Ферма

Бен стоял в десяти шагах. Двое держали его за плечи. Заставляли смотреть.

Пастух снял передник. Под ним была всё та же белая рубашка, но теперь она казалась погребальным саваном. Он достал нож. Тот самый, с костяной рукоятью. Подошёл к Журналистке.

— Ты говорила, что мой Бог — психопат, — сказал он негромко, почти интимно. — Ты ошибаешься. Мой Бог — справедлив. Он даёт выбор. Ты выбрала прийти сюда. Ты выбрала говорить. Ты выбрала бежать. Ты выбрала бунтовать. Каждый раз тебе давали выбор, и каждый раз ты выбирала смерть. Так кто здесь психопат, дитя?

— Ты, — прохрипела она. — Ты и твой бог. Вы оба.

Он улыбнулся печально и поднял нож.

И тогда она закричала. Но не от страха.

— Сейчас! — крикнула она. — Сейчас, или никогда!

Где-то сзади, в толпе Овец, что-то хрустнуло. Короткий вскрик. Звук падающего тела.

Овца 9 стояла над упавшим Овцой 7, и в руке у неё был камень — тот самый, который она не бросила в чан, а спрятала в складках платья. Она ударила его в висок. Он рухнул, как мешок с зерном.

— Что ты делаешь?! — заорал Пастух, поворачиваясь.

И тут началось.

Овца 3, тот, что с верёвкой на поясе, бросился к нему. Не на Пастуха — на Журналистку. Он резал верёвки на её запястьях тем самым ножом, который она просила у Овцы 9 через записку — кухонным ножом, украденным из общей столовой. Он передал его ей.

— Ты с ума сошла, — шептал он, пиля верёвку. — Мы все умрём.

— Лучше умереть, — сказала она и села, растирая руки.

Пастух стоял у помоста и смотрел. Лицо его было страшно. Не гнев — изумление. Так смотрит хозяин на взбесившийся скот. Так смотрит бог на восставшую тварь.

— Остановитесь, — сказал он. — Остановитесь, и я прощу. Остановитесь, и наказания не будет. Только она. Только чужое. А вы — мои. Вы моё стадо. Я ваш Пастух.

Овцы замерли.

Привычка была сильнее страха. Сильнее ярости. Привычка подчиняться. Привычка верить, что Пастух знает лучше. Что Пастух — отец. Что Пастух — путь.

Журналистка спрыгнула с помоста. Нож она держала обеими руками. Лезвие дрожало.

— Вы слышите его? — крикнула она. — Он говорит «моё стадо», как говорят «мой скот». Вы для него скот. Вы для него вещи. Он убил мать этой девушки. Он убьёт её дочь. Он будет убивать, пока вы позволяете. Сколько ещё? Сколько имён вы закопаете, прежде чем поймёте: он не Бог. Он просто человек. Человек из плоти и крови. Человек, который боится. Посмотрите! Посмотрите на него сейчас!

Пастух действительно боялся. Впервые. На его лбу выступил пот. Он держал нож перед собой, но рука дрожала. Он не был воином. Он был мясником. Он привык резать связанных.

— Убейте её, — приказал он. — Убейте её, и всё будет как прежде. Я обещаю. Я обещаю год без жертв. Два года. Только убейте её.

Никто не двинулся.

— Я ваш Пастух! — закричал он. — Я помазанник Божий! Я говорю от Его имени! Кто против меня — против Него!

И тут Бен, стоявший в стороне, сделал шаг вперёд.

— Ты не от имени Бога, — сказал он тихо. — Бог не убивает детей. Бог не режет матерей. Ты — просто человек. Ты — злой человек. И ты — старый. Ты скоро умрёшь. И тогда мы будем свободны.

— Свободны? — Пастух расхохотался. Это был страшный смех, лающий, почти собачий. — Вы думаете, если убьёте меня, вы станете свободны? Глупцы. Вы — Овцы. Вы не умеете быть свободными. Вы сдохнете без Пастуха. Или найдёте нового. Хуже меня. Гораздо хуже. Потому что я хотя бы любил вас. По-своему, но любил. А новый будет просто голоден.

— Заткнись, — сказала Овца 9 и шагнула к нему.

Он взмахнул ножом. Она отшатнулась. Но сзади на него навалился Овца 8, кузнец, обхватил за плечи. Пастух ударил его ножом в бедро. Кузнец взвыл, но не отпустил. Тогда подоспел Овца 3, ударил Пастуха в руку — нож выпал, звякнул о землю. Потом подоспели другие. Не все. Только четверо. Остальные жались к стенам, смотрели, не вмешивались.

Его повалили на землю. Он бился, кричал, выкрикивал проклятия на том древнем языке, на котором пел молитвы. Потом на него упала тень.

Журналистка стояла над ним с камнем.

— Это за Овцу 4, — сказала она и опустила камень.

— Это за Бена.

— Это за всех, кого ты убил.

— Это... просто потому, что ты чудовище.

Камень поднимался и опускался. Крови было много. Она текла по земляному полу, смешиваясь с пылью. Овцы смотрели. Кто-то плакал. Овца 1 упал на колени и шептал молитвы. Овца 7 держался за разбитую голову и не понимал, что произошло.

Наконец она остановилась. Камень выпал из рук. Она стояла над телом, тяжело дыша, вся забрызганная.

— Всё, — сказала она. — Конец. Вы свободны.

Тишина.

Потом Овца 1 поднял голову и спросил дрожащим голосом:

— Что теперь?

Никто не знал.

Бен смотрел на тело Пастуха. Он лежал на спине, раскинув руки, лицо превратилось в кровавую маску. Посох валялся рядом. Белая рубашка стала красной. Он был похож на свои жертвы. Он был просто человек.

— Мы должны уйти отсюда, — сказала Журналистка. — Все. Собрать еду, воду. Идти к трассе. Вызвать полицию. Вы свободны.

— Свободны, — повторила Овца 5. Она попробовала слово на вкус. Оно было незнакомое.

— Я не уйду, — сказала вдруг Овца 12, хромая. — Здесь моя земля. Здесь дом. Куда я пойду? Я старый.

— И я не уйду, — сказала Овца 11. — Там, в миру, нас посадят в тюрьму. Мы убивали. Мы все убивали. Мы держали жертв. Мы голосовали. Мы соучастники.

— Но вы же не виноваты! — воскликнула Журналистка. — Он заставлял вас.

— Заставлял? — Овца 3 покачал головой. — Я сам бросил камень в твой чан. Час назад. Никто не держал мою руку.

Она замолчала. Ей нечего было возразить.

Ночь прошла в спорах.

Они сидели в общей столовой, при свечах. Тело Пастуха оставили в сарае. Никто не хотел к нему прикасаться. Никто не решался вымыть пол.

Они спорили до рассвета. Уходить или остаться. Звать полицию или хоронить молча. Что делать с детьми, с хозяйством, с оружием, с ножами.

Где-то под утро Овца 2, отец Бена, сказал:

— Нам нужен новый Пастух.

Журналистка вскинулась:

— Вы что, не поняли? Не нужно никакого Пастуха. В этом весь смысл. Вы сами. Сами решайте.

— Мы не умеем, — сказал он просто.

— Научитесь.

— Легко сказать. — Он посмотрел на неё воспалёнными глазами. — Ты завтра уйдёшь. Напишешь свою статью. Получишь премию. А мы останемся. Нам жить. Нам растить детей. Кто нас защитит? Кто нас накормит? Кто скажет, что правильно?

— Правильно — не убивать.

— А что, если придёт голод? А если придёт чума? А если кто-то согрешит? Кто решит, что делать?

— Суд. Собрание. Голосование.

— Мы голосовали сегодня. Мы выбрали тебя. — Он опустил глаза. — И мы бы смотрели, как тебя режут, если бы ты сама не...

Он не договорил.

Журналистка обвела взглядом лица. Усталые, испуганные, пустые. Она поняла: они не готовы к свободе. Свобода для них — пропасть. Пастух сорок лет вбивал в них одно: вы ничто. Вы скот. Вы не можете без меня.

И теперь он мёртв, но его слова живы. Его голос звучит в каждом из них.

— Дайте мне день, — сказала она. — Один день. Я напишу правила. Законы. Как управлять фермой без Пастуха. Справедливо. Без жертв.

Она пошла в свою комнату. Бен пошёл за ней.

— Ты правда думаешь, что можно без Пастуха? — спросил он тихо.

— Можно. Нужно. Иначе всё это было зря.

— А если завтра утром кто-то наденет его передник? — тихо спросил он.

Она резко обернулась. Бен смотрел на неё серьёзно, без страха.

— Этого не будет, — сказала она.

— Ты так уверена?

— Я прослежу. Я останусь, пока они не привыкнут. Неделю. Месяц.

— Месяц — не навсегда.

— Ты просто устал. Иди спать.

Он ушёл. Она села за стол и начала писать на обрывках бумаги, найденных в комнате Пастуха. Правила. Законы. «Статья 1. Никто не имеет права лишать жизни другого человека». Рука дрожала.

Где-то в сарае, в темноте, тело Пастуха лежало в луже собственной крови. И когда луна зашла за тучи и стало совсем темно, скрипнула дверь. Кто-то вошёл в сарай — тихо, крадучись. Постоял над телом. Наклонился.

Когда луна вышла снова, тело Пастуха лежало иначе. Передник исчез. Посох исчез. Исчез и нож с костяной рукоятью.

А на рассвете, когда Журналистка заснула над своими законами, в дверь её комнаты постучали. Громко. Властно.

— Кто там? — спросила она спросонья.

Голос из-за двери ответил. И сердце её остановилось на миг, потому что голос был низкий, спокойный, наставительный.

Голос Пастуха.

— Благословен новый день, — сказал он. — Выходи на молитву.

Так кончается вторая глава.

Ибо стадо, оставшись без пастуха, рассеивается, но приходит другой пастух, и не узнают овцы лица его, ибо маска одна, а носящие её — многи.

Псалом 49:21 — «Ты это делал, и Я молчал; ты подумал, что Я такой же, как ты. Но Я обличу тебя»

Завет Передника

Стук повторился. Три удара — размеренных, тяжёлых. Не просьба. Приказ.

Журналистка села на койке. Сон слетел мгновенно, как испуганная птица. Рука сама потянулась к столу, где лежал кухонный нож — тот самый, которым вчера резали верёвки. Она сжала рукоять. Дерево было липким от чужого пота.

— Кто? — спросила она ещё раз, хотя уже знала ответ. Не умом — телом. Тело узнало этот голос раньше, чем мозг успел обработать звук. Так бывает, когда слышишь шаги умершего.

— Пастух, — ответил голос за дверью. — Открой.

Она не открыла. Она встала, бесшумно, как училась в горах, когда ходила с партизанами. Прижалась спиной к стене рядом с дверью. Если он войдёт, у неё будет секунда. Меньше.

— Ты не Пастух, — сказала она. — Пастух мёртв. Я убила его. Своими руками. Камнем. Ты не можешь быть им.

— Пастух не человек. Пастух — служение. Человек умирает. Служение остаётся.

Она рванула дверь на себя, выставив нож.

За дверью стоял Овца 1. Самый старый.

Он был в переднике. Кожаном, промасленном, с тёмными пятнами — теми самыми, что были на переднике убитого. Передник был ему велик, висел мешком на худых плечах. В левой руке он держал посох — тот самый, окованный медью. В правой — нож с костяной рукоятью. Он не поднял его. Просто держал, как держат ложку, как держат привычную вещь.

Но самое страшное было не это. Самое страшное было лицо. Вчера это было лицо загнанного, дрожащего старика, который падал на колени и шептал молитвы, пока она била Пастуха камнем. Сегодня лицо было спокойно. Даже торжественно. Оно сияло тем же тихим, усталым знанием, что сияло на лице покойного.

— Что ты делаешь? — прошептала она. — Сними это. Сними сейчас же.

— Не могу. Я избран.

— Кем? Кем избран?!

— Им. — Старик указал посохом куда-то вверх, в потолок, в небо. — Господь говорит со мной теперь. Всю ночь говорил. Я не спал. Я слушал.

— Господь? — Она шагнула вперёд, забыв о ноже. — Ты слышал, что я вчера говорила. Нет никакого бога, который требует жертв. Это всё ложь. Его ложь. Того, кто лежит в сарае с проломленной головой. Он был самозванец. Ты что, не понял?Овца 1 смотрел на неё без гнева. С жалостью. С той особенной жалостью, которую праведники испытывают к заблудшим.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Он не был самозванцем. Он был истинным Пастухом. Но он стал стар. Он стал жесток сверх меры. Господь отвернулся от него за гордыню. Поэтому Господь послал тебя. Ты была орудием. Бичом. Ты наказала его. А теперь Господь избрал меня — восстановить порядок.

— Порядок? Порядок — это убийство?

— Порядок — это служение. Без Пастуха стадо гибнет. Ты сама видела вчера: мы не знаем, что делать. Мы спорили до утра. Мы как овцы без пастыря — бросаемся друг на друга, кусаемся, топчем слабых. Только Пастух даёт мир. Только жертва даёт очищение. Он учил этому сорок лет, и это правда. Единственная правда, которую мы знаем. Ты можешь уйти сегодня. Я не держу тебя. Уходи. Но не отнимай у нас то, что держит нас вместе.

Она смотрела на него. На его тонкие руки в старческих пятнах, сжимающие посох. На босые ноги, распухшие в суставах. На передник, в котором он тонул. Это был не злодей. Это был сломанный человек, который нашёл способ не сломаться окончательно. Способ, который ему дали. Способ, который был единственным.

— Ты лучше, чем он, — сказала она тихо. — Я знаю. Я видела тебя вчера. Ты плакал, когда его убивали. Ты не хотел ничьей смерти. Ты можешь быть другим Пастухом. Без жертв. Без крови. Просто старейшиной. Просто советником.

Он покачал головой.

— Без жертвы нет очищения. Это как закон. Как гравитация. Не я это придумал. Не он. Это шло от начала. От первого Пастуха. Тот, кто был до него. И до того. Цепь. Если я разорву цепь, мира не будет. Будет хаос.

— Откуда ты знаешь? Пробовал?

— Не надо пробовать, чтобы знать. Я знаю сердце человеческое. Я здесь шестьдесят лет. Я родился здесь. Я видел тех, кто бунтовал. Я видел тех, кто бежал. Я видел тех, кто пытался жить без Пастуха. Мой отец пытался. Когда старый Пастух умер, мой отец сказал: «Хватит». Три дня они жили без правил. На четвёртый день брат убил брата из-за одеяла. На пятый они выбрали нового Пастуха. Самого жестокого. Потому что только жестокость держит страх. А страх держит мир.

— Это неправда. Люди могут быть другими.

— Могут. Там. — Он указал посохом на восток, где за холмами лежало шоссе. — Там у вас законы, полиция, суды. А здесь — ничего. Только мы. И Бог. И нож. Это наша правда. Ты не можешь её отменить. Ты можешь только уйти.

Она опустила нож.

За спиной старика, в коридоре, собирались люди. Она видела их тени. Они стояли и слушали. Они ждали, чем кончится разговор. Они ждали, кто победит: вчерашняя свобода или сегодняшний порядок.

— Я не уйду, — сказала она. — Пока не увижу, что вы не наденете этот передник снова. Я останусь.

— Тогда выходи на молитву, — сказал Овца 1 и повернулся к ней спиной. Пошёл по коридору, стуча посохом. Тени расступились перед ним. Они дали ему дорогу.