Прайм-тайм

Таков был их договор. Вспоминая об этом, Янис вновь слышал бульканье воды, ощущал запах табака и прикосновение потертых подушек; вдвоем они часами сидели на диване и беседовали, и он говорил себе, что ему невероятно повезло. Так вышло, что Жеро и Али подготовили его к тому, для чего он был создан, – к полному владению телом и разумом. Никогда и ни за что не сдаваться.

Янис очень рано захотел стать военным; в то время он подумывал о морских коммандос. И снова именно Али, его дедушка, чье мнение так много для него значило, посоветовал внуку идти не в армию, а в жандармерию.

– Если ты хочешь быть военным, лучше помогать гражданам своей страны, чем убивать граждан другой.

Для Яниса это был тяжелый выбор – он каждый день тренировался, чтобы быть на пике формы. Какая особая карьера ждала его в жандармерии? Он слышал о местных подразделениях жандармерии, куда набирали людей прежде всего по их физическим способностям, однако смирился. Он не хотел предать память дедушки. Первые годы были довольно унылыми. Он, конечно, участвовал в операциях, но этого ему было недостаточно. Хотелось больше действий. Намного больше. Он чувствовал, как медленно погружается в беспросветную меланхолию. В 2015 году он, как и вся Франция, стал свидетелем ужасных терактов. Когда он увидел работу местного подразделения спецназа жандармерии в типографии в Даммартен-ан-Гоэль[9], его осенило. Он хотел быть среди них.

Янис выкладывался по полной. Выжимал из себя все соки. Но достиг своей мечты. Оказался в элите, там, где он мог влиять на ход вещей.

С тех пор он снова начал улыбаться, почувствовал радость жизни. Более того, национальная группа переговорщиков и его предыдущая подготовка давали ему ощущение, что он соединяет физическую работу с интеллектуальной. Дедушка гордился бы, если бы дожил, если бы не эта проклятая болезнь – рак легких.

Поэтому ультиматум Джой звучал как смертный приговор. Выбор между женой и дочкой – и своей мечтой.

Какой из него будет муж и отец, окажись он озлобленным на самом дне пропасти? Какое бы их ожидало будущее, если бы, глядя на жену, он не мог сдержать обиду? Спецназ был его второй семьей. Каждого из бойцов он знал лучше, чем самого себя. Вместе они прошли огонь и воду, все преодолели. Только товарищи понимали, что творится в душе Яниса, о чем нельзя никому рассказать, что нельзя разделить с посторонними. Только товарищи знали, какие они пережили вместе мучения, чтобы попасть в спецназ и удержаться в бригаде. Янис никогда не смог бы объяснить Джой, что он чувствует в тот страшный момент, когда врывается в дом, где засел псих, готовый умереть сам и утащить всех за собой, – в тот момент, когда понятно, что он может не выйти оттуда живым. Не мог объяснить ей, как приходится настраиваться психологически, когда пятнадцать часов кряду лежишь неподвижно в болоте на холоде и сырости, среди змей, наблюдая за подозрительным объектом, когда приходится мочиться под себя, а тело с каждым часом превращается в сплошную боль. Или как ей объяснить, что значит взять человека на мушку, держать его жизнь на прицеле, почувствовать, как у того замирает сердце в ожидании выстрела, нажать на спусковой крючок и увидеть, как разлетается на куски голова… делать выбор и жить с этим выбором и его последствиями до конца своих дней. Это не укладывается в привычные нормы, а такое существование нужно вести изо дня в день, по-другому невозможно. Джой никогда не сможет понять.

А они, в группе, смогут.

Но ты даже не попытался ей объяснить…

Он сжал кулаки. Эта битва уже проиграна. Они начали собирать вещи, она уже нашла новую квартиру. Все кончено, и он знал, что Джой так сильно злится на него за то, что им с дочерью он предпочел свое призвание, и тут уже ничего не изменишь. Она сердилась на него за то, что он не сумел или не захотел вкладывать в их брак столько же душевных сил, сколько отдавал спецназу. Немногие женщины могли бы смириться с таким отношением, и он ее понимал.

Он стиснул кулаки, пропахшие порохом после утренней стрельбы в подземном тире. Вот она, его жизнь. Запах пороха, непрестанные тренировки, постоянные мелкие травмы, напряг от необходимости быть постоянно готовым ко всему. И воспоминания о проведенных операциях, порой безумных. Он откинулся на стуле и достал телефон из кармана спортивных брюк. Никаких сообщений. Янис не знал, чем заняться. Он уже хотел написать Джой, извиниться, сказать, что он кретин, что любит ее, когда дверь с грохотом распахнулась и вошел Ш2 с суровым выражением лица. Шеф 2 – полковник, который руководил базой под началом генерала.

– Вторая бригада в первой готовности только что отправилась в Бовэ – там в тюрьме псих убил надзирателя, – объявил Шеф без предисловий. – Готовьтесь, вы переходите на первую готовность.

Все понимали, что это означает. Конец инструктажа, и они помчатся переодеваться в форму спецназа. Теперь, если где-то во Франции возникнет любая кризисная ситуация и понадобится вмешательство спецназа, они должны уже сидеть по машинам – только успеть выслушать задание и рвануть туда.

Янис убрал телефон. Сообщение для Джой подождет.

4

«Арена звезд» гудела, как улей. Она положила на язык таблетку «Долипрана 1000»[10] и запила глотком теплого кофе. Три часа. Съемочные группы заканчивали просмотр сюжетов, отобранных в течение дня, подгоняли тайминг, проверяли юридические моменты – что разрешено сказать или показать. До дневной планерки оставалось всего тридцать минут, чтобы подтвердить, уточнить или отменить план, составленный утром. Нужно ускориться. И Шарлен опять ела салат прямо из контейнера, примостив его на краешке стола и уткнувшись носом в компьютер. Как обычно.

Бакари, ассистент ведущего выпуска новостей (не путать с личным ассистентом ведущего – та ведает его связями с общественностью и перепиской), прошел мимо Шарлен и постучал в дверь Поля, чтобы напомнить, что уже пора. Так он делал по десять-двадцать раз на дню, когда Поль-журналист брал верх над Полем-ведущим, отнимая у того драгоценное время подготовки к эфиру.

– Летучка через тридцать минут!

– Сейчас добью хронику и буду готов, – отозвалась звезда из-за матово-стеклянной двери.

Хроника – это конец выпуска новостей. Сообщения, которые поступают в течение дня и заслуживают освещения, но неприоритетны. Сюжеты, которые вырежут в случае непредвиденных обстоятельств. Поль любил заниматься этим сам, потому что умел заставить их звучать по-особому.

Шарлен помассировала виски. Проклятая мигрень. Она неотрывно смотрела на любимую кружку, которая следовала за ней повсюду, – подарок покойного отца, когда ее приняли на работу в редакцию. Кружка была белая, с изображением золотой семерки и надписью «Моей дочке – журналистке номер один». Это выглядело до смешного нелепо и на редкость безвкусно. Шарлен сказала тогда отцу, что «Золотых семерок», которыми когда-то награждали телевизионщиков, уже давно не существует, но он так старался, заказывал специальную гравировку, и она оставила кружку как свидетельство отцовской любви. Господи, сколько воды утекло с тех пор!

Перед глазами мелькали расплывчатые фигуры.

Шарлен откатилась от стола и окинула взглядом редакцию с ее обычной, вообще говоря, немного безумной суетой. Она вглядывалась в лица коллег, которых и так уже знала наизусть или почти наизусть. У большинства были семьи – муж или жена, дети… Значит, это совместимо с работой. Если встретишь подходящего и понимающего человека. Ага, если… – подумала Шарлен, вспомнив о своих неудачных романах.

Она злилась на мать. Звонок взбудоражил сильнее, чем она думала. Внезапно она почувствовала головокружение, приступ тревоги. Действительно ли ей хочется прожить этот день? И следующие, те, что последуют за ним? Создана ли она для…

СТОП!

Она сделала долгий выдох, прикрыв веки, чтобы прийти в себя.

Вокруг трудились коллеги – уткнулись носом в свои листы или экраны, не замечая ее. «Спускаюсь в переговорную», – говорила одна. «Я связался с Тимом по поводу сюжета о Тулузе, он хочет знать, можно ли сэкономить десять секунд», – произносил другой голос, а где-то дальше паниковали: «У нас нет фотографии мэра для врезки!»

Да, сейчас не время… Соберись!

Шарлен открыла глаза.

Перед ней, опершись о стол, стоял главный редактор новостей, Родрик. Его поредевшие кудри вились над головой, как вечный дым, который, должно быть, клубился внутри от неустанного кипения мозга. В неизменном жилете поверх рубашки – в этот понедельник на нем был жилет в сине-зеленую шотландскую клетку (жилетов у него было с полдюжины, и он постоянно их менял), с цепочкой карманных часов, прикрепленной к пуговице. Он усердно культивировал этот карикатурный образ.

– Ты в порядке?

Удивившись, она кивнула.

– Надеюсь, ты не подхватила ковид от Лорен?

– Нет, не волнуйся, просто не выспалась.

Успокоившись, он заговорил тише, показывая, что тема становится более личной:

– Ты слушаешь метал, да?

– Э-э… да, среди прочего.

– Отлично. Потому что на шестнадцатилетие старшего хочу подарить ему два билета на концерт, но я в этой музыке психопатов ни бум-бум.

Шарлен кивнула:

– Я займусь.

– Ты просто звезда, Шарли, – сказал он, уже уходя, и показал ей большой палец.

Это вся моя личная жизнь, про себя вздохнула она. Покупать билеты для чужих детей.

Эй, сейчас заплачешь, стоп, красная зона! У тебя есть дела поважнее.

Надо бы взять паузу, куда-то поехать. Все хуже, чем она думала: мать сумела всколыхнуть ее тревоги.

Было бы лицемерием сваливать все на нее, и я это прекрасно знаю.

Она дошла до такого состояния не из-за матери. Это результат накопившихся разочарований, череды психических срывов. Она пыталась уцепиться за обломки. Разумно или нет – не имело никакого значения, только бы выжить, продержаться. Найти причину продолжать. Существовать. Не важно, какой ценой, с какими шорами на глазах.

В динамиках «Арены звезд» прозвучал голос Дана, первого заместителя главного редактора:

– Дневная планерка через пять минут.

Это был сигнал. Шарлен взяла ноутбук и кружку и встала. С этого момента все помчится вперед, прямо к вечернему выпуску. У Шарлен была пауза – подумать, пожалеть себя, а теперь все, времени больше нет.

И слава богу. Какая только ерунда не лезет в голову, стоит расслабиться.

После дневной планерки, на которой окончательно сформировали содержание вечернего выпуска, Шарлен осталась в просторном круглом зале с главным редактором, его заместителем Даном и небольшой командой, чтобы доработать детали; затем они помчались отвечать на вопросы журналистов и пересмотреть некоторые репортажи, чтобы подстроиться.

18:30. Поль Даки-Ферран после неоднократных напоминаний Бакари вышел из своего кабинета, направляясь в костюмерную и на грим.

Пора идти в студию.

В святая святых. Все так же с ноутбуком под мышкой и кружкой в руке Шарлен спустилась пешком по лестнице на второй этаж. Так было заведено. После 17:00 никто из тех, кто обеспечивал эфир, не пользовался лифтом. Если застрянешь – катастрофа.

Производственная зона представляла собой огромный прямоугольник в центре башни «Медиаплекса». Строго регламентированное пространство. Входы выглядели необычно, словно подчеркивали, что ты проникаешь в особое, уникальное место – стены из белого дерева, расчерченные полосами светодиодов, от которых исходили лучи света, словно линии схода в будущее, – разве не в этом суть информации? Входные тамбуры напоминали шлюзы космической станции с ослепительной неоновой подсветкой по периметру, что создавало некоторые неудобства – она подчеркивала малейшие дефекты кожи. Лучше здесь не фотографироваться.

Шарлен поздоровалась с охранником в костюме. Он стоял возле главного входа, следя за теми, кто входит и выходит. Шарлен поднесла пропуск к цифровому прямоугольнику, затем приложила большой палец к экрану для биометрической проверки. Индикатор стал зеленым, и дверь разблокировалась.

На мостике царило оживление. Мостиком называлось центральное пространство со стенами, обитыми кожей такого же безупречно белого цвета, как и все остальное. Оно напоминало футуристическое видение рая. Отсюда можно было попасть во все рабочие помещения производственной зоны. Коридор с залами монтажа и микширования, кабинеты главных монтажеров, зал набора текста, а напротив – залы просмотра, режиссерская и, конечно, главная студия. Винтовая лестница вела на антресоли, где находился переход с застекленной стеной, из которого просматривалась вся студия новостей, а дальше – гримерные, парикмахерская и салоны для приема важных гостей.

В это обширное пространство допускались только те, кто непосредственно участвовал в создании вечернего выпуска. Днем здесь было пустынно и тихо, но с приближением главного эфира небольшое закаленное войско приходило в движение, перемещаясь во всех направлениях, чтобы гарантировать, что все будет готово вовремя.

Легко узнаваемый издали охранник в черной форме совершал вечерний обход: за девяносто минут до выпуска новостей все входы в производственную зону, кроме главного, блокировались после проверки. Магнитные замки на дверях загорались красным, пройти через них было невозможно. Лучше не опаздывать и не пытаться войти с черного хода, иначе придется обходить всю зону по периметру, что займет минимум пять минут.

Слева у монтажных кабин и кабин микширования сновали журналисты, дорабатывая свои сюжеты. Справа суетились остальные сотрудники, включали все экраны и проверяли работу серверов, а напротив, в режиссерской, готовились к приближающемуся действу.

Шарлен столкнулась с Полем Даки-Ферраном, который спускался по винтовой лестнице в центре мостика. Он прошел все стадии подготовки КГП (костюм-грим-прическа – именно в таком порядке) и спешил в зал набора текста диктовать свои подводки на телесуфлер. Для него это был последний этап вычитки текста – проговорить его вслух, внести финальную правку.

Шарлен направилась в противоположную сторону, в просмотровый зал. Два ряда кресел в миниатюрном амфитеатре перед гигантским экраном. Родрик, главный редактор, и скрипт-редактор уже были здесь, ждали только ее. Шарлен села на свое обычное место, открыла ноутбук и поставила рядом кружку. У них оставался добрый час, чтобы один за другим пересмотреть все сюжеты выпуска в их окончательной версии и при необходимости запросить доработку. На этом этапе обычно речь шла о языковых правках, уточнении формулировок в комментарии, а иногда о сокращении или добавлении монтажных фрагментов, если имелся запасной материал. Время поджимало, поэтому кадры мелькали быстро. Журналисты приходили представить свой репортаж, выслушивали замечания, отвечали на вопросы Родрика – можно ли внести какие-то исправления и хватит ли отснятого материала – и так же быстро исчезали. Все они надеялись получить заветное ГКЭ – «готово к эфиру», а если нет – В2, В3, В4… по числу переделанных версий. Разворачивалась привычная гонка со временем.

Шарлен видела в своем компьютере, как сюжеты выпуска один за другим становятся зелеными по мере того, как Родрик их утверждает, в то время как третьи или четвертые версии последних материалов загружаются на сервер. Оранжевый цвет означал, что сюжет еще не готов. 19:41. Осталось четыре материала, помеченных оранжевым, то есть находящихся на доработке. Если не случится катастрофы, они успеют. Тем временем Поль Даки-Ферран вышел на съемочную площадку, собираясь быстро прорепетировать, и занял свое место.

Родрик нервничал из-за комментария, который казался ему недостаточно динамичным.

– Это Марго делала? Что на нее нашло? Она что, под транквилизаторами? Скукотища, никакого темпа!

В этот момент вошла запыхавшаяся Марго.

– Это не та версия, – сразу заявила она. – Я только что загрузила на сервер последнюю.

– Если с самого начала не звучит энергичнее, будешь читать из кабины, у меня больше нет времени на пересмотр, – предупредил Родрик.

Кабина была кошмаром для большинства журналистов – если не удавалось получить одобрение до начала новостей, им приходилось комментировать свой репортаж в прямом эфире во время выпуска. Запинаться нельзя, не попадать в картинку нельзя, ошибиться с интонацией нельзя – дубль всего один. У Родрика было напряженное, сосредоточенное лицо. Он кивнул, жестом приказав Шарлен перевести репортаж в зеленый статус. Готово к эфиру. Марго с облегчением вздохнула.

19:53.

– Пять минут до эфира! – крикнул голос с мостика.

Вечерний выпуск новостей на первом канале никогда не начинался ровно в восемь, а всегда на две минуты раньше. Один из способов опередить конкурентов, заставить телезрителей не опаздывать, если они не хотят пропустить начало и застрять на рекламе. Здесь никаких задержек не бывает, все идет в прямом эфире.

– Шарли? – спросил Родрик. Больше ничего говорить и не требовалось.

Шарлен проверила свой экран. Все было зеленым.

– Готово, – подтвердила она.

– Отлично. Поехали! – громко произнес Родрик – так, чтобы его слышали во всей студии. – Передаем в режиссерскую!

Шарлен закрыла ноутбук, взяла кружку, и они пересекли мостик. Небольшой коридор, ведущий ко входу на съемочную площадку, где находились Поль и камеры, теперь был перекрыт охранником-гигантом; провод наушника змеился у него по шее и уходил под воротник рубашки. Теперь на площадку новостей не мог попасть никто, кроме немногочисленных обладателей специальных пропусков, – дверь тоже была заблокирована. Мини-бункер в большом бункере главного бункера.

Все журналисты из производственной зоны собираются на мостике или в двух просмотровых залах, чтобы следить за выпуском новостей. Несмотря на то что их работа уже завершена, все равно никто не уходит – все остаются на разбор эфира. Родрик дает обратную связь – что прошло хорошо, а что нужно улучшить в следующий раз.

В режиссерской обстановка царила довольно странная – там мрачно и темно. Свет исходил только от множества мониторов, передающих изображение с каждой камеры, картинку со всех ракурсов и готовые к эфиру сюжеты. Консоли мерцали сотнями кнопок, и все это напоминало полутемный центр управления космическими полетами поздно ночью. Каждый человек за своим пультом точно знал, что нужно делать.

Режиссерская занимала три яруса. На первом режиссер с ассистенткой по монтажу заканчивал настройку, а оператор титров – тот, кто будет выводить подписи по ходу эфира, – перепроверял последние правки.

На втором ярусе Родрик с Даном (единственным помощником в тот вечер без Лорен) и Шарлен следили за ходом выпуска. Последний в этой цепочке – Симон, оператор вещания, – был готов подать сигнал.

И наконец, за ними располагалась вся производственная группа, которая управляла прямыми включениями и при необходимости исправляла технические огрехи.

Всего около дюжины человек, не считая сотрудников в прилегающем помещении, где работали со звуком, цветокоррекцией и светом.

19:55. Все на местах. Никакого стресса в этот вечер, ничто не нарушило работу, никаких неприятных сюрпризов, никаких экстренных новостей в последний момент. Без сложных переключений во время эфира между студией и удаленными корреспондентами, без приглашенных политиков, которых нужно контролировать, – самый обычный выпуск.

Только полнейшая концентрация и тишина, прерываемая негромкими голосами.

Директор информационной службы, главный босс редакции, Ирен Хачатурян, тихо вошла сбоку и скользнула тенью в глубину зала. Ее прозвали Белой Дамой из-за длинных седых волос, но главное – из-за способности появляться совершенно неожиданно и язвительными комментариями наводить на всех ужас. Похоже, ее боялись даже собственные морщины – туго натянутая кожа на худом лице поблескивала под массивной оправой темных очков. Говорила она мало, но ее слова били сильнее, чем хлопок паруса на ветру. Поговаривали, что она очень близка с Амели де Кастельнак, генеральным директором, действительно очень близка, может быть даже чересчур. Теперь она пришла проследить за последними нотами сложной партитуры.

На стене мониторов Шарлен увидела, как Поль Даки-Ферран выключил свой мобильник и положил его на небольшую консоль под столом, где хранил свои вещи. Оттуда он достал маленькое зеркальце и в последний раз убедился, что волосы лежат безупречно. Как и многие, кто работает перед камерами, Поль знал: запинку в комментарии ему легко простят, а вот изъяны во внешности – едва ли. Таково требование телезрителей – либо ты выглядишь безупречно, либо будь готов к оскорбительным замечаниям. В обществе, крайне озабоченном толерантностью к внешнему облику, все борются с дискриминацией и предрассудками, а вот на телевидении, как ни странно, эти взгляды пока не привились.

Шарлен нажала кнопку на пульте интеркома внутренней связи и открыла свой канал – на профессиональном жаргоне это означало, что она включила личный микрофон для прямой связи с ведущим через его наушник, крошечный динамик в ухе.

– Поль, не забудь, что мы поменяли местами второй и третий сюжеты и репортаж о Тулузе удлинили на десять секунд, так что нужно ускорить начало.

Зная, что за ним наблюдают со всех сторон, Поль просто показал большой палец, подтверждая, что все понял, – отвечать не требовалось.

– Минута до эфира! – крикнул кто-то в режиссерской.

Поль встал на стартовую позицию, отмеченную на полу пронумерованным кружком. На площадке таких отметок было около десятка, маленьких и поэтому незаметных для зрителей, но каждая из них указывала место, где журналист должен находиться во время своих перемещений по студии. Стартовая точка была неизменно одной и той же, остальные зависели от потребностей дня – для 3D-проекции, для гостя или специального обозревателя. Закончилась эпоха, когда весь выпуск вели, сидя перед камерой, – теперь нужно чередовать ракурсы, радовать глаз публики и, главное, избегать монотонности: упустишь внимание зрителя – он перескочит на другой канал.

Поль в последний раз поправил безупречно сидевший пиджак, бросил финальный взгляд на карточки (они нужны на случай поломки телесуфлера, но главное – придают уверенность, занимают руки), и внезапно, как только он внутренне собрался, появилась его фирменная улыбка восьмичасовых новостей. Идеально отработанная, едва заметная, именно такая, какая требовалась, чтобы успокоить и приветствовать зрителя. Улыбка, покорившая французов.

Узнаю моего Поля, произнесла Шарлен про себя.

– Тридцать секунд!

Шарлен, как было заведено, по дороге наполнила кружку водой из кулера, а сейчас сделала глоток – этот ритуал ее успокаивал – и теперь была готова давать указания Полю во время выпуска, в основном технические. В прямом эфире ведущий предоставлен самому себе, Поль оставался практически один на закрытой съемочной площадке. С ним были только прятавшаяся в углу оператор телесуфлера, которая обеспечивала прокрутку текста с нужной скоростью, и ее ассистент, на всякий пожарный случай, – именно он мог принести стакан воды или решить мелкую проблему, пока на экране идет репортаж. Кроме того, на другом конце студии за монитором следила невидимая за декорациями визажистка – удостоверялась, что между подводками ведущему не требуется подправить грим, – администратор площадки вел хронометраж, размещал гостей, переставлял декорации, а оператор управлял автоматизированными камерами, передвигавшимися на рельсах или висевшими на телескопических кронштейнах. Это совсем немного для площади в двести квадратных метров, где снимают новости для миллионов телезрителей. Поль, оказавшись под софитами, перед черными объективами, в окружении светодиодных стен, почти никого из присутствующих не видел. Шесть человек, запертых в студии, были ближе всех к французской телеаудитории.

Шарлен следила, чтобы Поль не чувствовал себя брошенным, – она была связующим звеном между ним и режиссерской. Его проводником, если потребуется. Но Поль оставался Полем, ему, с его опытом и хладнокровием, никто не нужен; время от времени он даже позволял себе импровизировать, отчего Белая Дама скрипела зубами – она обычно требовала от него дать обещание, что подобное не повторится. Но история повторялась. Поль единственный мог ей не подчиниться – его популярность была сильнее власти начальницы.

В режиссерской все взгляды были прикованы к стене экранов. Голоса сменяли друг друга:

– Десять секунд!

– Всем хорошего эфира, – сказал Родрик со второго яруса.

– Пять секунд. Три-две-одна…

– Внимание, пошла заставка!

И понеслось.

Эфир принадлежал им. Более шести миллионов человек подключились сейчас к их картинке, слушали их слова.

Укрывшись в своем бункере, они были неуязвимы.

Они были оком мира.

5

Знакомая заставка уже исчезла, и на главном экране появился Поль Даки-Ферран:

– Добрый вечер, приветствую всех вас! В новостях этого понедельника…