Куда ведут карты

Я могла бы не тратить годы на поиски. Не приезжать в Лондон. Не стоять под дождём у заброшенного дома.

Но я бы никогда не узнала Эштона.

Эта мысль пришла неожиданно — и застряла. Я сидела, сжимая письмо в руках, и понимала: да, она отняла у меня правду. Но цепочка событий, которую запустила эта ложь, привела меня сюда. В этот город. В эту мастерскую. К человеку, который отстранился под дождём и сказал «это было неуместно».

Я не знала, прощу ли я её. Но отчётливо поняла, что больше не хочу возвращаться в тот дом, где правду прячут в сундуках на чердаке.

Я сложила оба письма в шкатулку и закрыла крышку. Звук защёлки получился громче, чем я ожидала. Но прежде чем закрыть, я замерла. Что-то не давало мне покоя — что-то, что крутилось в голове с того самого момента, как я прочитала письмо миссис Уинтерс.

Восемь лет назад — она написала это в 1833-м. Значит, Джон Торн умер примерно в 1825 году. Мне тогда было пять. А карта — та самая, которую я украла в архиве и которую Эштон изучал все эти недели, — была датирована 1833-м. Я хорошо помнила эту дату. «Дж. Торн, 1833» — я видела её десятки раз, пока сидела в мастерской и ждала, когда он доработает. Я помнила каждую линию на той карте. Каждую пометку. Каждую букву.

Как такое может быть? Человек, которого не было в живых, не мог нарисовать карту восемь лет спустя после своей смерти. Не мог поставить на ней свою подпись. Не мог написать «Здесь всё началось».

Я сидела в темноте, глядя на закрытую шкатулку, и чувствовала, как внутри закипает злость — та самая, что привела меня в Лондон. Злость от собственного бессилия и недостаточной информации.

Карта всё ещё была в мастерской Эштона. И теперь у меня появилась причина вернуться туда. Не ради него, но ради правды.

В дверь снова постучали.

— Я оставила вам чай, — сказала Каролина из-за двери. — На лестнице. Он остынет.

— Спасибо, — ответила я.

И впервые за этот вечер улыбнулась.

***

На следующее утро я спустилась в гостиную. Каролина сидела у окна с книгой в руках, смотря на меня поверх страниц.

— Ты выглядишь иначе, — сказала она, откладывая книгу. — Не бледной, как последние дни, а… собранной. — Она помолчала. — Ты уже несколько дней не ходишь в мастерскую.

— Да.

— Что-то случилось? С мистером Эштоном?

Я села напротив. Каролина пододвинула мне чашку — налила заранее, ждала.

— Случилось, — сказала я. — Вернее, случилось раньше. А теперь я просто… перестала туда ходить.

Она молчала, не перебивая.

Я взяла чашку, но пить не стала — грела руки. И начала говорить. Впервые — всё как есть. Я рассказала ей про дождь и поцелуй. И про его слова: «Это было неуместно».

— И после этого ты не вернулась, — сказала Каролина. Это был не вопрос.

— Нет. Сначала пыталась понять — почему он так, что я сделала не так… — Я пожала плечами. — А потом поняла: какая разница. Тайна, из-за которой я приехала сюда, раскрыта. То, что нас связывало, закончилось. А ждать, что он скажет что-то ещё, или смотреть на закрытую дверь, на это у меня больше нет сил.

Я не рассказала ей о карте. О дате. О том, что Джон Торн, возможно, не умер. Это было только моей тайной.

Каролина отпила чай, не сводя с меня глаз.

— И что теперь?

— Теперь — не знаю. — Я чуть улыбнулась. — Наверное, просто жить дальше.

— Отлично, — сказала Каролина и вдруг подалась вперёд, и в глазах у неё заплясали озорные искорки. — Тогда у меня есть предложение. Бал у лорда Хардвика уже завтра.

Я скривилась.

— Каролина…

— Нет, послушай. — Она выставила ладонь. — Лорд Хардвик — это не тот случай, когда стоят у стенки и считают минуты до ужина. У него бывают художники, учёные, дипломаты — люди, с которыми есть о чём говорить. Музыка, оранжерея, никакой помпезности. И главное — там не будет ни одного человека, который знает, что с тобой произошло.

— Звучит заманчиво, — признала я.

— Это и есть заманчиво. Ты три дня просидела с мыслями об Эштоне. Хватит. Поехали. Просто… потанцуешь. Или не потанцуешь. Выпьешь шампанского. Посмотришь на людей, которые понятия не имеют, кто ты такая. Иногда это полезно.

Я задумалась. Три дня я действительно только и делала, что перечитывала письмо матери и думала о карте — той самой, что осталась в мастерской.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Пойду.

Каролина просияла.

— Тогда сейчас идём смотреть твоё платье. У меня есть идея. Та тёмно-синяя ткань, которую ты привезла из Норфолка…

— Я не хочу никого очаровывать, — предупредила я.

— И не надо. Просто надень платье, в котором ты себе нравишься. Всё остальное — по желанию.

Я кивнула. В душе впервые за эти дни нарастало предвкушение.

***

Следующие несколько часов пролетели незаметно. Мы поднялись в комнату Эмили, где на кровати были разложены несколько отрезов ткани. Беатрис, с присущей ей безупречной рассудительностью, сразу взяла дело в свои руки. Она методично перебирала ткани, прикладывала их к моему лицу, оценивая.

— Вот это, — произнесла она, задержавшись на отрезке нежно-голубого шёлка. — Он подчеркнёт цвет твоих глаз, но не будет перетягивать внимание на себя.

— Никакой вышивки, — отрезала она, когда Эмили потянулась за кружевом. — Простой лиф, чистые линии. Не порть.

Эмили надулась, но через минуту уже фантазировала о фасоне — как юбка будет кружиться в вальсе, как шёлк зашуршит при каждом шаге.

— Ты говоришь так, будто сама его наденешь, — заметила Каролина.

— Я надеваю его в своём воображении, — парировала Эмили. — Имею право.

Мы принялись за работу. Беатрис подкалывала ткань булавками точными и уверенными движениями. Эмили бегала к шкафу за катушками и кружевом. Каролина помогала держать рулоны, подавала ножницы и время от времени отпускала замечания, от которых мы все смеялись.

— Знаете, — сказала она в какой-то момент, — если бы лорд Хардвик знал, что четыре девушки в одной комнате способны создать платье за один вечер, он бы, наверное, попросил нас организовать мастерскую при его особняке.

— Он бы попросил нас не устраивать беспорядок в его особняке, — поправила Беатрис, не отрываясь от булавок. — Это разные вещи.

Постепенно из разрозненных кусков начало складываться нечто цельное. Лиф с неглубоким вырезом и рукавами три четверти. Юбка в пол — не слишком пышная, чтобы не путаться в танце.

— Примерь, — сказала Беатрис и накинула мне на плечи почти готовое платье.

Я повернулась к зеркалу. Свет из окна падал на шёлк, и он мерцал — не броско, а мягко, как вода в сумерках. Я провела рукой по гладкой ткани. В отражении стояла женщина, которую я давно не видела.

— Я в нём — всё ещё я. Только лучше, — сказала я.

Беатрис коротко кивнула:

— Именно так. Платье всего лишь рамка. Но картина — это ты.

Каролина подошла и обняла меня за плечи — просто так, без слов. В комнате пахло тканью, нитками и едва уловимо лавандой. За окном догорал закат, окрашивая небо в те же пастельные тона, что и шёлк на моих плечах.

— Завтра, — сказала я, глядя в зеркало. — Завтра будет хороший вечер.

И впервые за долгое время я не спрашивала себя, заслужила ли я его.

Глава XXVI

В которой я иду на бал

Бал проходил в большом зале особняка лорда Хардвика — просторном, со сводчатыми потолками и широкими окнами, драпированными тяжёлыми бархатными шторами цвета спелой вишни. Зал был украшен свечами и цветами. Гирлянды из живых роз оплетали колонны, и их запах смешивался с ароматом духов и воска. В воздухе витала лёгкая дымка — то ли от дыхания сотен гостей, то ли от тепла множества свечей в массивных бронзовых канделябрах.

Я вошла вместе с девушками, и ослепительный свет ударил мне в глаза. На мгновение я замерла на пороге, очарованная блеском нарядов, мерцанием кристаллов на люстрах и переливами шёлка и атласа. Музыка — лёгкая, воздушная мелодия вальса — обволокла меня, как шелковый шарф.

— Не стой как истукан, — шепнула Каролина мне в ухо. — Ты здесь не на суде.

Мы нашли место у стены, где можно было наблюдать за танцующими и не привлекать лишнего внимания. Каролина, едва заняв позицию, принялась за своё. Её взгляд скользил по толпе с точностью навигатора.

— Смотри, Лизз, вон там лорд Фицджеральд — он пишет статьи о путешествиях по Африке. А рядом с ним — мисс Грейсон, она великолепно играет на арфе. Видишь того молодого человека в тёмно-синем фраке? Это мистер Лоусон, он недавно вернулся из Испании с коллекцией античных гравюр…

Эмили улыбалась, ловила взгляды молодых людей и тихонько хихикала, прикрываясь веером. Беатрис смотрела на происходящее с лёгким скепсисом, время от времени бросая замечания:

— Опять эти вечные разговоры о погоде и последних театральных премьерах. Как будто за десять лет ничего не изменилось.

Я медленно обводила взглядом помещение. В центре зала кружились пары — дамы в пышных юбках, кавалеры в строгих фраках. У стен стояли группы гостей: дамы в жемчугах и перьях обсуждали последние новости, джентльмены с бокалами шампанского вели беседы о политике и искусстве. Официанты в ливреях бесшумно скользили между гостями, предлагая шампанское и лёгкие закуски на серебряных подносах. Где-то в глубине зала, на небольшом возвышении, играл квартет: скрипка, виолончель, флейта и клавесин.

Аромат роз смешивался с тонкими нотами лаванды, жасмина и бергамота. Свет от сотен свечей отражался в зеркалах, развешанных между колоннами, умножая пространство, делая его почти бесконечным.

— Вон там, — сказала Каролина, показывая на высокого мужчину, который стоял у окна. — Это лорд Эшворт. Он только что вернулся из Италии. Его состояние огромно.

Эмили усмехнулась.

— Ты уже выбрала его?

— Я просто смотрю, — сказала Каролина. — К тому же он не один. Видишь ту девушку рядом? В голубом платье с кружевной отделкой? Это его сестра, Сесилия Эшворт.

Эмили слегка прищурилась, вглядываясь.

— О… — её тон невольно смягчился. — Да, она действительно очень красива.

— Изысканная, как фарфоровая статуэтка, — подхватила Каролина. — Говорят, у неё безупречные манеры и великолепный голос. На последнем приёме она пела — все были в восторге.

— А сам лорд Эшворт? — уточнила Эмили, всё ещё изучая пару взглядом. — Он кажется… сдержанным.

— О, он холоден, как мраморный камин в январе, — фыркнула Каролина. — Но это только снаружи. Те, кто знает его ближе, говорят, что он предан семье. И очень оберегает Сесилию. Видела, как он чуть подвинулся, чтобы заслонить её от сквозняка? Мелочь, а показательно.

Эмили улыбнулась.

— Значит, ты теперь мечтаешь не только о его состоянии, но и о его заботе?

Каролина рассмеялась.

— Скажем так: я начинаю видеть больше деталей. И детали эти весьма привлекательны.

Она снова посмотрела в сторону Эшвортов. Сесилия в этот момент подняла голову и рассмеялась — легко, звонко, будто рассыпались серебряные колокольчики. Лорд Эшворт на мгновение смягчился и слегка коснулся её плеча, словно одобряя.

— Да, — тихо добавила Каролина, — она действительно очень красивая. И, кажется, делает его чуть человечнее.

Я улыбнулась. Каролина была в своей стихии. Она знала всех, знала, как говорить с ними, знала, как привлекать внимание. Она была там, где должна была быть.

Вдруг музыка сменилась, и Каролина схватила меня за руку:

— Пойдём! Ты должна танцевать!

— Но я не готова…

— Готова, — твёрдо сказала она. — Просто доверься музыке. И себе.

Она вывела меня в центр зала. Кто-то из кавалеров тут же предложил руку — высокий молодой человек с приветливой улыбкой и ясными голубыми глазами.

— Разрешите? — спросил он.

Я кивнула, и мы вступили в танец.

Сначала я двигалась неуверенно, сбивалась с ритма, боялась наступить партнёру на ногу. Он заметил и улыбнулся:

— Не смотрите под ноги. Смотрите на меня. Здесь только мы.

Я подняла глаза. Он танцевал легко, без напряжения, и уже через минуту мы поймали общий ритм. Движения становились плавнее, увереннее. Я больше не думала о том, как выгляжу, что обо мне подумают.

Танец — странная вещь. В детстве мать настояла, чтобы я брала уроки, — один из немногих случаев, когда она проявила настойчивость. «Каждая благородная леди должна знать четыре вещи, — говорила она. — Как держать спину, как вести беседу, как играть на фортепиано и как танцевать. Всё остальное — по желанию». Я ненавидела эти уроки. Ненавидела учителя танцев — сухого старика с ледяными пальцами, который вечно поправлял мои плечи и вздыхал так, будто я была худшей ученицей в его жизни. Но мать была непреклонна. «Ты ещё скажешь мне спасибо», — говорила она. И теперь, кружась в вальсе в лондонском бальном зале, я впервые подумала: может быть, она была права.

Я вспомнила и другие дисциплины. Фортепиано — я так и не научилась играть ничего, кроме гамм, и то с ошибками. Беседа — здесь мои успехи были переменчивы: я умела слушать, но не умела говорить о пустяках. Спина — это у меня получалось лучше всего. Держать спину прямо, когда хочется согнуться, — этому меня научила не мать, а жизнь. А танец… Танец оказался единственным из четырёх, что действительно приносило радость.

Я поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Партнёр — его звали мистер Лоусон, тот самый, что вернулся из Испании с гравюрами, — заметил это и улыбнулся в ответ.

— Вы прекрасно танцуете, — сказал он.

— Это заслуга моей матери, — ответила я. — И одного очень несчастного старика с ледяными пальцами.

Он легко и искренне рассмеялся. И я вдруг поняла: этот бал — лучшее, что случилось со мной за долгое время.

Взгляд невольно скользнул по залу: вот Беатрис оживлённо беседует с седовласым джентльменом — похоже, они спорят о чём-то с азартом. Эмили кружится в танце с румяным молодым человеком, её смех звонко раздаётся над толпой. Каролина, заметив, что я танцую, одобрительно кивнула и подмигнула.

Когда вальс закончился, партнёр поклонился и поблагодарил меня. Я улыбнулась в ответ — искренне, без тени прежней скованности.

— Чувствуешь? — прошептала подошедшая Каролина. — Ты больше не в стороне. Ты внутри.

И я действительно это почувствовала. Не просто слова — а живое, пульсирующее ощущение: я больше не стояла в стороне. Я была внутри. Внутри жизни, которая оказалась шире, чем я себе представляла.

Вечер продолжался. Я танцевала ещё — с другим партнёром, потом с третьим. Разговаривала с незнакомыми людьми, смеялась над шутками, слушала истории о дальних странах и недавних открытиях. И с каждым новым мгновением это ощущение крепло: мир действительно становился больше. А я — свободнее.

***

В какой-то момент мы с Каролиной остановились у окна, чтобы перевести дух. За стеклом мерцали огни города, а в зале всё так же кружились пары, звенел смех, лилась музыка. Я глубоко вздохнула и улыбнулась. Впервые за долгое время я чувствовала себя не потерянной, а нашедшей что-то важное, что всегда было рядом, но оставалось невидимым.

А потом Каролина замерла. Её рука, до того легко опиравшаяся на подоконник, напряглась, и пальцы слегка побелели.

— Он должен был быть здесь, — сказала она, и её голос звучал расстроенно.

— Кто? — спросилая, поворачиваясь к подруге.

— Элиас Торн, — ответила Каролина, вглядываясь в толпу. — Он вернулся в город на этот сезон, помнишь, я говорила об этом? Я слышала, что он будет на балу, но я не вижу его.

Я почувствовала, как моё сердце пропустило удар.

— Торн? — переспросила я, и эта знакомая до боли фамилия прозвучала в ушах непривычно громко.

— Да, — сказала Каролина, поворачиваясь ко мне. — Ты не помнишь про него? Он один из самых богатых людей в Лондоне. Его семья владеет крупным состоянием. Отец был картографом, но он умер несколько лет назад. Сын унаследовал всё. Говорят, он много путешествовал. Вернулся только в этом сезоне. И ещё он очень скрытный и редко появляется в обществе.

Я смотрела в зал, но уже не видела ни пар, ни огней. Элиас Торн. Сын Джона Торна. Сын человека, которого я искала. Сын человека, который умер — или не умер — и чья карта была датирована годом, которого он, возможно, не застал.

И вдруг меня осенило. Карта. «Дж. Торн, 1833». Если Джон Торн умер восемь лет назад, он не мог подписать карту. Но Элиас Торн — его сын — мог. Он знал почерк отца. Он мог поставить его подпись. Он мог написать «Здесь всё началось».

Всё встало на свои места. Не Джон Торн создал эту карту — его сын. Только зачем? На этот вопрос у меня не было ответа. Но главное, что теперь этот сын где-то здесь, в Лондоне. Может быть, скоро появится в этом самом зале.

— Я не знаю этого имени, — сказала я медленно, — но я знаю его отца.

Каролина удивлённо посмотрела на меня, приподняв брови:

— Ты знала Джона Торна?

— Моя мать была с ним связана, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я искала его. Долго. И я нашла карту, помнишь? Его карту. Вернее… — я запнулась, — я думала, что его. Но теперь понимаю: её мог подписать Элиас. Если его отец умер, карту мог сделать сын. Он наверняка знал почерк и знал, как его отец рисовал.

— И ты не знала, что у него есть сын? — тихо спросила Каролина.

— Нет, — ответила я. — Мать не говорила мне, что у него была семья в Лондоне.

Я смотрела в зал, и с каждым мгновением внутри меня разрасталось новое чувство. Сын. У Джона Торна был сын. И этот сын, возможно, оставил мне послание на карте. «Здесь всё началось». Что началось? И почему он подписался именем отца?

Я неотрывно смотрела на дверь, словно надеясь, что вот-вот она распахнётся и на пороге появится тот, кто носит фамилию Торн. Я не могла объяснить себе, почему так сильно хочу его увидеть. Но внутри зрело твёрдое убеждение: увидеть его жизненно необходимо.

Чтобы прийти в себя, я вышла из зала в коридор. Здесь было тихо и прохладно — ни музыки, ни смеха, ни шёпота гостей. Звуки бала остались позади, словно за невидимой завесой. Пройдя несколько шагов, я заметила приоткрытую дверь, ведущую на балкон. Лёгкий порыв ночного ветра коснулся лица, и я невольно направилась туда — прочь от яркого света и многолюдья, туда, где воздух был чище, а мысли — яснее.

***

Я вышла на балкон и остановилась у перил. Город раскинулся передо мной — мерцающие огни, силуэты домов, далёкие отблески фонарей на мостовых. Внизу, в саду, шелестели листья старых лип, а где-то вдалеке слышался размеренный стук колёс проезжающей кареты.

Ночной воздух мягко коснулся лица, принося с собой запах влажной земли после недавнего дождя и едва уловимый аромат поздних роз из сада Хардвиков. Я прислонилась лбом к прохладному камню колонны, позволяя прохладе остудить разгорячённое лицо и растревоженные мысли.

Я услышала шаги — лёгкие, почти неслышные, но отчётливые в ночной тишине. Обернулась, вглядываясь в полумрак балкона. Мне показалось, что шаги остановились: кто-то замер за соседней колонной, слившись с тенью. Я напрягла зрение, но никого не увидела — лишь игру лунного света и тени от резных перил. Уже хотела отвернуться, решив, что это всего лишь игра воображения, — когда услышала голос, от которого замерло сердце:

— Мисс Асквит.

Я резко повернулась. В коридоре, у самой стены, стоял мистер Эштон. Он был одет в чёрный сюртук, без шляпы, и смотрел на меня тем же взглядом, который я помнила, — внимательным, изучающим, будто он пытался прочесть что-то в чертах моего лица.

Несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга. Вокруг нас царила тишина, нарушаемая лишь отдалёнными звуками бала — приглушённым смехом, шёпотом гостей, мерным ритмом вальса. Луна освещала профиль мистера Эштона, подчёркивая линию скул и тень от ресниц.

— Я был в зале, — сказал он. — Но я не хотел привлекать внимания. И я увидел, как вы вышли.

— Вы следили за мной? — наконец выговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце билось чаще обычного.

Он слегка склонил голову, словно извиняясь за свою настойчивость:

— Не следил, мисс Асквит. Я знал, что вы будете здесь, и хотел поговорить с вами наедине. Бал — не лучшее место для серьёзных разговоров.

Я замолчала, вглядываясь в его лицо. Всё во мне сопротивлялось тому, чтобы говорить с ним после его поступка. Я до сих пор не простила ему того, как он отверг меня в самый важный момент, оставив одну разбираться с последствиями. Его молчание тогда ранило меня сильнее, чем я готова была признать.

Но сейчас было кое-что важнее. Гораздо важнее.

— Я узнала кое-что сегодня, — выпалила я.

— Что именно? — уточнил мистер Эштон, слегка наклонив голову.

— Я узнала, что у Джона Торна был сын. Элиас Торн. Он вернулся в Лондон, и Каролина ждала его на балу, но он не пришёл, — я говорила быстро, будто боялась, что если остановлюсь, то потеряю решимость.

Я смотрела на него и не знала, о чём он думает. В его глазах я прочла смесь удивления, тревоги и, возможно, сожаления.

— И ещё кое-что, — добавила я. — Я получила письмо от матери. Она написала, что Джон Торн умер восемь лет назад. Но карта — та самая, что вы держали в руках, — датирована 1833 годом. Если Джон Торн умер в 1825-м, он не мог её подписать. Значит, карту сделал кто-то другой. Кто-то, кто знал его почерк.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Вы знали об этом? Что карта подписана не им?

Он слишком долго молчал. Ветер шевельнул край его сюртука, донёс до меня слабый запах табака и старой бумаги.

— Догадывался, — сказал он наконец. — Я заметил несоответствие в датах, когда изучал карту. Но я не знал наверняка.

— И вы не сказали мне.

— Я не был уверен.

— А теперь?

Он посмотрел на меня — долго, слишком долго.

— Теперь я думаю, что карту мог подписать Элиас Торн. Сын Джона. В память об отце. Или… — он запнулся, — или по какой-то другой причине.

— Вы знаете его? — спросила я. — Элиаса Торна?

Он отвёл взгляд.

— Возможно, — сказал он. — Но я не могу сказать вам больше. Пока не могу.

— Почему?

— Потому что есть вещи, которые я должен проверить. Сначала — проверить. Потом — рассказать. Не наоборот.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри борются злость и любопытство. Он знал больше, чем говорил. Он всегда знал больше. Но теперь у меня было преимущество: я знала имя. Элиас Торн. Сын Джона Торна. Человек, который, возможно, держал в руках ту же карту, что и я.

— Я хочу найти его, — сказала я твёрже, собрав волю в кулак. — Узнать, что случилось с его отцом. Почему он не вернулся к моей матери. Почему оставил её одну с надеждами, с разбитым сердцем…

Я замолчала, потому что вдруг осознала ещё кое-что. Уильям. Мой брат Уильям — он ведь тоже сын Джона Торна. Мать родила его до того, как вышла замуж за отца. И теперь выходило, что Уильям — не единственный сын. У Джона Торна был ещё один ребёнок. Элиас. Где-то в двух днях езды друг от друга жили два брата, которые, возможно, даже не знали друг о друге.

Я открыла рот, чтобы сказать об этом Эштону, и осеклась. Нет. Я больше не знала, смогу ли доверять ему. И пока я не узнаю всю правду, я не доверю ему ещё одну тайну.

— Что? — спросил он.

— Ничего. — Я встретила его взгляд. — Просто мысли.

— Зачем вам это? — наконец спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. — Что даст вам эта правда? Возможно, она причинит боль.

— Я хочу понять, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу знать правду, какой бы горькой она ни была. Всю жизнь я жила с вопросами без ответов. Теперь у меня появился новый шанс, и я не могу его упустить.

Он смотрел на меня долго, и я чувствовала, что он хочет что-то сказать, но не может. Слова застревают у него в горле — я видела это по его глазам, по тому, как дрогнули ресницы, как напряглась линия челюсти.

— Я попытаюсь помочь вам, — сказал он наконец, и голос его прозвучал чуть хрипло. — Если вы хотите найти его, я помогу вам. У меня есть кое-какие связи… и кое-какие догадки.

— Я хочу, — сказала я. — Но я не знаю, где его искать. Он ведёт очень замкнутый образ жизни, почти не появляется в свете.

Он ничего не сказал сразу. Лишь кивнул, задумчиво проведя рукой по перилам балкона. Он точно знает больше, чем говорит. Я только могла догадываться, какие тайны или воспоминания он хранит. Но я видела, что он не хочет причинить мне боль.

— Я должна вернуться, — сказала я, сделав шаг в сторону зала. Музыка вальса доносилась до нас, напоминая, что мир за пределами этого разговора продолжает жить.

— Я провожу вас до дверей, — предложил мистер Эштон.

Он молча пошёл рядом со мной. Его шаги были тихими, почти неслышными на мягком ковре. Когда я вошла в зал, он остался в коридоре — силуэт в полумраке, очерченный светом из открытых дверей. Я повернулась, чтобы посмотреть на него в последний раз, и увидела, как он делает шаг назад, растворяясь в темноте. На мгновение его глаза блеснули в тени — и он исчез.