Полная версия
Антон Гаврев
Мир Куба
Глава 1. Лекция о зле
Пылинки в луче проектора держались над кафедрой неровной дрожащей стайкой. Экран еще ничего не показывал, только белел в полумраке аудитории, как занавешенное окно, за которым уже стояло что-то слишком яркое. Люди входили тихо, но зал все равно наполнялся шорохом: снимали куртки, ставили у ног сумки, складывали мокрые зонты, доставали телефоны, кашляли в кулак. Каждый приносил с собой немного улицы — холодный воздух с воротника, следы воды на подошвах, запах кофе из бумажного стакана, усталость после рабочего дня, которую пытались спрятать за внимательным лицом.
Анастасия Лужайкина сидела в пятом ряду, ближе к проходу. Отсюда было видно не только кафедру, экран и стол с микрофоном. Было видно, как люди выбирают себе место.
Одни садились впереди, заранее соглашаясь быть умными и вовлеченными. Другие занимали крайние кресла, чтобы в случае разочарования уйти раньше, не объясняя никому свое бегство. Несколько студентов сбились в плотную группу у стены и смеялись вполголоса с той осторожной громкостью, которая должна была показать: они здесь случайно, но, если окажется интересно, они тоже имеют право на серьезность. Мужчина в дорогом пальто положил на колени блокнот так аккуратно, будто собирался записывать не лекцию, а собственную биографию в улучшенной редакции.
Анастасия смотрела на это без раздражения. Скорее с привычной рабочей экономией: кто держит плечи выше, чем нужно; кто улыбается раньше, чем услышал шутку; кто поднимает подбородок каждый раз, когда рядом произносят слово «исследование». В обычной жизни она старалась не делать этого слишком явно. Людям неприятно, когда их видят раньше, чем они успевают предъявить выбранную версию себя.
На ней был темный жакет с плотной, немного грубой фактурой, под ним — простая рубашка без декоративной мягкости. Волосы были собраны в две тяжелые косички-дреды и убраны так, чтобы не мешали, но все равно оставались заметными линиями у шеи. На груди, под расстегнутым верхним слоем, лежал маленький кулон — не дорогая вещь, скорее упрямая. Анастасия поймала его пальцами, проверила, на месте ли, и сразу отпустила. Жест получился слишком интимным для лекционного зала. Она убрала руку на колено и посмотрела на экран.
На экране появилось название:
«Сингулярность зла: архетип, поле или источник?»
Буквы были тонкие, строгие, почти канцелярские. Такие буквы умели делать даже сомнительное похожим на вывод. Анастасия прочитала название один раз, потом второй. На последнем слове взгляд задержался дольше.
У кафедры Виктор Сергеевич Руднев проверял микрофон. Он был не из тех лекторов, которые приходят заранее и все равно начинают суетиться за минуту до выступления. Руднев делал каждое действие с той спокойной точностью, которая не только обслуживает порядок, но и показывает его зрителям. Он поставил бутылку воды справа от ноутбука. Рядом — стакан. Подвинул листы так, чтобы их края совпали. Нажал на пульт. Посмотрел на экран, потом на зал, потом снова на экран, будто проверял не технику, а расстановку сил.
Его пиджак был хорошо сшит, но не кричал ценой. Очки — тонкие, почти незаметные. Седина у висков выглядела не запущенной, а оставленной на своем месте как знак допуска к серьезности. Он не улыбался залу широко. Только чуть смягчал лицо, когда кто-то в первых рядах узнавал его и кивал.
Перед началом к кафедре подошла женщина с папкой, что-то уточнила. Руднев ответил коротко, наклонился к ней, но не настолько, чтобы создать впечатление служебной суеты. Потом взял стакан и налил воду. Струя ударила в дно слишком громко для еще не начавшейся лекции. Несколько человек повернули головы. Руднев поставил бутылку на стол без звука.
Анастасия отметила это отдельно: звук воды был случайным, а вот последующая тишина — уже нет.
Двумя рядами ниже, у прохода, сидел молодой мужчина в черной водолазке под свободной курткой. Телефон он держал вертикально, у груди, не вытягивая руку вперед. Снимал так, будто не снимает. Экран был чуть повернут к нему, и на нем уже горело лицо Руднева, маленькое, аккуратно пойманное в рамку. Мужчина время от времени смотрел не на кафедру, а на то, как кафедра выглядит в телефоне.
Анастасия видела его раньше. Не лично — в коротких роликах, которые ей несколько раз присылали знакомые с припиской: «Ты же психолог, оцени». Максим Ланской. Канал, кажется, назывался «Ланской разбирает». Он умел говорить о сложных вещах так, чтобы человек за тридцать секунд почувствовал: мир чуть умнее, чем казался, и он сам тоже. Иногда это было полезно. Иногда — похоже на нарезку чужого дыхания для удобного употребления.
Ланской наклонился к телефону и почти беззвучно произнес:
— Так. Сегодня у нас зло не как поступок, а как инфраструктура. Посмотрим, не развалится ли под весом формулировок.
Он сказал это не громко, но достаточно, чтобы Анастасия услышала. Она повернула голову. Ланской заметил ее взгляд и улыбнулся быстро, без смущения. Улыбка была легкой, одноразовой, как стаканчик кофе: использовал и сразу в мусор.
Анастасия отвернулась.
Руднев вышел к микрофону не спеша. Шум в зале не исчез сразу; он сначала стал мягче, потом осел по краям, потом вдруг оказался лишним. Руднев не поднял руку, не попросил тишины и не постучал по микрофону. Он просто посмотрел на зал так, как смотрят на уже настроенный прибор.
— Мы привыкли говорить о зле как о выборе, — сказал он.
Голос лег ровно. Не низко, не театрально, без темной бархатной интонации, которой пользуются люди, заранее решившие пугать. Руднев говорил почти буднично. От этого слова в его речи не становились легче. Они становились пригоднее для работы.
— Как о поступке, который можно разобрать через мотив, обстоятельства, травму, среду, биологию, воспитание, идеологию. Это удобная схема. Она гуманна. Иногда даже точна. Но у нее есть одно слабое место.
На экране сменился слайд: несколько схем, стрелки, рядом фотография старого каменного предмета с круглым отверстием. Никаких свечей, черепов, мрачных иллюстраций. Черно-белая фотография, линейка сбоку, подпись мелким шрифтом, номер архива. Вещь выглядела не страшной, а слишком долго бывшей ненужной.
— Эта схема предполагает, что зло каждый раз начинается заново, — продолжил Руднев. — В конкретном человеке. В конкретной семье. В конкретной войне. В конкретном решении. Но что, если мы имеем дело не только с повторением поведения? Что, если повторяется форма?
Зал подтянулся. Не испуганно — внимательнее. Человек в дорогом пальто открыл блокнот. Студентка в первом ряду перестала листать ленту. Ланской плавно поднял телефон на несколько сантиметров.
Руднев щелкнул пультом. На экране появились изображения: орнаменты, фрагменты ритуальных предметов, схемы кругов и линий, старые гравюры с людьми, стоящими вокруг чего-то, что на маленьком изображении было трудно разобрать. Руднев не торопился. Он не подсовывал залу ужас, не раскрашивал его голосом. Он снимал с ужаса украшения. Показывал углы, насечки, повторяющиеся пропорции, одинаковые ритмы.
— В разных культурах, не связанных прямым заимствованием, мы видим сходные структуры. Не сюжеты. Не легенды. Структуры. Повторение формы вокруг страха, вины, наказания, изгнания и очищения. Иногда — вокруг попытки вынести зло из человека наружу. Найти ему место. Имя. Границу.
Анастасия слушала. Ей было интересно, и это раздражало сильнее, чем если бы лекция оказалась пустой. С пустотой легче. Ее можно отвергнуть и не возвращаться к ней внутренне. Руднев же не был шарлатаном. Он не обещал открыть тайну мира за сорок пять минут. Не понижал голос на слове «древние». Не делал вид, что все ученые до него были трусливыми слепцами. Его мысль была собрана, спорна, местами избыточно красива, но не глупа.
И все же в этой красоте что-то было не так.
Когда зал понимал слишком быстро, Руднев добавлял новый термин. Когда терялся, возвращал простую фразу. Когда кто-то начинал шептаться, он замолкал на полуслове, и шепот сам падал вниз. Он не просил внимания. Он ставил его на место.
Анастасия поймала себя на том, что сидит неподвижно. Убрала локоть с подлокотника, поправила край рукава, почувствовала под пальцами плотную ткань жакета. Тело вернулось раньше мысли, как иногда бывало на сложных консультациях: сначала жест, потом понимание, зачем он понадобился.
Руднев говорил о «психофизической конфигурации зла» — осторожно, с оговорками. О том, что человеческие группы не просто описывают угрозу, но строят вокруг нее повторяемые формы. О том, что страх легче переносится, когда у него есть объект. О том, что культура веками создавала сосуды для непереносимого.
— Мы можем спорить, является ли зло моральной категорией, социальным эффектом или метафорой, — сказал он. — Но в материале есть упрямая деталь. Люди снова и снова ведут себя так, будто зло имеет вес. Будто оно может скапливаться. Давить. Заражать пространство. И, что важнее, будто у него есть направление.
Ланской тихо сказал в телефон:
— Зло как гравитация. Хороший заголовок.
Соседка рядом с ним усмехнулась. Ланской не посмотрел на нее. Он смотрел на экран телефона, где лицо Руднева стало чуть холоднее из-за автоматической коррекции света.
Анастасия снова повернулась. На этот раз Ланской не улыбнулся. Он сделал маленький жест пальцем: мол, да, понимаю, слишком эффектно. Но телефон не опустил.
Руднев взял стакан воды. Не потому, что пересохло горло; пауза была нужна. Он сделал один глоток, поставил стакан точно на прежнее место. На столе осталась влажная окружность. Она медленно расползалась по бумажной салфетке, подложенной под стакан, но Руднев этого не видел.
— Самый неудобный вопрос звучит не так: почему человек делает зло? Этот вопрос важен, но он слишком часто возвращает нас к биографии. К оправданию. К патологии. К условиям. Неудобный вопрос другой: почему разные люди в разные эпохи так упорно пытаются представить зло как нечто внешнее? Как источник, к которому можно приблизиться или от которого можно защититься.
Анастасия чуть наклонила голову.
Слово снова прозвучало. Источник.
Руднев произнес его спокойно, почти технически, но задержался на нем на долю секунды дольше, чем на соседних словах. Зал этого не заметил. Зал смотрел на слайд, где стрелки сходились к темному кругу в центре схемы. Анастасия смотрела на руку Руднева. Большой палец на мгновение прижал край пульта так сильно, что кожа вокруг ногтя побелела.
Она не любила, когда человеческую боль превращали в красивую внешнюю схему. Не потому, что схемы были бесполезны. В ее работе без схем нельзя было даже начать: травма, перенос, защита, зависимость, стыд, выученная беспомощность, повторение. Но схемы становились опасными, когда в них появлялась гладкость. Когда человек получал возможность сказать: это не я сделал, это структура; не я удерживал, это любовь; не я ломал, это забота; не я контролировал, это порядок.
Руднев говорил о другом. Формально. Научно. С архивами и фотографиями. Но где-то под его речью проходила та же тропинка: если зло можно вынести наружу, его можно искать как предмет. А тот, кто найдет, перестанет быть просто человеком среди других людей. Он станет свидетелем. Открывателем. Тем, кто подошел ближе.
Анастасия потерла большим пальцем край кулона. Снова поймала себя на этом и убрала руку.
Лекция шла почти час. За это время зал успел устать и снова собраться. Руднев показывал предметы, таблицы, фрагменты текстов, графики частот, фотографии ритуальных помещений. Он ни разу не сказал «доказано». Говорил: «можно предположить», «материал позволяет поставить вопрос», «осторожная гипотеза», «нас интересует не вера, а повторяемость формы». Все правильно. Все аккуратно.
И при этом он слишком точно знал, где зал должен почувствовать холод.
Когда на экране появился последний слайд — черный фон, белые буквы «Вопросы» — в аудитории несколько секунд никто не двигался. Потом обычность вернулась слишком быстро. Кто-то закашлялся. Кто-то потянулся к сумке. В первом ряду поднялась рука.
Первый вопрос был длинным и не вопросом. Мужчина в пальто говорил о свободе воли, о тоталитарных режимах, о том, что современная культура слишком легко снимает ответственность с человека. Руднев слушал вежливо, не перебивая. На середине вопроса взял ручку и положил ее параллельно краю листа. Потом ответил так, что мужчина кивнул, хотя его не совсем услышали.
Второй вопрос задала студентка. Она спросила, можно ли считать зло следствием коллективной травмы. Руднев сказал, что можно, но этого недостаточно. Третий спросил пожилой преподаватель с заднего ряда: не является ли «источник» просто новой метафорой для старой религиозной идеи. Руднев улыбнулся впервые почти тепло.
— Любая сильная метафора переживает тех, кто считал ее всего лишь украшением, — сказал он. — Вопрос в том, когда метафора начинает вести себя как модель.
Ланской поднял руку не сразу. Он дождался, пока микрофон унесут в другую часть зала, потом чуть подался вперед, чтобы его движение заметили. Женщина-организатор с папкой увидела его, кивнула помощнику. Микрофон пошел к проходу.
— Максим Ланской, — сказал он, хотя почти все, кто узнал, уже успели узнать. — Канал «Ланской разбирает». Виктор Сергеевич, если совсем коротко для людей за пределами академической аудитории: мы можем сказать, что зло существует не только как поступок, а как некое поле, которое человек улавливает и воспроизводит?
Он сказал «совсем коротко» с идеальной вежливостью. Как будто не сжимал чужую лекцию до фразы, которую потом удобно поставить на обложку ролика.
Руднев посмотрел на него поверх очков. Раздражение появилось и исчезло. Вместо него осталось выражение человека, который не любит упрощений, но понимает стоимость хорошей цитаты.
— Я бы сказал осторожнее, — произнес он. — Мы можем предположить, что человек не только совершает зло, но и входит в конфигурации, которые старше его личного решения. Поле — слово опасное. Оно красиво звучит и плохо работает без строгого определения.
— Но звучит хорошо, — сказал Ланской.
В зале засмеялись. Не громко. Руднев тоже чуть улыбнулся, позволив смеху быть не против него, а рядом с ним.
— Хорошо звучащие слова чаще всего нуждаются в присмотре, — сказал он.
Ланской кивнул, будто получил именно то, что хотел. Телефон у него все еще снимал. Камера поймала Руднева, зал, собственный вопрос Ланского и его короткую улыбку после ответа. Событие уже становилось материалом, хотя еще не закончилось.
Анастасия смотрела на телефон. Не на Ланского — на маленький темный кружок камеры. Ей вдруг стало неприятно, как легко объектив делает всех равными: профессора, зал, вопрос, паузу, чужую неуверенность. Все туда помещалось. Все можно было потом отрезать, приблизить, подписать, пустить в движение.
Анастасия сама не поняла, когда подняла руку. Не высоко — только оторвала ладонь от подлокотника, не для вопроса, скорее чтобы оборвать собственную мысль, — и тут же собиралась опустить.
Женщина с папкой заметила это движение. Через несколько секунд микрофон оказался рядом. Помощница смотрела вопросительно.
Анастасия сначала хотела покачать головой. Ее вопрос еще не был сформулирован полностью; он лежал где-то под ребрами, не как мысль, а как маленькое жесткое место.
Она взяла микрофон.
Руднев повернулся к ней не сразу. Он еще смотрел на Ланского, точнее — на то место, где осталась легкая волна смеха. Потом перевел взгляд на Анастасию. Взгляд был внимательным, но не личным. Так смотрят на следующую задачу.
— Анастасия Лужайкина, — сказала она. — Психолог.
Ланской чуть заметно повернул телефон. Не полностью. Пока только проверил угол.
Анастасия услышала собственное имя в динамиках. Оно прозвучало суше, чем она ожидала. Как фамилия в спискеприема.
— Вы несколько раз использовали слово «источник», — сказала она. — Я понимаю, почему оно удобно для модели. Мне интересно не где он может находиться.
Руднев положил пульт на стол.
— А что именно?
Анастасия посмотрела на стакан воды. Влажный круг на салфетке стал шире. Бумага у края чуть поднялась волной.
— Зачем вам важно, чтобы он был.
В зале стало тихо. Не испуганно и не торжественно. Просто все мелкие звуки сделали шаг назад. Кто-то в заднем ряду перестал застегивать молнию на сумке. Женщина с папкой посмотрела на Руднева слишком быстро и тут же отвела глаза. Ланской уже повернул телефон к Анастасии. Медленно, почти бережно, как зеркало к свету.
Она увидела черный кружок камеры и на секунду забыла, что хотела добавить. Не от страха. От злости. Ее лицо уже куда-то уносили без нее, в маленькую будущую рамку, где вопрос можно будет подписать: «Психолог поставила профессора в тупик». Или наоборот: «Профессор красиво ответил на провокацию». Как удобнее пойдет.
Руднев снял очки. До этого они ему почти не мешали. Он достал из внутреннего кармана мягкую салфетку, протер одно стекло, потом второе. Не торопился. Зал ждал. Анастасия держала микрофон обеими руками и чувствовала, что одна рука сжала корпус слишком сильно.
— Любое исследование начинается с желания, — сказал Руднев наконец.
Голос не изменился. Это было даже хуже. Если бы он раздражился, стало бы проще.
— Человек подходит к материалу не пустым. Он приносит свои вопросы, свою биографию, свои страхи, свои надежды на результат. Метод нужен не для того, чтобы уничтожить желание исследователя. Это невозможно. Метод нужен, чтобы дисциплинировать его.
Он сделал паузу. Правильную. Не слишком длинную.
— Если я спрашиваю об источнике, это не значит, что я хочу его найти как вещь в комнате. Это значит, что я проверяю пределы модели. Где заканчивается метафора? Где начинается повторяемый механизм? Где человеческая культура снова и снова строит одну и ту же форму вокруг того, чего не может вынести? Наука движется не от удобных ответов, Анастасия… — он чуть заметно кивнул ей, будто возвращал имя лично, — а от вопросов, которые нам неприятны.
Ответ был гладкий. На нем не было скола. Он красиво включил ее вопрос в свою систему и поставил сверху аккуратную крышку. Несколько человек кивнули. Мужчина в пальто записал что-то в блокнот. Ланской еще держал телефон между ними, не выбирая сторону, потому что обе стороны были полезны.
Анастасия могла бы уточнить. Сказать, что он ответил не на то. Что она спрашивала не о методе, а о потребности. Что между «проверить модель» и «хотеть, чтобы модель оказалась правдой» есть маленькое расстояние, на котором человек чаще всего и спотыкается. Но она почувствовала, что следующая фраза прозвучит уже слишком личной. Не точной, а желающей попасть.
Она кивнула и вернула микрофон.
Руднев посмотрел не на нее, а чуть левее — туда, где сидел зал. Ответ ушел мимо аккуратно, не задев мебели.
Вопросы продолжились, но уже иначе. Анастасия слушала вполуха. Кто-то спрашивал про серийных убийц. Кто-то — про религиозные практики очищения. Кто-то пытался осторожно подвести Руднева к тому, что зло все-таки существует как самостоятельная сила, и в этом «все-таки» было столько детского желания, что Анастасии стало неловко за незнакомого человека. Руднев отвечал спокойно, возвращая разговор в безопасную область терминов, но после ее вопроса что-то в нем стало чуть жестче. Не хуже. Ровнее.
Он больше не брал стакан.
Вода стояла рядом, прозрачная, с маленькими пузырьками у стекла. На поверхности отражался белый прямоугольник экрана. Иногда, когда Руднев двигался, отражение ломалось и собиралось снова.
Лекция закончилась без эффектной финальной фразы. Руднев поблагодарил зал, организаторов, коллег, сказал, что часть материалов будет опубликована позже. Люди зааплодировали. Аплодисменты были долгими, но не бурными: благодарность образованных людей, которым дали почувствовать, что вечер после работы был потрачен не зря.
Проектор погас.
Белый прямоугольник исчез так быстро, что стена за кафедрой на мгновение показалась обнаженной. Без света она была плоской, казенной, с неровной краской и тонкой трещиной у потолка. Пока экран светился, стена притворялась окном. Теперь оказалась просто стеной.
Анастасия смотрела на трещину дольше, чем нужно. Она шла почти горизонтально, едва заметно отклоняясь вниз, как если бы кто-то очень давно надавил на здание пальцем, а потом убрал руку.
Люди начали вставать. Шорох вернулся сразу и с избытком. Куртки, молнии, голоса, неловкие проходы между рядами, просьбы пропустить, чей-то смех, чье-то «очень интересно, но спорно». Серьезные слова, еще минуту назад висевшие в воздухе, быстро растворялись в бытовом движении.
Ланской встал одним из первых. Он опустил телефон, проверил запись, провел пальцем по экрану. На его лице не было восторга. Скорее расчет: где начало, где кусок Руднева, где вопрос женщины из пятого ряда, где его собственная реплика. Он поднял глаза и поймал взгляд Анастасии.
На этот раз он не улыбнулся сразу. Сначала посмотрел внимательнее, как будто решал, стоит ли подходить сейчас или лучше сохранить ее как фрагмент для потом. Потом все-таки улыбнулся — мягче, почти по-человечески.
Анастасия взяла сумку. Не торопясь. Она не хотела выглядеть так, будто уходит от него. И не хотела оставаться ради того, чтобы это доказать.
У кафедры уже образовалась очередь. Люди подходили к Рудневу с вопросами, благодарностями, короткими признаниями, которые звучали как вопросы только из вежливости. Руднев слушал каждого ровно столько, сколько требовалось, чтобы человек почувствовал себя услышанным, но не успел занять пространство. Он снова надел очки. Взял стакан. На этот раз сделал глоток быстро.
Женщина с папкой убирала микрофоны. На столе рядом с ноутбуком лежал пульт, листы, салфетка с расползшимся влажным пятном. Край одного листа слегка повело от воды. Руднев заметил это, когда очередной слушатель отошел. Он убрал лист в сторону и положил сверху другой, сухой.
Анастасия спустилась на ряд ниже, потом остановилась у прохода. Ей не нужно было подходить к Рудневу. Вопрос уже был задан. Ответ получен. Формально разговор закончен.
Но трещина на стене все еще держалась в голове. Не как знак. Просто как вещь, которую увидела и теперь не могла развидеть.
— Сильный вопрос, — сказал Ланской рядом.
Он подошел сбоку, не перекрывая ей проход. Телефон уже был убран, но неглубоко — в руке, экраном к ладони. Так человек держит предмет, который в любой момент может снова стать нужным.
— Не уверена, что сильный, — сказала Анастасия.
— Тогда неудобный. Это даже лучше.
— Для кого?
Ланской посмотрел на нее, потом на Руднева у кафедры. Быстро. Сравнил два кадра.
— Для всех, кто делает вид, что пришел только за знанием.
Анастасия не ответила. Фраза была неглупая. И слишком хорошо готовая к тому, чтобы понравиться произнесшему.
— Максим, — сказал он. — Хотя вы, кажется, уже поняли.
— Анастасия.
— Да, я слышал.
Он произнес это без фамильярности, но с тем легким присвоением, которое появляется у людей, привыкших помнить имена только после того, как имя стало полезным.
У кафедры Руднев поднял голову. Его взгляд остановился на них. Не задержался надолго, но этого хватило. Он что-то сказал пожилому преподавателю, пожал ему руку и начал складывать бумаги. Очередь редела.
— Он вас заметил, — сказал Ланской.
— Вы тоже.
— У меня работа проще. Я замечаю тех, кто портит гладкий звук.
— И что потом с ними делаете?
Ланской чуть усмехнулся. Не обиделся.
— Зависит от того, насколько красиво портят.
Анастасия посмотрела на его телефон. Он понял и поднял свободную руку, будто сдавался.
— Я не выкладываю людей без согласия, если это не публичное выступление.
— Это было публичное выступление?
— Лекция — да. Ваш вопрос — технически тоже.
— Технически.
— Но я могу замазать лицо.
Он сказал это легко, почти заботливо. Анастасии стало неприятно именно от этой легкости. Как будто ее лицо было не ее, а небольшая техническая проблема в хорошем материале.
— Не надо меня замазывать, — сказала она. — Просто не используйте.
Ланской не ответил сразу. На секунду в нем мелькнуло что-то настоящее: досада, может быть, даже уважение к препятствию. Потом лицо снова стало удобным.
— Договорились. Пока.
Слово «пока» осталось висеть между ними чуть дольше, чем требовалось. Не обещание, но и не точка.
Руднев уже шел к ним от кафедры. В руках он держал папку и пульт. Без микрофона, без экрана за спиной, он выглядел ниже, чем во время лекции, но не слабее. Скорее плотнее. Как предмет, вынутый из витрины.
— Анастасия Лужайкина, верно? — спросил он.
— Верно.
— Ваш вопрос был точным.
Она заметила, что он не сказал «интересным». Точный вопрос сложнее похвалить и легче обезвредить.
