Мир Куба

Она закричала.

На этот раз голос ушел дальше. Но не в больничный коридор. Он попал в пространство, где звуки были мокрыми, низкими и чужими, и там его сразу подхватили другие голоса: короткие команды, тяжелое дыхание, чей-то раздраженный шепот. Белая лампа над головой вытянулась в нитку, истончилась, стала похожа на царапину на темном стекле и погасла.

Камень ударил ее в щеку.

Сначала был холод. Потом запах: сырость, старая кровь, мокрая ткань, металл, который слишком долго держали в воде. Кто-то навалился ей на плечи, прижимая к полу. Пальцы все еще держали ее запястья. Под ладонью вместо линолеума был грубый камень с тонкими желобками, полными темной влаги. Рядом прошли ноги — ремни, тяжелая ткань, край грязного подола, металлическое кольцо у сапога.

Анастасия попыталась вдохнуть и закашлялась. Боль в боку откликнулась сразу, но теперь она была только частью общего веса, который лежал на теле сверху и вокруг.

Руки держали ее за плечи и запястья. Их было больше, чем нужно: одни пальцы впивались в кожу через ткань, другие сжимали предплечье, третьи удерживали голову, не давая подняться. Они не торопились. Так держат вещь, которую уже внесли в помещение, но она еще дергается и мешает поставить себя на место.

Анастасия попробовала вывернуть руку. Человек выдохнул сквозь зубы, перехватил выше локтя и прижал ее к камню с усталым раздражением, будто она в третий раз за утро отказалась просунуть ногу в штанину. Не ударил и не сказал ничего. Просто сделал ее тело удобнее для тех, кто держал.

— Держи, — сказал кто-то рядом.

— Та самая?

— Тише.

Слово было не мягким и не злым. В нем уже начиналась злость, но ее еще держали за горло.

Ее перевернули на бок. Она увидела за спинами людей черную поверхность. Не воду, хотя она двигалась. Плотную, темную, с багровым отблеском внутри, как если бы под кожей огромного существа медленно проходил свет. Вокруг сидели люди. Согнутые спины, худые шеи, мокрые до локтей руки, лица, повернутые к черной поверхности. Некоторые сидели так неподвижно, что походили на оставленные у работы тела; работа продолжалась, но люди были в другом месте. Один шевелил губами беззвучно. Другой держал ладони над темной кожей, не опуская их внутрь. У третьего под веками быстро ходили глаза. Один смотрел прямо на Анастасию и не моргал.

Один из сидящих у черной поверхности поднял мокрые руки и зло встряхнул пальцами.

— Ловцы сегодня слышат, — сказал кто-то за ее спиной.

— Слышат, да не держат, — ответил другой. — Вся в страхе, а дергается как живая.

Она хотела спросить, где она. Хотела сказать, что ее нужно вернуть. Хотела произнести хоть что-то, что снова сделало бы ее человеком, а не телом на мокром камне.

Множество рук, будто передавая друг дружке тяжелый мешок, поставило Анастасию на ноги и ее сразу повели прочь. Она не успела рассмотреть небо. Оно было где-то над площадкой — мутное, тяжелое, фиолетовое, чужое, зажатое между черными стенами и нависающим чем-то огромным, но взгляд не успел подняться. Его все время сбивали вниз: на камень, ремни, сапоги, мокрые руки.

Иногда мельком удавалось рассмотреть лица поближе. Серые, неправильные, как на старых изображениях ада, где человек еще узнается, но уже не просит пощады. Одно улыбалось так, как улыбаются не от радости, а от запаха еды после долгого поста.

— Та?

— Та, та!

Улыбка исчезла. На мгновение это лицо посмотрело куда-то за Анастасию, и в этом взгляде было достаточно злости, чтобы ударить кого-то головой о камень. Но никто не ударил. Лицо отвернулось. Кто-то сжал ее локоть сильнее.

Гл