Прайм-тайм

– Ты будешь припоминать мне это каждый раз? – раздраженно спросила Шарлен.

Новое молчание.

– Шаша… – Когда мать ее так называла, это не предвещало ничего хорошего – значит, последуют откровения, упреки или драматические заявления. – Шаша, просто хочу напомнить, ты чуть не умерла.

И все пошло по новой.

– Шаша, ты пыталась покончить с собой.

2

А что, если просто все забыть? Или допустить, что человек способен на безрассудство? А если вообще простить? Она кипела от возмущения. Высказала матери все, что думает, и в ярости швырнула трубку.

Но очень скоро гнев уступил место грусти. Да, она облажалась. Однажды вечером рухнула в пропасть своих личных бед. И что с того? Это уже далеко позади!

Шарлен справилась со всем за два года, абсолютно со всем.

Все началось давно – с профессиональных разочарований, с окончательной утраты подростковой наивности и идеализма. В ее душе прорвалась первая плотина и словно затопила важную часть ее сознания. Она поняла, что журналистика совсем не то, что она рисовала себе в мечтах: между реальностью и поисками истины любой ценой (так она себе представляла) и воздействием на общество – ее собственным и профессии в целом – лежала целая бездна. Бесспорно, СМИ способствуют формированию общественного мнения – но в этом-то и вся беда!

Политизация и игра влияний, управлявшие этим грандиозным балаганом, не были результатом заговора, как можно предположить, – в действительности все оказалось намного коварнее, чем она воображала. СМИ принадлежали холдингам с миллиардными оборотами, чьи экономические, стратегические, а иногда и идеологические интересы подавляли любое стремление к справедливости и установки личной этики. Нет, Шарлен ничего не изменит в этом мире. Она будет лишь частью огромного механизма, на который невозможно воздействовать. В этом она никогда не обманывалась, еще студенткой готовилась к этому, но, конечно, не к такой непреодолимой инертности. И все-таки она надеялась стать каплей, которая точит этот камень; главное – начать, а там… видно будет.

Только вот это никого не интересовало.

Во всяком случае, точно не «массы» – большое число граждан, которые своими действиями и выбором могли бы что-то сдвинуть с мертвой точки. А если остается лишь горстка бунтарей и недовольных, где тогда проходит граница между сопротивлением системе и тиранией? И хотя Шарлен была уверена в обоснованности своих взглядов, имела ли она право навязывать их большинству? Я мыслю, следовательно я права? Декартовская формула на сталинский манер ради блага этих убогих кретинов, которые сами ни на что не способны, а значит, и в счет не шли? Где же тогда демократия, свобода воли? Выходит, генеральный директор «Медиаплекса» права, когда утверждает, что ее империя лишь отвечает на запросы народа. Именно народ голосует пультом, зависая на одном канале или проскакивая другой. Переключение каналов – это политический акт. Выражение наших потребностей, желаний, которые мы предъявляем. Несправедливо критиковать передачу за убогость дебатов или легковесность содержания, если у нее есть своя аудитория. Разве не сам народ проголосовал за то, чтобы таких передач было больше? Пока существует альтернативная программа, каждый волен смотреть то, что хочет, а рейтинги говорили сами за себя.

На своем уровне, в информационной сфере, Шарлен лицом к лицу сталкивалась с реальностью. Первые годы журналистской работы она преуспевала, создавая контент, отслеживая факты, находя нечто особенное – удачный ракурс, хорошего собеседника для интервью, правильный тон. Но то, что нравилось зрителям, было отвратительным. Бульварным. Именно этого требовала от нее редакция – всегда еще мрачнее, еще жестче.

Шарлен на это пожаловалась, и тогдашний главный редактор вызвал ее к себе в кабинет.

– Если тебе не нравится отвечать на запросы публики, меняй работу, Шарли, – холодно сказал он, глядя поверх своих очочков в металлической оправе. – И если попытаешься устроиться на другой канал, ничего не изменится – везде будет одно и то же. Знаешь почему? Потому что мы только реагируем на спрос.

– Это чушь, это редакционная политика, которую мы себе установили и могли бы изменить!

– Ах вот оно что? А почему, как тебе кажется, все новостные каналы занимают одну и ту же нишу? И кормят своих телезрителей одним и тем же типом новостей? Было бы так здорово выделиться среди конкурентов! И как это мы раньше не подумали об этом до тебя? – Он не спеша снял очки и, пристально глядя на нее, продолжил: – Это именно то, чего они от нас требуют. При помощи своих пультов люди приказывают нам накачать их дозой какой-то гнусности. А иначе знаешь, что они сделают? Они воспользуются своей властью, той, что у них в руках, и переключатся на другой канал, который дает им то, чего они жаждут.

– Ты циник…

– А ты наивная дурочка. Ну ладно. Назови мне хоть один новостной канал, который показывает хорошие новости, предлагает набор позитивных тем, поднимающих настроение, хоть один канал, где превалирует приятная, радостная информация? Хоть один – во всей стране. Ладно, так и быть, один канал во всей Европе! Вперед! Тебе известен такой чудо-канал? Нет? Потому что его нет в природе. И знаешь почему? Потому что это никого не интересует.

– Надо хотя бы сперва попробовать…

– Ты что, с луны свалилась, детка? Это уже все перепробовано, во всех видах, и держись крепко – у меня новость, от которой ты охренеешь: это вообще никак не работает. Никто не смотрит. Ни один человек. Люди переключаются на каналы, которые без передышки крутят трагедии и драмы. А знаешь почему? Потому что люди боятся. Эта чертова цивилизация живет в страхе. В страхе все потерять. Они боятся, что все вот-вот рухнет или просто у них самих дела пойдут хуже. А еще потому, что людям плохо. Так они подпитывают свой страх и внушают себе, что, если кому-то еще хуже, чем им, возможно, их собственные дела идут не так уж хреново. Наша работа – отвечать на запросы, которые люди нам посылают своими пультами. И затыкать дыры, пока все не рухнуло ко всем чертям.

Он снова надел очки и добавил, на сей раз снова повернувшись к экрану:

– И не думай, что я так говорю, чтобы успокоить свою совесть. Я часть системы, простой исполнитель и стараюсь работать как можно лучше. Обвинять нас в том, что мы торгуем чернухой, формируем общество, склонное к депрессии, можно, только если забыть, кто здесь командует, а ведь это как раз те, кто решает, смотреть нас или нет. Это они всем правят. Они приказывают. Переключить канал или остаться у экрана – вот где настоящая власть. И у французов она есть.

Шарлен долго не могла прийти в себя после его слов.

Неделю спустя главред снова ее вызвал:

– Отстраняю тебя от репортажей. Ты больше не в деле.

Шарлен даже не хватило сил возразить.

– Ты блестяще работаешь, Шарли, – добавил он. – Быстро соображаешь, находишь решения, на тебя можно положиться. Но репортажи с места происшествий – не твое. Заместителем я тебя тоже не возьму, у тебя нет понимания, что именно нужно выпускать в эфир. А вот выпускающий редактор – как тебе? С ростом аудитории и количества программ мне нужно расширить штат. Ты будешь даже не столько заниматься редактурой, сколько руководить командами. Работа в темпе прямого эфира как будто просто создана для тебя.

Такой важный пост в редакции новостного канала в ее возрасте – это назначение полностью поглотило ее на какое-то время, бешеный ритм не позволял задавать лишние вопросы. Она не забыла слова главного редактора, но находила для себя мелкие ежедневные компромиссы, делая вид, что по-прежнему во все это верит. Она повторяла себе, что, хотя им не удается сделать мир лучше, показать его богатства, по крайней мере то, что они делают, они делают хорошо, стараются информировать как можно полнее, быстрее и доходчивее, даже если иногда слишком зацикливаются на негативе.

Так она протянула год, потом внезапно умер отец, с которым они были очень близки. Инфаркт. Шок. Шарлен держалась, ушла с головой в работу, а через полгода обнаружила, что ее парень ей изменяет. «Тебя никогда нет дома, Шарли! Ты поздно приходишь, дома тоже вкалываешь, рано уезжаешь, мы вообще не трахаемся, так чему ты удивляешься?» Эта фраза никогда не выветрится у нее из головы.

Это была последняя капля в том океане, в котором она тонула, боясь себе в этом признаться.

Алкоголь. Много. Слишком много. Лекарства. Много. Слишком много.

Ее нашла консьержка, когда позвонили с работы, встревоженные отсутствием сотрудницы, которая никогда не опаздывала, не пропустила ни единого дня, даже если болела. Она была на волосок от смерти. И самое ужасное во всем этом – лежа на больничной койке, она не радовалась, что выжила. Тогда Шарлен отложила все дела, чтобы разобраться в себе. Кто она на самом деле? Чего хочет добиться в этом нестабильном обществе? Что чувствует? Две недели в доме отдыха, как деликатно называли это заведение, затем еще две в Альпах, в прекрасной долине. Чтобы восстановить силы. Чтобы найти ответы.

Правда заключалась в том, что у Шарлен их не было. Живешь не по списку очевидных истин. Шарлен принадлежала к тем людям, для которых они были не очевидны. Только сомнения.

Бесспорно, она была отличным профессионалом, и нескончаемая работа приносила ей облегчение. Там она была на своем месте. Пока что.

Она вернулась в кресло выпускающего редактора и стала делать то, что умела лучше всего: исполнять свои обязанности. Там она что-то собой представляла. Она быстро завоевала репутацию, и пять месяцев спустя, всего в тридцать лет, «Медиаплекс» взял ее на работу, причем сразу в элитное подразделение: выпуск новостей в 20:00 на «МД1».

А между тем она просто попыталась свести счеты с жизнью.

Уже два долгих года она занимала высокую должность в сверкающей башне, была частью «Цирка», – два с половиной года с момента ее неудавшейся попытки самоубийства. Она не переносила, когда мать заводила разговор о том периоде жизни. Потому что, по сути, это напоминало о ее жизненном фиаско.

Шарлен не знала, кто она такая, чего хочет, и, чтобы не задавать себе лишних вопросов, глушила себя работой.

И все же голос разума иногда нашептывал по вечерам, стоило опустить голову на подушку: настанет день, когда ты больше не сможешь выкручиваться.

Шарлен схватила рюкзак и достала хромированную таблетницу отца. В ней лежали ее таблетки ксанакса[5]. Не сейчас. Она успеет принять их до выпуска в 20:00, а сейчас разве что одну – просто приглушить тревогу, легко начать день.

Не слишком много думать о себе.

Завибрировал телефон. Лорен, вторая помощница главного редактора. Шарлен вздохнула, сглотнула слюну, прочитала ее сообщение и повернулась к Родрику:

– Лорен лежит пластом, подхватила ковид.

– Черт побери! Чую, денек будет веселым.

Он уже поворачивался к своему первому заму, Дану (настоящее имя Даниэль, старомодное имя, как он сам говорил, и, возможно, поэтому покрыл себя татуировками от шеи до кончиков пальцев – такое в редакции встречаешь крайне редко): нужно было распределить дополнительную нагрузку, но в этот момент с другого конца зала раздался знакомый голос:

– Надеюсь, что нет!

Вошел Поль Даки-Ферран в своем обычном дневном прикиде – льняные брюки и жилет. Он излучал такую харизму, что даже менялось освещение вокруг него: он словно притягивал к себе самые яркие лучи. Вот что значит быть убежденным, иногда не без зависти думала Шарлен.

Сообщение Лорен и появление звезды канала возымели положительный эффект – вывели ее из мрачных раздумий. В служебной почте скопилась куча писем. Ей было чем заняться, поэтому она сунула таблетницу в карман джинсов. Шарлен уже давно дала себе слово, что выбросит все лекарства, но никак не могла решиться. Может, наконец настал подходящий момент?

Поль хлопнул в ладоши, обращаясь ко всей «Арене звезд»:

– Пусть этот понедельник будет не хуже обычных, согласны? Тогда за работу!

И он дружески подмигнул Шарлен, прежде чем проследовать в свой кабинет.

3

Он весил семьдесят килограммов при росте метр восемьдесят пять, ни грамма лишнего веса, чемпион, созданный для высоких результатов, способный выдержать гораздо больше, чем многие обычные люди. Он не только внешне напоминал атлета – он обладал соответствующей психикой и невиданной стойкостью. И подготовкой, чтобы в любых обстоятельствах справляться с поставленными задачами. Только черная рубашка поло с эмблемой ГВНЖ[6] выдавала военную подготовку.

Однако в этой белой комнате, похожей на учебный класс, со столами и стульями, повернутыми к доске, именно покрасневшие глаза этого человека в черном поло привлекали внимание. Он сдерживал эмоции, не позволяя им выйти наружу.

– Произнеси это слово, Тонио, – раздался голос из глубины комнаты. – Давай.

Мужчина, который стоял, готовый расплакаться, прикусил губу, прежде чем выдавил из себя:

– Самоубийство.

– Ну вот.

В глубине зала встал мужчина постарше, лет сорока, такой же сухощавый и закаленный тренировками, очень худой, так что буквально выпирали кости, с узкими, но крепкими плечами и идеально прямой осанкой. Подполковник Фризбур проводил разбор полетов «на холодную голову» в качестве командира группы.

ГВНЖ, или спецназ, состояла в основном из трех подразделений, самым известным из которых было подразделение, занимавшееся противодействием террору, обезвреживанием вооруженных преступников, освобождением заложников, предотвращением массовых убийств, розыском преступников – всеми видами крайне опасных операций.

После каждой такой операции следовал немедленный разбор: по горячим следам обсуждали, что чувствовали, что прошло удачно, а что плохо, и фиксировали максимум информации для совещания, которое проходило через три-пять дней, когда напряжение спадало. Это и был разбор «на холодную голову» – момент откровенности, когда, отрешившись от личных амбиций, они должны были все разложить по полочкам, исправить, улучшить, пересмотреть операцию в целом. На таких совещаниях можно было в открытую высказать все, пусть даже самое неприятное. Цена, которую платили за то, чтобы оставаться на высоте.

На этот раз тема была не стратегической, а эмоциональной.

Подполковник Фризбур встал и подошел к доске, чтобы оказаться возле Тонио, глаза которого все еще были красными от слез.

– Ты действовал правильно, – сказал он ему. – Ни единой ошибки. Ты не мог действовать иначе, чтобы предотвратить то, что случилось. Парень хотел покончить с собой. Но у него не хватило мужества сделать это самому, поэтому он заставил тебя.

Тонио кивнул, но стиснул зубы.

– Я должен был обезвредить его, но не убивать, – с трудом выдавил он.

– Это работа переговорщиков, а не твоя, Тони, – сказал кто-то из группы, сидевшей перед ним.

В комнате было двадцать человек. Но Янис Амар принял это на свой счет.

Янис был опытным переговорщиком. И действительно, именно ему доводилось справляться с подобными кризисными ситуациями, когда предоставлялась такая возможность. Он хотел сразу же возразить, но в силу профессиональной привычки сдержался, чтобы оценить ситуацию. Обычно парни не так легко ломаются даже во время жестких разборов. Тонио делал то, на что осмеливались очень немногие оперативники: он ослаблял контроль, давал выход эмоциям. Большинство наглухо закрывались в своей скорлупе и переходили от одной операции к другой с хладнокровием, не уступавшим собранности и эффективности. Это не означало, что они не испытывали никаких эмоций, просто они научились держать их во внутренней зоне, недоступной для внешнего мира, – во всяком случае, не засвечивали их перед напарниками.

Им полезно увидеть, что один из них, и, главное, молодой боец, для которого это был первый смертельный выстрел, не смог сдержаться, подумал Янис. Это напомнит им, что они люди, а не машины.

Подполковник Фризбур властно взглянул на переговорщика, словно приказывая ему молчать, и ответил вместо него:

– Чтобы переговоры состоялись, нужно еще иметь возможность что-то произнести. А здесь вооруженный преступник открыл огонь, как только вы заняли позиции. Тонио, ты сделал то, что требовалось, чтобы не подвергать опасности ни себя, ни свою штурмовую группу. Янис, можешь объяснить им, как это называется?

– Suicide by cop, – ответил аджюдан Амар. – Это выражение пришло из Соединенных Штатов, где такая практика широко распространена. Люди, в девяноста пяти процентах случаев мужчины, не решаются убить себя сами, поэтому провоцируют полицию, чтобы добиться того, чего хотят. И когда они решительно на это настроены, они не оставляют никакой возможности для переговоров. Они не колеблясь стреляют в представителей правопорядка, случайные жертвы их вообще не волнуют, если это гарантирует, что их застрелят в ответ.

Янис знал, что повторяет то, что все уже слышали во время подготовки, но никогда не мешает напомнить, что существуют ситуации, когда вовремя выстрелить – это единственный выход, иначе пулю получишь либо ты сам, либо невинная жертва, которая ни о чем таком не просила.

Янис бросил взгляд на товарищей. На этом разборе присутствовала вся С3, третья бригада. Они находились на второй степени готовности, то есть были относительно свободны, никаких операций на сегодня не планировалось.

Спецназ функционировал по кодам, по аббревиатурам. Так было проще и быстрее.

Вторая степень готовности предназначалась для секции, которая находилась во втором эшелоне. Если где-то на территории возникала проблема, чрезвычайная ситуация, требующая вмешательства, бригада второй степени готовности должна была выехать менее чем через два часа, но она была резервной. При второй степени готовности бойцы в основном занимались заранее спланированными операциями – задержаниями, перехватом go-fast…[7]

В первой эшелоне находилась бригада первой степени готовности, которая была полностью экипирована, – она постоянно располагалась в Сатори, квартале Версаля, рядом с машинами, набитыми снаряжением. Бригада первой степени готовности должна была покинуть базу максимум через тридцать минут, если их поднимали по тревоге. Люди в форме green foliage[8] неброского зеленого цвета: бронежилет модульной конструкции, тяжелый шлем с баллистическим забралом, гранаты нескольких типов, взрывозащищенные рации и все снаряжение, необходимое для операций.

Четыре бригады таким образом сменяли друг друга, обеспечивая круглосуточное дежурство, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году.

Янис состоял в третьей бригаде. В спецназе он оказался одним из самых молодых – попал туда в двадцать четыре года, сразу после отбора. Настоящий ад на земле. Несколько недель нечеловеческих нагрузок, чтобы сломить тело и разум, чтобы не осталось ничего, кроме самой сути человека, его глубинной природы. Но и там инструкторы продолжали испытывать кандидатов, доводя до последнего предела, чтобы увидеть, что на самом деле представляет собой каждый.

К этому были готовы все жандармы, которые подавали заявление. Мотивированы, как никто другой. Обычно это была детская мечта – попасть в элиту элит. Годы физической и психологической закалки для формирования необходимых навыков: они приходили на отбор с решимостью воинов. Одна неделя для первичного отсева. И тех, кого отобрали, ожидали три самых страшных месяца в их жизни – базовая подготовка. Инструкторам уже не приходилось отсеивать претендентов: те уходили сами по мере того, как не выдерживало их тело или психика. Оставались только самые несгибаемые, в лучшем случае пять процентов кандидатов. Они подписывали контракт на долгую годичную стажировку.

Янис прошел через все это. И ничего не забыл. Но главное не испытания и даже не боль: он научился там солидарности. Без нее невозможно ничего добиться. После стажировки оставалась уверенность только в одном: ты мог рассчитывать на каждого из тех, кто прошел с тобой через эту голгофу. И большинство из них еще сегодня служили здесь, рядом с ним, в одной из бригад. Теперь они были единым целым.

Сперва нужно было пройти интеграцию, а потом начиналась жизнь спецназовца. И ты становился другим. Всегда готовым. Готовым ко всему. Обученным реагировать на любую ситуацию. Спецназ – единственное элитное подразделение, которое теряло больше людей на тренировках, чем в реальных операциях. Но ради результатов, которые соответствовали его репутации. Их девиз «Во имя жизни!» – это не просто красивые слова: как жизни других, так и своей собственной, которую отдавали на служение спецназу.

Янис имел семь лет выслуги, он уже не был новичком. Он пережил практически все, что случается в их ремесле, от самого страшного до самого трогательного. У него не было никаких дипломов по психологии, но его буквально завораживала работа национальной ячейки переговоров спецназа. Настолько, что ему захотелось подать заявление и перейти туда. И все складывалось удачно, поскольку каждый переговорщик обязан был пройти через оперативное подразделение, чтобы приобрести необходимую тактическую подготовку и понимать положение бойцов на местности в реальном времени.

Здесь все было не так, как в американских фильмах, где переговорщик появляется один, после копов, и работает независимо, словно они относятся к конкурирующим ведомствам, преследующим разные цели. Наоборот. Каждая бригада имела кризисных переговорщиков, интегрированных в группы захвата. Если требовалось силовое вмешательство, переговоры могли возобновиться в любой момент, вестись прямо с передовой – все возможности оставались открыты. Бойцы спецназа могли нейтрализовать противника, но давали ему шанс до последней секунды участвовать в переговорах. Посвящали себя Жизни – пусть даже жизни врага.

Именно эта двойная роль и привлекла Яниса-интеллектуала, для которого пройти несколько триатлонов подряд было не сложнее, чем для других – пропустить полдюжины кружек пива.

Конечно, повседневная жизнь в группе была совсем непростой, но самые серьезные испытания выпадали на долю их близких. Когда Янис отправлялся на операцию, он не имел права говорить жене, куда едет. Из соображений безопасности. Чаще всего она вычисляла сама, не выключая канал новостей, и состыковывала эсэмэску, которую он отправлял ей двумя часами раньше (обычно просто: «Уезжаем на операцию, сообщу, когда вернусь, целую, малыш»), с кадрами, которые внезапно начинали мелькать на экране с победоносной бегущей строкой внизу: «Группа быстрого реагирования прибыла на место». Это изматывало. Особенно когда доходило до применения силы. Перестрелки. Ранения, а то и хуже. В таких случаях семьи обменивались сообщениями в своем чате в «Вотсапе», чаще всего привычным: «У кого-нибудь есть новости?»

Жене Яниса больше подошло бы определение «будущая бывшая жена». Джой сломалась. Она поставила ему ультиматум, прижимая к груди годовалого ребенка. Либо она, либо группа.

Невозможный выбор для молодого аджюдана. Удар под дых. Янис рос гиперактивным подростком. Его дисциплинировал спорт. Спорт и чтение газет. Он вырос в густонаселенном районе в департаменте Валь-д’Уаз, похожем на многие другие – не слишком неблагополучном, но и не самом спокойном. Нужно было отстоять свою территорию, заставить себя уважать, разруливать мелкие разборки… Янис не всегда водился с хорошей компанией. Учился с трудом – сидеть часами на стуле и слушать было не для него, ему было необходимо разряжаться по несколько часов на дню, сжигать тысячи калорий, прежде чем он наконец успокаивался. Поэтому в итоге он всегда выкидывал какую-нибудь глупость или просто прогуливал уроки и болтался там, где не следовало. Он несколько раз едва не загремел за решетку и попал в это элитное подразделение с суровой дисциплиной только благодаря Жеро и Али.

Социальный работник и дедушка спасли его.

Первый приобщил его к боксу, потом к велосипеду. Чтобы сбрасывать лишнюю энергию. А его дед Али, марокканец, приехавший во Францию в семидесятые годы с намерением предложить эффективную и дешевую рабочую силу, всегда был одержим желанием, чтобы его дети и внуки выросли достойными и воспитанными людьми, разбирающимися в мировой политике. Поэтому он требовал, чтобы Янис каждый день читал газету. Иначе ему не разрешалось навещать деда. А визиты к дедушке были для мальчика настоящим праздником: он обожал смотреть, как тот курит кальян, слушать его рассказы о жизни, о Марокко и всякие другие истории, которые тот постоянно придумывал, потому что был непревзойденным рассказчиком. Но сначала Янис должен был доложить ему о том, что пишут сегодняшние газеты. Старик не умел читать, тем более по-французски, и рассчитывал, что внук будет транслировать ему мировые новости. Янис сопротивлялся, считая это занятие бессмысленным, – зачем тратить время на чтение, когда есть телевизор, где все новости расскажут за пять минут… Но Али объяснил ему, что это не обсуждается. Пришлось уступить. Дед повторял, что газета – это врата к самостоятельному мышлению и что нелегкий процесс чтения закрепляет информацию в мозгу гораздо лучше, чем рассеянное слушание. Он хотел, чтобы Янис познавал мир, получил образование – все то, чего сам он не смог добиться в юности.