он дождался, пока часовой снова развернется к нему спиной, после чего поднялся и беззвучно подскочил к нему. И снова не раздалось ни звука, когда он понес мертвое тело к дому.

В нижнем этаже горел свет, наверху было темно. В окна Тарзан увидел просторную переднюю комнату, а за ней – смежную комнату поменьше. В первой собралось много офицеров. Некоторые прохаживались, беседуя, другие сидели за походными столами и что-то писали. Окна были распахнуты, и Тарзан слышал почти все, однако в разговорах не было ничего интересного для него. В основном речь шла об успехах немцев в Африке и о том, когда наконец германская армия в Европе дойдет до Парижа. Некоторые высказывали предположение, что кайзер уже там, и много ругали бельгийцев.

В комнате поменьше за столом сидел генерал, крупный мужчина с красным лицом. Чуть позади него сидели еще несколько офицеров, а двое вытянулись перед ним по стойке смирно, отвечая на вопросы, которые задавал им генерал. Во время разговора генерал то и дело дотрагивался до керосиновой лампы, стоявшей на столе. Скоро раздался стук в дверь, и вошел адъютант. Он взял под козырек и доложил:

– Прибыла фройляйн Кирхер, сэр.

– Просите ее войти, – приказал генерал, а затем кивком отпустил офицеров, стоявших перед ним.

Фройляйн, входя, столкнулась с ними в дверях. Все офицеры в маленькой комнате встали и отдали честь, фройляйн ответила реверансом, склонив голову и слегка улыбнувшись. Она была очень хороша собой. Даже грубый, заляпанный грязью костюм для верховой езды и пыль, коркой покрывавшая лицо, не скрывали этого факта. А еще она была юна, явно не старше девятнадцати.

Она подошла к столу, за которым стоял генерал, вынула из внутреннего кармана сложенную бумагу и подала ему.

– Присаживайтесь, фройляйн, – предложил он, и кто-то из офицеров пододвинул ей стул. Все молчали, пока генерал изучал содержание бумаги.

Тарзан же изучал людей в комнате. Он гадал, не может ли среди них оказаться гауптман Шнайдер, поскольку здесь были два человека в звании капитана. Девушка, решил он, из отдела разведки – шпионка. Ее красота не произвела на него впечатления – он без малейшего колебания свернул бы эту изящную юную шейку. Она была немка, и этого довольно, только перед ним стояла сейчас иная и более важная задача. Он хотел заполучить гауптмана Шнайдера.

Наконец генерал оторвал взгляд от бумаги.

– Отлично, – сказал он девушке, а затем обратился к одному из адъютантов: – Пошлите за майором Шнайдером.

Майор Шнайдер! Тарзан ощутил, как встали дыбом крошечные волоски на шее сзади. Эту скотину, убившую его подругу, уже повысили в звании – наверняка его повысили как раз за это самое преступление.

Адъютант вышел из комнаты, а остальные заговорили все разом, и из их разговора Тарзан понял, что войска Германской Восточной Африки намного превосходят британцев и последние испытывают большие лишения. Густые кусты так надежно скрывали человека-обезьяну, что он мог сколько угодно изучать комнату, оставаясь незамеченным людьми в доме, в то же время защищенный от взглядов тех, кто мог бы пройти мимо поста уничтоженного им часового. Он в любой миг ждал, что появится патруль или смена и обнаружит отсутствие часового, и вот тогда, знал он, немедленно начнутся самые тщательные поиски.

Он с нетерпением ждал прихода того человека, которого он ищет, и наконец был вознагражден новым появлением адъютанта, отправленного на поиски, который привел офицера среднего телосложения с бодро торчавшими кверху усами. Вновь пришедший промаршировал к столу, остановился и отдал честь, доложив о себе. Генерал ответил на приветствие и обернулся к девушке.

– Фройляйн Кирхер, – произнес он, – позвольте представить вам майора Шнайдера…

Тарзан не стал слушать дальше. Взявшись за подоконник одной рукой, он запрыгнул в комнату, оказавшись среди ошеломленных офицеров кайзера. Одним прыжком достигнув стола, он смел с него лампу, запустив ее в толстое пузо генерала, который, в безумной попытке избежать кремирования, отшатнулся и вместе со стулом завалился на пол. Два адъютанта бросились на человека-обезьяну, который подхватил одного из них и швырнул на второго. Девушка вскочила со стула и замерла, вжавшись в стену. Остальные офицеры во весь голос звали помощь и охрану. Целью Тарзана был всего-навсего один определенный человек, и его он не упускал из виду. Освободившись от адъютантов, он схватил майора Шнайдера, перекинул через плечо и выскочил в окно так быстро, что все ошеломленное общество едва ли успело осознать, что произошло.